Текст книги "Дом на мысе Полумесяц. Книга вторая. Накануне грозы (ЛП)"

Автор книги: Билл Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Внимание Пойнтона привлекло одно имя в самом низу страницы.

– Миссис Наоми Флеминг, – прочел он вслух. – Попалась, – выдохнул он. – Неудивительно, что вы тряслись от страха, миссис Флеминг.

Глава девятнадцатая

Финансовое положение Саймона Джонса и его семьи позволяло не экономить на отпуске. Каждое лето на долгие школьные каникулы семейство отправлялось на побережье. Хотя пару раз они ездили в западный пригород Моркама, любимым местом отдыха все-таки оставался Скарборо. Каждый год они отправлялись туда в середине июля и останавливались в комфортабельной гостинице на противоположном от дома Каугиллов конце мыса Полумесяца. В начале сентября Саймон оплачивал счет и сразу же бронировал гостиницу на тот же период в следующем году.

В эти кажущиеся бесконечными жаркие солнечные летние недели семья наслаждалась многочисленными курортными радостями. Больше всего им нравилось целые дни проводить на пляже. Сколько счастливых часов они провели на широком и гладком песчаном берегу Южного залива в компании Рэйчел Каугилл и ее детей!

Билли Каугилл проявлял недюжинные способности в крикете. Он был талантливым бэтсменом и в этом отношении грозился переплюнуть своего брата Марка и даже отца, о чьих прежних рекордах в Скарборо до сих пор ходили легенды. Билли же отличался особым талантом, каким не могли похвастаться другие члены его семьи: высокий, с длинными тонкими пальцами, цепко державшими продолговатый крикетный мяч с продольным швом, он превосходно бросал крученые мячи.

К семейным матчам нередко присоединялись другие отдыхающие, которых хозяйки гостиниц Скарборо прозвали «недельками». А все потому, что эти туристы из Западного Райдинга в ответ на вопрос, надолго ли они приехали, обычно отвечали: «Да на недельку».

А на выходные семейство выбиралось в более спокойные курортные городки вроде Уитби, Сандсенда, Ранзвик-Бэя, на залив Робина Гуда; тогда Саймон мог их сопровождать. На неделе он и его кузен и коллега Сонни каждый день ездили в брэдфордскую контору на пригородных поездах, которые в народе называли «фабричными».

Летом 1934 года Джонсы отправились в отпуск без Джошуа: тот вынужден был остаться в Брэдфорде. Он сдал выпускные экзамены и закончил университет, но решил поступить в аспирантуру. По мнению его научных руководителей, ему ничего не стоило получить докторскую степень по современным языкам.

– Мне нужно подумать, – сказал Джош Саймону и Наоми, – да и староват я уже для песочных замков.

– Ты просто не хочешь все лето позорно проигрывать кузенам в крикет на пляже, – поддразнил его Саймон.

Джош усмехнулся.

– Ты прав, – признался он, – куда мне до них. Марк – отличный игрок, но Билли еще лучше. У него талант. Уверен, он еще сыграет за сборную Йоркшира, а может, и Англии.

– А ты знал, что Сонни приглашали играть за сборную округа до войны? – спросил Саймон.

– Серьезно? Теперь понятно, откуда у мальчиков талант. Это дядя Сонни тебе сказал?

– Нет, он слишком скромный. Тетя Ханна сказала.

– Ах, материнская гордость, – ответил Джошуа и лукаво взглянул на собственную мать, – страшная вещь! Но на самом деле я хочу остаться потому, что, если все-таки решу вернуться в университет, мне надо готовиться. И даже перспектива быть побежденным двумя превосходными бэтсменами меня не соблазнит.

– Но ты же не будешь учиться все лето? – спросила Наоми.

– Не бойся, мам, – с улыбкой ответил Джош. – Веселью тоже найдется время: меня уже пригласили на несколько шикарных вечеринок. Джонни Картрайт из колледжа устраивает пирушку на целых два дня. Ради такого случая родители даже установили шатер на лужайке и наняли джаз-банд.

– Не понимаю, как вы можете слушать эту ужасную какофонию, – пробурчал Саймон.

