Текст книги "Дом на мысе Полумесяц. Книга вторая. Накануне грозы (ЛП)"

Автор книги: Билл Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Я прошу не за себя, как ты, наверное, догадываешься, ведь мне уже ничего не поможет. Я была порочной и совершила злодеяние, а теперь сполна расплачиваюсь за свои грехи. Помощь нужна моей дочери Джессике. Я объясню, почему сделала то, что сделала, и тогда, возможно, ты не станешь судить меня строго и сможешь понять Джессику.

Об отце Джессики упоминать не стану – он исчез из моей жизни много лет назад и, полагаю, давно мертв. Недавно я встретила мужчину и думала, что ему можно довериться, но он меня обманывал, как выяснилось, неоднократно. Когда мне открылась вся глубина его предательства, я потеряла голову – а в подобной ситуации это могло случиться с каждым – и в пылу ярости убила его.

Я думала, что мне удастся избежать последствий, и верила, что богатство защитит меня и я смогу купить себе безопасность. Но в Черный Четверг не стало и богатства. Судьба сыграла со мной злую шутку: в наследство от убитого любовника мне достались акции, которые теперь не стоят ни гроша. Что за сладкая месть!

Но перейду к делу. У Джессики никогда не было отца, не было мужчины, который бы охранял ее и оберегал от других мужчин. Боюсь, она унаследовала мою безудержную, импульсивную и страстную натуру, а мужчина, на которого я возлагала такие надежды и ждала, что он станет ей примером, предал ее так же, как меня. Согласитесь ли вы, Майкл и Конни, позаботиться о моей бедной осиротевшей Джессике? Это тяжкая ноша, но она столько повидала и испытала то, что не должен испытывать ни один ребенок; ее психика травмирована.

Однако я искренне верю, что, если Джессика окажется в нормальной семье и будет окружена теплом, любовью и комфортом, ее добрая и щедрая натура проявится сполна и ваше великодушие будет вознаграждено.

С благодарностью, ваша раскаивающаяся, безнадежная, сломленная Шарлотта.

Майкл Хэйг молча отдал письмо Конни. Та прочла его и взглянула на мужа; тот смотрел на нее с глубокой тревогой. Увидев выражение его лица, Конни решилась.

– Выясни, где Джессика. Надо ее забрать.

* * *

Поскольку у Джессики Танниклифф не было родственников, сразу после смерти матери ее забрали полицейские. Два дня она провела в полицейском участке. Допросив ее, следователи сняли с себя обязательства и передали девушку в приют. Та, как-никак, была сиротой.

В участке Джессике не нравилось, но в приюте понравилось еще меньше. Узнав, что ей назначили опекуна и в скором времени она уедет, девушка могла бы обрадоваться, но испытала противоречивые эмоции. Ее соблазнение, если можно было так его назвать, дикая реакция матери и убийство Дюранта, избавление от трупа, банкротство матери и ее последующее самоубийство – все эти потрясения вызвали у девушки злость, обиду, смятение и вину.

Через два дня после того, как Джессике сообщили о грядущем переезде, Майкл и Конни приехали за ней и обнаружили девушку в мрачном и молчаливом расположении духа.

Приют располагался в унылом викторианском доме типовой застройки; войдя в здание, Конни брезгливо сморщила нос. Большинству содержавшихся в приюте детей не исполнилось и десяти, но многие успели повидать насилие, надругательства, родительское равнодушие и страдали различными физическими и психическими расстройствами. В доме пахло вареной капустой и прочими малоприятными запахами с кухни в сочетании с рвотой, мочой и еще чем похуже. Конни и Майклу стало дурно, и тошнота не проходила еще долго после того, как они уехали.

Супругов провели в жалкое подобие приемной. Здесь стояли просиженные кресла с дырявой обивкой, все от разных гарнитуров; обои, покрытые коллекцией странных пятен непонятной природы, местами отклеились и свисали кусками, а под ними обнаруживались пятна сырости. Дыр в занавесках было еще больше, чем в обивке кресел, а пятен было столько, что их можно было принять за узор наподобие того, что покрывал и обои. На полу красовались остатки ковра, хотя дыр в нем было больше, чем самого ковра; угадать настоящий цвет и узор этого покрытия было уже невозможно. На двух маленьких, дешевых и облупившихся деревянных столах стояли переполненные пепельницы, пустые пивные бутылки и мутные стаканы, непрозрачно намекавшие на пристрастия хозяев приюта.