– Не все выросли на Гилберте и Салливане и Франце Легаре^[14], пап, – ответил Джош. – И «Выйди поскорее в сад, Мод»^[15] давно уже не хит!

* * *

Развлекательная программа на вечеринке Джонни Картрайта покорила гостей. То была эпоха биг-бендов, песен из бродвейских шоу и недавно ставших популярными киномюзиклов. Оркестранты сыграли подборку самых известных хитов: от «Одиночества» Дюка Эллингтона до «Все средства хороши» Коула Портера. Были и менее классические номера – «Полька пивной бочки» и «Отвези меня в одинокую прерию», но слушать их и танцевать под них было не менее весело, как и под песню Кэба Кэллоуэя с незабываемым названием «Попрошайка Минни». Несмотря на музыкальное сопровождение и несомненный талант исполнителей, кое-кто из гостей не мог сполна насладиться репертуаром. Джессике Танниклифф на вечеринке было скучно, и она не знала, куда себя деть. Ей хотелось завести новый роман и ощутить сопутствующие этому волнение и дрожь, но, обозрев присутствующих на вечеринке мужчин, она не увидела никого, кто вызвал бы у нее малейшее влечение, кроме одного-двух, однако те, судя по всему, пришли со спутницами.

Вдруг оркестр заиграл незабываемую классику – песню Коула Портера «Ночью и днем», – и толпа на танцполе на миг расступилась. Джессика увидела вдалеке юношу примерно своего возраста. Она залюбовалась его атлетическим сложением, но потом он повернулся и посмотрел на нее через танцпол; тогда она увидела, что он ослепительно хорош собой. Она-то думала, такие красавцы встречаются лишь на страницах любовных романов. Глядя на юношу, Джессика ощутила знакомое волнение и поняла, что просто обязана с ним познакомиться. То была если и не любовь с первого взгляда, которой, возможно, в мире вовсе не существовало, то страсть с первого взгляда. Джессика стала искать хозяина вечеринки, чтобы тот их познакомил.

Джонни Картрайт быстро устроил знакомство, а дальше события развивались с молниеносной скоростью. Всю ночь молодые люди вместе протанцевали и вместе съели предоставленный Джонни похмельный завтрак. Уже во вторник на следующей неделе поужинали в квартире Джессики. И в ту же ночь стали любовниками. Три недели они не разлучались. Джессика, отнюдь не новичок в плотских утехах, впервые безнадежно и бесповоротно влюбилась.

Они проводили вместе каждую ночь и уже не могли жить друг без друга. А потом однажды в субботу в середине августа решили прогуляться в парке Мэннингем. Пошел дождь с тяжелыми крупными каплями, за которым обычно следует гроза.

– Вернемся в квартиру, – сказала Джессика, когда первые капли упали на землю.

– Нет, – ответил он. – Пойдем в дом моих родителей. Он ближе.

В родительском особняке они не стали восхищаться мебелью и интерьером. Шторм, бушевавший снаружи, не уступал их страсти. Прошло много часов; в мягком свете раннего вечера Джессика любовалась своим спящим любовником. Теплые лучи нежности растекались внутри нее, когда она вспоминала о своем бурном прошлом и сравнивала его с безмятежными водами, в которых, как ей казалось, она сейчас плыла. Джессика включила лампу на прикроватной тумбочке и оглядела комнату, на которую в пылу страсти не обратила внимания. И увидела фотографию на комоде. Не веря своим глазам, она уставилась на снимок, затем села в кровати и вгляделась в портрет; простыня соскользнула с ее обнаженных плеч.

Она растрясла своего возлюбленного и разбудила его. Тот сел, с трудом разлепив сонные глаза, а она спросила:

– Кто это? На фотографии?

Он проследил за ее пальцем, по-прежнему толком не проснувшись.

– О, это мой отец, – спокойно ответил он.

Волна тошноты поднялась со дна ее желудка; горло обожгла горячая желчь.

– Но разве твой отец – не Саймон Джонс?

– Нет. Хотя я зову его отцом, он усыновил меня, когда мне было шесть или семь лет. А своего настоящего отца, Джесси, я никогда не знал.

Поскольку все в доме было ей незнакомо, Джессика с трудом отыскала ванную, где ее немедленно вывернуло наизнанку.

Последовавший разговор был кратким и односторонним. Джессика, белая как мел и сотрясаемая дрожью, отказалась отвечать на вопросы Джошуа и словно не слышала его мольбы и уговоры. Она оделась, молча повернулась к нему спиной и вышла – почти выбежала – из здания. В течение следующих трех недель Джош завалил ее письмами и звонками, много раз являлся к ней в квартиру, но так и не смог ее увидеть. Предвидя подобное развитие событий, Джессика избежала встречи, уехав из Брэдфорда и поселившись в одинокой роскоши большого лондонского отеля: там она могла не сомневаться, что Джош ее не найдет.

Глава двадцатая

В начале сентября, осознав бесполезность своих попыток, несчастный растерянный Джошуа отправился в Скарборо, где отдыхали его родители с младшими детьми, чтобы провести с ними оставшиеся несколько дней каникул. О случившемся в Брэдфорде он им рассказывать не стал; сказал лишь, что в университет решил не возвращаться. Наоми спокойно восприняла его заявление и допытываться не стала. А вот Саймон выяснил все, что Джош смог или захотел ему рассказать.

– Значит, продолжать обучение ты не планируешь; чем же хочешь заниматься? – спросил Саймон.

– Пока не знаю. Думал, для начала съездить в Европу на языковую практику.

Джонс пристально посмотрел на пасынка.

– Дело в девчонке, да?

– Ты о чем, пап? – Джош испугался, что отчим так быстро его раскусил.

– Такая внезапная перемена планов может быть связана только с девчонкой; или она разбила тебе сердце, или ты ей, – заявил Саймон.

– Ты знаешь это по личному опыту или начал писать заметки для женских журналов? – Джош еле удержался от сарказма.

– Не начал и опыта такого не имею. Я был слишком занят в свое время, уворачивался от пуль на войне, и до того, как встретил твою маму, у меня даже девушки не было. Но я хорошо тебя знаю. Когда мы уехали из Брэдфорда, ты был бодр и весел и хотел поступить в аспирантуру, а теперь вдруг ни с того ни с сего передумал. Ходишь букой. Срываешься на всех, кто тебя о чем-то спрашивает, на сестер не обращаешь внимания. Витаешь в облаках, а стоит нам с мамой спросить тебя о чем-то личном, слетаешь с катушек. По правде говоря, ты ведешь себя как осел, Джош, а это так на тебя не похоже. Что-то явно случилось. И если дело не в девчонке, то в чем?

Джошу стало совестно.

– Прости, пап. Я не хотел так себя вести. Просто у нас все было так хорошо… мы идеально подходили друг другу. Мне так казалось. Я-то думал, что встретил настоящую любовь, как у вас с мамой, а она взяла и порвала со мной без предупреждения и без объяснений. Просто ушла. Теперь все кончено, а я не понимаю почему. На письма она не отвечает, к телефону не подходит, дверь не открывает. Как будто все, что было между нами, ничего для нее не значило. Я обещаю исправиться, но не сердись, прошу; еще не хватало, чтобы вы на меня обижались.

Саймон обнял его, и Джош расплакался.

– Я знаю, что тебе нужно, сынок. Стаканчик пива или новая подружка; она-то тебя утешит.

– Пап, – запротестовал Джош, ужаснувшись словам Саймона и рассмеявшись, несмотря на свою беду.

– Ну не зря же говорят: клин клином вышибают.

* * *

Примерно в то же время, когда Джошуа вернулся в Брэдфорд, у Джессики возникли неприятные подозрения. Она заметила, что в конце августа кое-что, что должно было случиться, не случилось. Джессика влюбилась в первый раз и забыла про обычные меры предосторожности. А через месяц поняла, что ей не повезло. Она забеременела от сводного брата. Нехотя, в смятении чувств и с путаницей в мыслях она вернулась в Йоркшир. Лондон был идеальным местом для тех, кто хотел спрятаться, но Джессика там никого не знала. В Брэдфорде она заперлась в квартире и просмотрела накопившуюся за время ее отсутствия корреспонденцию.