– Джессика, – мягко промолвил Майкл, обращаясь к суровой прямой спине девочки, стоявшей неподвижно и глядевшей в пыльное окно. – Джессика, – повторил он, – тебе о нас рассказывали? Ты знаешь, кто мы и куда ты поедешь?

Джессика медленно повернулась и посмотрела на Майкла и Конни. Она излучала враждебность, подозрительность и страх. Без всякого выражения она взглянула на Майкла, затем, так же равнодушно, на Конни. И не произнесла ни слова.

– Нас… то есть меня… назначили твоим опекуном, – объяснил Майкл. – Мы приехали забрать тебя из… этого места. – Он с неприкрытым отвращением окинул взглядом комнату, где они находились.

Джессика снова взглянула на Хэйга и заговорила впервые с тех пор, как они вошли.

– Почему? – спросила она бесцветным монотонным голосом.

– Потому что, – медленно ответил Майкл, осторожно подбирая слова и не упоминая имени Шарлотты, – меня попросила об этом твоя мама. Она написала мне письмо перед… – он замялся на миг, – перед смертью.

– Но почему вам? – снова спросила Джессика таким же безжизненным тоном.

– Наверное, – чуть более уверенно ответил Майкл, – потому что когда-то давно мы с твоей матерью были женаты, но у нас ничего не вышло. И она попросила меня – точнее, нас с Конни, – чтобы мы взяли тебя к себе в дом, где о тебе будут заботиться и ты сможешь стать счастливой и чувствовать себя в безопасности.

– Ты хочешь поехать с нами? – спросила Конни.

Джессика пожала плечами и снова уставилась в грязное окно. Майкл и Конни в отчаянии переглянулись. Конни шагнула вперед и обняла девушку за плечи. Почувствовала, как Джессика напряглась, но через секунду броня ее рухнула, и она повернулась и прильнула к Конни, залившись слезами.

– Не бойся, – прошептала Конни, – все будет хорошо.

* * *

Хотя в Бейлдоне Джессику окружили теплом, вскоре включили во все семейные дела и впервые в жизни она ощутила себя почти частью семьи, над ее восприятием жизни навсегда нависла мрачная пелена, не желавшая рассеиваться.

Хуже всего было чувство вины Джессики из-за самоубийства матери, так как она ощущала себя его причиной. Но была и другая проблема, сперва показавшаяся девушке лишь праздной мыслью, которую легко было не замечать; тем не менее шло время, и чувство вновь и вновь давало о себе знать – та же безудержная тяга, которую она уже испытывала прежде. Причина ее была очевидной, хотя Джессика долго этого не понимала.

Дочь Майкла и Конни Маргарита была замужем и жила в коттедже на краю деревни. Она сказала родителям, что могла бы подружиться с Джессикой, если, по их мнению, это помогло бы девушке. Старшему сыну Хэйгов Эдварду исполнилось двадцать лет, когда Джессика стала жить в их доме; младший сын, Джордж, был на три года его моложе. Мальчики не проявляли ни малейшего желания пойти по стопам отца и заниматься текстильным бизнесом. Эдвард учился на инженера, а Джордж планировал поступить в университет. Вообще-то он мечтал вступить в Королевские военно-воздушные силы, но в период сокращений и разоружения его мечтам, скорее всего, не суждено было осуществиться. Братья, настолько похожие внешне и по характеру, что их можно было принять за близнецов, в свободное время любили приударить за девчонками и тратили на это почти все свои карманные деньги. Появление в доме чрезвычайно привлекательной юной девушки, казавшейся им еще более интересной из-за окружавшей ее драмы, было подобно разливу бензина вблизи открытого огня. Взрыв был неминуем; это должно было случиться рано или поздно.