В расстроенных чувствах она прочла письма от Джоша, пронизанные обидой. Ему было больно, она это знала, но также знала, что никогда не сможет объяснить причину своих действий. Как ни странно, сильнее всего ее ранила последняя, самая короткая его записка, написанная всего несколько дней назад.

Теперь я понимаю, что между нами все кончено, хотя по-прежнему не знаю, чем я тебя обидел. Но я понял, что ты больше не хочешь меня видеть. Что ж, хорошо, не стану больше тебе досаждать. Ты больше никогда обо мне не услышишь. Джошуа.

На миг забыв о своих бедах, Джессика зарыдала.

– Ох, Джош, мой бедный, бедный дорогой Джош, – причитала она.

Ей понадобилось позвонить четырем подругам, прежде чем она раздобыла нужную информацию. Естественно, никто из девушек не поверил, что она спрашивала «для знакомой». Диктуя нужное имя и адрес, четвертая подруга проговорила:

– Ты не волнуйся, все будет хорошо; эта женщина о тебе позаботится. Пару лет назад она помогла моей знакомой; с тобой ничего не случится.

Джессика вспомнила, что пару лет назад у этой самой подруги был роман с женатым мужчиной намного ее старше, и, естественно, тоже не поверила, что речь о «знакомой».

Недалеко от центра Лидса располагались ряды переулочков, застроенных низкоэтажными, уродливыми и по большей части ветхими типовыми домами. Их построили в девятнадцатом веке как дешевое жилье для растущего числа рабочих близлежащих заводов тяжелой промышленности, и, хотя дома простояли не так долго, они обветшали настолько, что превратились в трущобы и были готовы пойти под снос.

Нужный Джессике дом был как раз одним из таких. Невзрачный и обшарпанный, как и другие, он напомнил ей убогий приют, куда ее вынужденно отправили всего несколько лет назад. Ожидая в коридоре, она проявила чудеса самообладания, чтобы не развернуться и не сбежать из этого гнетущего и противного места.

Встретившей ее женщине было около пятидесяти пяти лет, а ее платье и внешность полностью соответствовали окружающей обстановке. На ней были тапки с дырой, из которой выглядывал большой палец ноги. Чулки в затяжках гармошкой собрались на щиколотках. Поверх бесформенной твидовой юбки и грязно-серой блузки, некогда бывшей белой, красовался фартук, сплошь покрытый пятнами. Волосы женщина убрала под платок, как у всех женщин в этом районе. Увидев гостью, она невесело улыбнулась, обнажив неровные, желтые от табака зубы. Удивительно, как ей удалось при этом не уронить свисавшую с нижней губы сигарету, наполовину состоявшую из пепла, который грозил упасть на истертый половичок на полу прихожей, добавив грязи к и без того толстому ее слою.

– Вы на девять утра? – спросила она сиплым грубым фальцетом.

– Да, я…

– Имени не называй, крошка, – прерывала ее женщина. – Твое мне знать ни к чему, и своего не скажу. Деньги принесла?

– Да, все здесь, как вы сказали. – Джессика порылась в сумочке и достала конверт.

Женщина выхватила конверт у нее из рук, открыла его и увидела стопку больших белых пятифунтовых банкнот. Она медленно их пересчитала, довольно покачивая головой. Пепел так и не упал. Свернув банкноты в трубочку, женщина отнюдь не эротичным движением задрала юбку и заткнула деньги за подвязку.

– Что ж, крошка, пойдем со мной и покончим с твоей бедой.

Она повернулась и заковыляла по коридору. Этот поворот тела стал последней каплей: полоска пепла отвалилась и, кружась, упала на пол, оставляя за собой серый след, как от сгоревшей кометы.

Медленно, на деревянных ногах, Джессика пошла за женщиной навстречу неминуемому.

А через четыре дня, заходя в лавку на своей улице, Джессика упала на тротуаре. Добрые люди отвезли ее в больницу; она была без сознания и истекала кровью. Осложнения после неудачного аборта были столь серьезными, что врачи долго не знали, выживет ли она.

Через четыре недели ей разрешили выписаться. Перед выпиской у нее состоялся весьма неудобный разговор с лечащим гинекологом.

– Что ж, девушка, – сурово сказал он, – вам очень повезло. Могли бы и умереть. Вам также повезло, что о случившемся не доложили в полицию. Полагаю, у вас была веская причина пойти на такое отчаянное дело. – Врач выставил ладонь, когда она попыталась объясниться. – Только ничего мне не рассказывайте; я не хочу знать. Боюсь, вам не повезло в одном. Мясник, который вам «помог», – уничтожающим тоном проговорил доктор, – причинил столько вреда вашим внутренним органам, что вы вряд ли когда-нибудь сможете иметь детей. Я мог бы потребовать сообщить имя и адрес того, кто совершил столь преступное действие, но, полагаю, вы будете молчать как рыба. Поэтому ступайте и впредь постарайтесь бережнее относиться к своему храму, телу, которое дано вам Господом. – Он коротко кивнул, показывая, что разговор окончен.

Пристыженная и обиженная, Джессика медленно повернулась и вышла из кабинета.

После выхода из больницы Джессика более двух месяцев просидела, запершись в квартире. Она не принимала гостей и не выходила, кроме как за самым необходимым, например за продуктами. Иногда по несколько дней подряд лежала в кровати и даже не одевалась. Ее обуревали ужасные скачки настроения, приводившие ее в недоумение; она не понимала, что ее организм по-прежнему думал, что она беременна. Постепенно ее здоровье шло на поправку, и Джессика начала задумываться о будущем. Ее отношение к жизни изменилось, и это приводило ее в растерянность. Похоже, необузданная, избалованная, богатая и беспечная девчонка, какой она прежде была, после случившегося куда-то делась. Она знала, что ей нужно новое направление в жизни, цель помимо бесконечной погони за удовольствиями. Единственная жажда, терзавшая ее теперь, была жаждой перемен; единственная тяга – тяга к новым горизонтам.

Наступил 1935 год, и Джессика начала претворять свои планы в жизнь. Она выставила на продажу свою квартиру и стала подыскивать подходящее жилье в Лондоне. Вскоре нашла то, и сделала последние приготовления перед началом новой жизни. Накануне отъезда из Брэдфорда она никому не сообщила о своем решении, кроме бывшего опекуна Майкла Хэйга. Несмотря на ссору с Конни, Джессика была благодарна им с Майклом за то, что те приютили ее и пустили в семью после смерти матери.

Майкл, который всегда симпатизировал Джессике, одобрил ее план с одной оговоркой.

– Но чем ты планируешь заниматься в Лондоне? Ты очень богатая молодая женщина; не хочется, чтобы ты растратила свою жизнь и промотала деньги.

К изумлению Майкла, Джессика ответила:

– Я планирую продолжить образование. Я поступила в платный колледж. А когда закончу его, найду работу. Как знать, может, я еще устроюсь к вам секретаршей, – в шутку добавила она.

Майкл улыбнулся.

– Джессика, можешь начинать работать хоть завтра.

Они рассмеялись. Все еще улыбаясь, Джессика вышла из конторы на Мэнор-роу и направилась на станцию.

Глава двадцать первая

Джонсы наконец вернулись в Брэдфорд, и жизнь пошла своим чередом. Саймон вышел на работу, дети вернулись в школу, Джошуа уехал в Шотландию бродить по горам с приятелями из колледжа, а Наоми засела в постирочной, где ее ждала куча стирки и глажки, накопившейся после долгих каникул. Этим она и занималась, когда в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина примерно ее возраста, высокий, благородной наружности.

– Миссис Джонс? – спросил он.

Наоми кивнула.

– Добрый день, миссис Джонс. Меня зовут Идрит Пойнтон. Я работаю на правительство ее величества. Думаю, вы можете нам помочь.

Наоми ощутила легкую тревогу.

– Не понимаю, чем могу быть полезна.