В первые дни опекунства над Джессикой Майкл изучил ее финансовое положение, что привело его в крайнее уныние. Дом на Мэннингем-лейн пришлось продать, но вырученных денег не хватило, чтобы заплатить по всем долгам Шарлотты. Чтобы Джессике осталось хоть немного средств, Майкл показал инвестиционный портфель Шарлотты своему другу, биржевому брокеру. Тот его не обнадежил: почти все акции обесценились, и, к сожалению, в будущем это уже было не исправить. Некоторые компании, акционером которых Шарлотта являлась, уже обанкротились; для других это было лишь вопросом времени.

– А как же австралийские золотые прииски? – спросил Майкл.

Брокер презрительно фыркнул:

– Можете использовать эти акции для розжига камина. Так от них будет больше пользы.

Но Майкл не стал прибегать к столь экстремальным мерам: у него возникла идея получше. Он отправил телеграмму Патрику Финнегану, обратившись к тому за советом.

Через шесть месяцев Хэйгу перезвонил брокер. Он запыхался, как будто бежал.

– Вы продали акции золотодобывающей компании? – спросил он.

– Нет, а что? – ответил Хэйг.

– Слава богу, что вы этого не сделали! Сегодня утром телетайп сошел с ума! На этом прииске нашли золото. Много золота. Вчера акции продавали по три пенса, и желающих купить их не было; сегодня цена взлетела до шести фунтов за штуку. Сколько их у вас?

– Когда мы с вами говорили, у моей подопечной было полмиллиона, но я не послушал вашего совета: знакомый австралиец сказал, что на том участке может быть золото. И я прикупил еще немного акций себе, – беззаботно проговорил Майкл.

– В таком случае ваша подопечная стала очень богатой юной леди, – ответил брокер. – А себе вы сколько купили, чисто из интереса?

Хэйг улыбнулся.

– Еще полмиллиона, – ответил он потрясенному биржевому эксперту.

Тот на миг забыл, что говорит с клиентом.

– Будь я проклят, – ахнул он, оправился и добавил: – Пока не продавайте. Цена будет расти.

Часть вторая: 1930–1934

Вот, наступает семь лет великого изобилия во всей земле Египетской; после них настанут семь лет голода, и забудется всё то изобилие в земле Египетской, и истощит голод землю, и неприметно будет прежнее изобилие на земле, по причине голода, который последует, ибо он будет очень тяжел. Ветхий Завет, Бытие 41: 29–31

Глава пятнадцатая

Три года назад Патрик и Луиза Финнеган построили дом с видом на реку менее чем в полумиле от роскошного особняка Джеймса и Элис Фишер. Патрик спал чутко, и однажды в пятнадцать минут третьего ночи его разбудил далекий звон колокола. Он встал и подошел к окну, раздвинул занавески и увидел вдали тусклое оранжевое марево. Сон как рукой сняло. Пожар; другого объяснения быть не могло. Потом он понял, чей дом горит.

– Луиза, проснись! – воскликнул он. – Горит дом Фишеров!

Особняк, построенный по проекту Джеймса и Элис, имел L-образную форму, чтобы в окна попадало как можно больше солнечного света, которого в Австралии было предостаточно. Будь дом обычной формы, он, несомненно, пострадал бы сильнее. Но пожар есть пожар; он всегда страшен.

Главное крыло – вертикальная перекладина буквы L – стояло на холме, чуть выше перпендикулярного крыла; в главном находились комнаты Джеймса и Элис и их дочерей Мэри и Дотти. Также в то время там жила Изабелла Финнеган. Во втором крыле, находившемся ниже, были комнаты Эллен Фишер и ее братьев Филипа и Люка.

Люку Фишеру тогда было тринадцать лет. Он проснулся чуть позже двух часов ночи, почувствовав, что что-то не так. Учуял запах дыма и понял: что-то случилось. Он мигом вскочил с кровати, надел рубашку, брюки и ботинки и вышел коридор, где дыма было намного больше. Кашляя, он дошел до соседней комнаты, потряс Эллен за плечо, и та проснулась.

– Одевайся, – сказал Люк, – надо уходить. Пойду разбужу Фила.

Люк бросился в комнату брата; дым тем временем сгустился. Он пытался разбудить Фила, но тот не просыпался. Тогда он выбежал в коридор; Эллен как раз выходила из комнаты. Они взялись за простыню, стащили Фила на пол и выволокли его на улицу, а там уложили на лужайку на безопасном расстоянии от дома. Лишь тогда, повернувшись и посмотрев на дом, они осознали всю опасность случившегося. Главное крыло пылало. Вдали звенел пожарный колокол. Люк быстро сориентировался.