– Давайте не на пороге. Дело конфиденциальное. На самом деле нам можете быть полезны не столько вы, сколько ваш необыкновенно одаренный сын.

– Джош? – растерянно спросила Наоми. – Но как он может помочь правительству?

Пойнтон жестом показал, что хотел бы зайти в дом. Наоми впустила его, а легкая тревога сменилась сильной.

Она проводила его в гостиную и пригласила сесть, а после повторила свой вопрос:

– И как же Джош может вам помочь?

– Мой отдел, – пояснил Идрит, осторожно подбирая слова, – отвечает за сбор и анализ зарубежных данных, в особенности данных из Европы. Мы ищем хороших осведомителей, тех, кто мог бы смешаться с местным населением, не вызывая подозрений. Увы, среди англичан нечасто встречаются люди, владеющие иностранными языками на нужном нам уровне, поэтому человек со способностями юного Джошуа стал бы для нас бесценным приобретением. Не вдаваясь в подробности, миссис Джонс, я надеюсь, что вы используете свой дар убеждения и сумеете уговорить юного Джошуа выполнить для нас несколько небольших поручений в Европе.

Тут тревога Наоми сменилась леденящим страхом. Пытаясь говорить спокойным тоном, она спросила:

– А почему вы думаете, что я захочу использовать свой, как вы его называете, «дар убеждения»? Джош сам решает, чем ему заниматься.

– Безусловно, но вы как мать могли бы повлиять на него, вам не кажется? – Под внешней любезностью Пойнтона чувствовалась стальная твердость.

– Пожалуй. Но зачем это мне? – не унималась Наоми.

– Скажем так: это в наших общих интересах. – Пойнтон говорил нейтральным тоном, его слова были безобидны, но в каждом слоге ощущалась скрытая угроза. – Мой отдел получит в свое распоряжение одаренного и чрезвычайно умного молодого сотрудника. У Джошуа будет интересная высокооплачиваемая работа, он сможет путешествовать по Европе и практиковаться в языках, которыми и так прекрасно владеет. Разве не об этом мечтает юноша, пока не связанный никакими обязательствами? Что до вас, миссис Джонс… – Пойнтон сделал паузу.

– Да-да, – встряла Наоми, – что до меня? Мне-то что с этого?

– Вы избавитесь от страха, который довлел над вами последние двадцать лет, миссис Джонс. Или стоит называть вас Хильдегард? – Акцентируя последние слова, Пойнтон наклонился вперед. – Позвольте объясниться: я вам не угрожаю. Мы так не работаем; кроме того, я даже не знаю, чем вам можно пригрозить. Насколько я понимаю, в нашей стране вы не совершили никакого преступления, кроме небольшого мошенничества с вашей поддельной личностью. Поддельные документы – не преступление, так, ерунда. Да, если все раскроется, последует неприятная шумиха, но, поверьте, никто ничего не узнает. Лишь два человека в курсе, кто вы на самом деле, – я и мой помощник, а мы никому ничего не скажем. – Пойнтон улыбнулся. – Наша работа – хранить тайны, а не выбалтывать их.

Тут к разговору присоединился Саймон, прибежавший домой с работы после того, как жена успела позвонить ему на грани истерики.

– Значит, вы шпион? – спросил он Пойнтона.

Тот недовольно поморщился.

– Мне больше нравится описывать наш род деятельности фразой «разведывательный сбор данных». Мы собираем и анализируем информацию; в соответствии с этим формируется государственная стратегия. Мы не делаем ничего из того, что сочиняют падкие на сенсации газетчики или авторы шпионских романов. Наши агенты не нарушают законы стран, где работают, не подкупают и не шантажируют местных чиновников. Хотите – верьте, хотите – нет, но наша работа по большей части – скучный, унылый, рутинный сбор статистики.

Саймон и Наоми вдруг поняли, что симпатизируют Пойнтону, хотя тот должен был вызывать у них страх и ненависть. Под действием его обаяния и заверений они расслабились и прониклись к нему доверием. Что еще раз доказывало, каким хорошим актером и превосходным лжецом был Пойнтон.

– От вас мне нужно лишь одно, – продолжал он, – помогите убедить Джошуа, что карьера в нашем отделе ему подходит. Как я уже говорил, работа неплохо оплачивается; гораздо лучше, чем работа в любой индустрии. Он сможет путешествовать, а ребята его возраста отдали бы правую руку за такой шанс; отдел оплатит все его дорожные и личные расходы. Что скажете?

Сомнения Наоми отобразились на ее лице.

Но Идрит Пойнтон недаром считался лучшим в своей профессии.

– Понимаю, как сложно вам будет расстаться с Джошуа, особенно после многолетних тягот, когда вы с ним были совсем одни, и учитывая, что раньше вы никогда не разлучались.

Наоми смягчилась, решив, что Пойнтон ее понимает. Он словно озвучил ее мысли. Она согласно кивнула.

– Уверяю вас, за рубежом Джошуа будет устроен лучше большинства молодых людей, работающих за границей; у него будет дипломатическая неприкосновенность, то есть, случись любая неприятность, правительство Великобритании возьмет его под защиту.

– Почему вы так хотите, чтобы именно Джош на вас работал? – спросил Саймон.

– Хороший вопрос, – ответил Пойнтон. – В силу нашей деятельности мы не можем набирать сотрудников в открытую, по объявлению, как большинство обычных компаний в других отраслях набирают людей других профессий. На бумаге нашего отдела вообще не существует. Мы не учтены в статистике, и нас, естественно, нет в телефонной книге. – Он горько улыбнулся. – Поскольку обычные методы найма нам закрыты, приходится полагаться на личные рекомендации.

– И на чьи же рекомендации вы полагались, когда решили нанять Джоша? – поинтересовался Саймон.

– О, декана университета, преподавателей и так далее.

– Но почему именно Джош? – спросила Наоми. – Неужели мало квалифицированных лингвистов?

– Таких одаренных, как Джош, можно пересчитать по пальцам, поверьте, – сказал Пойнтон, называя Джоша привычным семье кратким именем. – Но одного знания языков недостаточно. Для этой работы нужны и другие качества. Посылая человека за границу, мы рассчитываем, что он будет докладывать не только голые факты. Нам нужен комментарий, личное мнение, наблюдения о настроениях местных, политических тенденциях и так далее. Чтобы наше правительство сумело вовремя отреагировать на зарубежные события, мы должны предвосхитить их, догадаться, что должно случиться. Нам же сообщили, что у Джоша острый аналитический ум, что он быстро и точно считывает ситуацию и складывает отдельные элементы в общую картину, приходя к логичному выводу. Поверьте, Джош – редкая находка и очень талантливый юноша, идеально подходящий для нашей работы.

Саймон наконец решился.

– Думаю, Джошу будет полезен такой опыт, – сказал он Наоми. – Он и так думал ехать в Европу, а после недавнего разочарования ему нужна новая цель в жизни, новое занятие. – Он заметил вопросительный взгляд на лице Пойнтона. – Его бросила девушка, – объяснил Саймон. – Пусть лучше у него будет миссия, чем он отправится просто болтаться по Европе.

Глава двадцать вторая

Финлею Финнегану было всего четыре года. Он был совсем один и очень боялся. Он испытывал даже не страх, а животный ужас, который его маленький мозг еще не до конца мог осмыслить. Он не мог пошевелиться: его запястья и лодыжки туго связали веревкой, так туго, что мальчику было больно. Не мог он и говорить: у него был завязан рот. Тугая повязка врезалась в щеки. Его поместили в эту комнату, когда он проснулся. Финлея стошнило, потом он закричал; тогда-то ему и засунули в рот кляп. Его все еще тошнило; в комнате пахло его рвотой, и от этого тошнота усиливалась. Он ничего не видел: ему завязали и глаза. Иногда кляп вынимали и давали ему попить; вода была теплая, с землистым привкусом. Один раз его покормили. Прежде чем вынуть кляп, пригрозили: «Закричишь – убью». Финлей не закричал.