– Оставайся здесь, присмотри за Филом, – приказал он Эллен. – Расскажи пожарным, что случилось. Я возвращаюсь.

– Нет! – прокричала Эллен. – Ты погибнешь, зачем?

Но Люк уже бежал.

– Все будет хорошо, – бросил он через плечо.

Эллен сначала показалось, что ее брат лишился разума: он выхватил из-под Фила простыню и бросился не к дому, а от него. В два шага он добежал до реки, нырнул вместе с простыней и вынырнул, насквозь промокший. Тогда Эллен поняла, что он задумал.

Едва Люк успел войти в дом, как прибыли пожарные. Они начали готовить оборудование, а Эллен объяснила, что случилось. Тогда же прибыл Патрик Финнеган; он бежал всю дорогу и запыхался.

– Изабелла? – спросил он, не успев отдышаться. Эллен взглянула на горящий дом; этот взгляд сказал ему все.

Финнеган бросился к дому, и в тот момент раздался страшный рев и треск обрушившихся деревянных перекрытий. Зазубренное пламя взметнулось в ночное небо; крыша пылающего дома обрушилась на главное крыло. В отчаянии Финнеган рухнул на колени; по лужайке бежала его жена. Фонтаны искр разлетались во все стороны и затухали с угрожающим шипением. Луиза прильнула к мужу; ужас и горе отпечатались на ее заплаканном лице.

Даже движения пожарных казались замедленными, словно те понимали бессмысленность своих попыток. Затем один из пожарных вскрикнул; Эллен, Патрик и Луиза повернулись к дому, не веря своим глазам.

Люк Фишер в дымящейся почерневшей одежде являл собой нелепое зрелище. Он стоял на фоне пылающего ада, завернувшийся в сырую простыню; под ней на его плече лежала его сестра Дотти, а под мышкой он нес Изабеллу Финнеган – та была без сознания, но жива.

* * *

Патрик Финнеган потратил много часов и перевел бесчисленное количество бумаги, пытаясь написать письмо матери Джеймса, но, как он ни старался, жестокие известия не стали легче оттого, что он переписал их сотни раз.

Он обговорил проблему с Луизой, когда они остались наедине. Филип Фишер, его брат Люк и сестры Эллен и Дороти теперь стали членами их семьи. К счастью, в доме Финнеганов хватило места для всех, но Патрику и Луизе теперь нечасто удавалось побыть вдвоем.

– Как сообщить о случившемся Ханне? Я позаботился, чтобы в компании никто ничего не сболтнул, но не могу подобрать подходящие слова, чтобы смягчить удар. Как сообщить пожилой женщине, что ее сына, невестку и внучку постигла столь страшная смерть?

– Это нелегко, – согласилась Луиза. Некоторое время они сидели молча и раздумывали; наконец Луиза встрепенулась. – Может, просто отправить ей газетные вырезки?

Через несколько дней после пожара один из наиболее ретивых журналистов допросил одного из пожарных, работавших в ту ночь на вызове. Ему удалось раздобыть подробности о том, как Люк Фишер спас сестер, брата и Изабеллу Финнеган. Репортер также поговорил с местными и теми, кто знал Фишеров, наведался в офис «Фишер-Спрингз» и с каждым интервью узнавал все больше и больше. Статья появилась через два дня после тройных похорон; впоследствии ее перепечатали во всех национальных и местных газетах с заголовками, в которых содержался главный факт. «Тринадцатилетний герой»; «Мальчик тринадцати лет спасает четверых от адского пожара»; «Их спас мальчишка»; «Он вернулся в ад: храбрый мальчик спасает четыре жизни».

– Если Ханна узнает о поступке Люка от нас и прочтет заголовки, известия о подвиге внука, возможно, смягчат удар. И мы должны рассказать, чем ему обязаны.