Он знал, что рядом были люди, чужие, и почему-то чувствовал, что те на него смотрят. Они говорили о нем, но почти никогда не говорили с ним, лишь когда приносили воду или грозились убить. Хотя его кормили и поили, подумать об отправлении естественных нужд им не пришло в голову. А ему было страшно, и наконец он не смог больше терпеть. Его тошнило, ему было больно и плохо, он обкакался – одним словом, Финлей Финнеган чувствовал себя очень несчастным и очень сильно боялся.

Тяжелые времена рождают отчаянных людей. Похищение планировали больше года. Идея возникла в тюрьме, где похитители сидели в одной камере. Один получил пять лет за ограбление, другому дали столько же за вооруженное нападение. Говорили главным образом о деньгах, их нехватке и о том, как их достать. Воры из них были, прямо скажем, никудышные. Когда информация о похищении Линдберга-младшего^[16] попала во все газеты, заключенные заинтересовались, затем увлеклись, затем поставили себе цель скопировать это преступление с абсолютной точностью. Их, похоже, не волновало, что похищение обернулось катастрофой и для Линдбергов, и для похитителя ребенка; им казалось, у них все получится лучше.

Когда мужчин выпустили – в ушах еще звенело ласковое напутствие охранника: «Ребята, спорим, я вас скоро еще увижу», – будущие похитители принялись выбирать жертву. Критерии выбора были простыми: жертвой должен стать ребенок, так как оба преступника были трусами; и, разумеется, ребенок богатых родителей. Выбор пал на семью владельцев и директоров «Фишер-Спрингз» – богатейшей компании в Австралии.

Преступники начали планировать похищение: установили слежку за семьей, наблюдали за их перемещениями, когда те уходили и приходили; для похищения сгодился бы любой ребенок, но лучше один из младших. Мужчины наскребли денег – точнее, украли – и сняли дом на окраине города, где их никто не стал бы искать. За аренду заплатили заранее.

Хотя преступники из них были никудышные, навыков хватило, чтобы взломать запертую дверь дома Финнеганов. Ранним утром они вошли в тихий дом через кухню. Поскольку они следили за домом, то знали, где находятся детские комнаты. По чистой случайности первой на пути оказалась комната Финлея. Похитители заранее раздобыли пузырек с хлороформом. Зажали рот мальчика тряпкой, пропитанной этим веществом, и спящий еще ребенок потерял сознание. Именно из-за хлороформа его впоследствии и вырвало.

Прежде чем уйти, мужчины оставили на подушке записку, затем завернули неподвижного мальчика в одеяло, прокрались по лестнице и вышли из дома, чьи обитатели по-прежнему спали крепким сном. Похитители пробыли в доме не более десяти минут.

В примитивно написанной от руки записке не было ничего лишнего:

Ребенок у нас. Если пойдете в полицию, мы его убьем. Нам нужно сто тысяч фунтов. Ждите указаний.

Потрясение, страх и горе – вот что испытали Патрик и Луиза Финнеган, узнав, что их младший сын пропал. Финлей обычно просыпался первым и шел в родительскую спальню; это происходило примерно в семь утра. Когда в семь сорок пять он еще не появился, Луиза послала Патрика проверить, не заболел ли мальчик. Тогда-то и нашли записку.

Когда паника слегка улеглась, первым побуждением родителей было следовать указаниям похитителей. Исчезновение Финлея не получилось бы скрыть от других детей, как не удалось бы совладать со страхом и тревогой в их присутствии. Провели неформальное семейное собрание; оказалось, что ночью никто не слышал ни звука. Люк Фишер сообщил, что дверь черного хода была открыта. И взломана.

Люку тогда почти исполнилось восемнадцать; из детей Фишеров лишь он и пятнадцатилетняя Дотти находились в доме. Филип уехал по делам, а Эллен гостила у Цисси. Когда Финнеган попросил всех детей не болтать, Люк был единственным, кто возразил.

– Дядя Патрик, думаю, это неразумно, – сказал он.

Другой бы рассердился, но Патрик Финнеган слишком уважал Люка Фишера, и не только за его прошлые поступки, но за явные признаки высокого интеллекта, который в будущем обещал сравняться с отцовским, а может, даже превзойти его.