– Ты права, – задумчиво согласился Патрик. – Знаешь, теперь я буду часто с тобой советоваться. Я и не догадывался, как много трудились Джеймс и Элис. Дела в компании шли так хорошо, что я не замечал, сколько усилий они вкладывали в развитие бизнеса. И теперь я то и дело оглядываюсь, хочу спросить их о чем-то… а никого нет, и никто мне не отвечает. Теперь я понимаю, как одиноки бывают управляющие большими компаниями. Не говоря о том, что после биржевого краха в мире бизнеса царит полный хаос.

– Ты справишься. Поэтому Джеймс и сделал тебя управляющим, – уверенно произнесла Луиза.

– Надеюсь, ты права, но понадобится потрудиться. А у Джеймса, оказывается, было все продумано даже на такой случай. Разве я смогу с ним сравниться?

– Просто постарайся, – успокоила его Луиза.

* * *

Похороны должны были пройти без шумихи, но новость о пожаре попала в прессу, а «Фишер-Спрингз» была слишком известной компанией, и без ажиотажа не обошлось. Присутствие на похоронах выживших, потрясенных и несших на себе померкший, но все еще отчетливый след испытаний, которые им пришлось пережить, оказалось слишком лакомым кусочком для прессы. Единственным журналистом, не писавшим о трагедии, был муж Цисси Фишер, ведь горе непосредственно затронуло его самого.

Пока погибших провожали в последний путь, Цисси стояла рядом с Филипом и держала за руку сестру Эллен. По другую сторону от брата стояла Дотти. Они поддерживали друг друга и пролили море слез, но их брат Люк Фишер держался особняком; он был мрачен, но не проронил ни слезинки.

Люк Фишер словно в одночасье превратился из мальчика в молодого мужчину. На похоронах это стало заметно. Луиза Финнеган сказала мужу:

– Он знал, что все будут на него смотреть, и решил не выказывать эмоций, чтобы журналистам было не за что зацепиться. Поразительный самоконтроль, особенно если учесть, что он еще ребенок.

– А не лучше было бы, если бы он плакал и позволил чувствам выплеснуться? Он может сломаться под таким давлением и вниманием прессы.

– Он плакал, но не при всех. После похорон ты был слишком занят и увидел Люка лишь намного позже. А я заметила, как тот тихонько ускользнул. Он пошел в свою комнату, и я его ненадолго оставила, а потом зашла еще раз убедиться, что с ним все в порядке. У него стояли слезы на глазах, но он пытался крепиться; тогда я с ним поговорила, и вдруг его прорвало, как плотину. Люк плакал и не мог успокоиться; плакал сильно, но знаешь, что хуже всего? – Финнеган покачал головой. – Он признался, что чувствует себя виноватым, что не смог спасти Мэри, маму и отца. Представляешь?

– А ты что ему сказала?

– Сначала я не знала, как реагировать, но потом объяснила, что, судя по тому, что видела и что сообщили нам пожарные, они умерли еще до того, как Люк проснулся.

– Верно, – кивнул Финнеган. – Начальник пожарной бригады сказал, что те, кто был ближе всего к источнику пожара, вероятно, задохнулись угарным газом во сне. И Люк успокоился?

– Кажется. Он долго плакал, а потом уснул. Думаю, ему было полезно выплакаться.

* * *

У Ханны Каугилл был железный стержень, о котором многие не догадывались по ее ласковой манере поведения. Но даже ее стойкая натура дрогнула от известий, которые принес ей Патрик Финнеган. Она была одна в доме на мысе Полумесяц, когда пришло письмо, переданное через Ральфа Френча. И хорошо, что рядом никого не было, иначе реакция Ханны выдала бы секрет, который она так ревностно охраняла.

Ханна прочитала письмо в гостиной, а затем, боясь, что ее увидят, ушла в свою спальню. За запертой дверью еще раз изучила отчет Патрика о трагических событиях. Боль исказила ее лицо, когда она узнала о смерти своего сына Джеймса, невестки Элис и внучки Мэри, но стоило ей прочитать заключительную часть рассказа Финнегана, как ей немного полегчало.

Ханна, верьте, что даже в невыразимой печали этой трагедии есть лучик надежды. И этот лучик – ваш тринадцатилетний внук Люк.

Далее он описывал, как Люк спас брата и сестер, и добавил:

Мы с Луизой тоже обязаны Люку и едва ли когда-либо сможем выплатить долг: благодаря его героизму выжили не только его брат и сестры, но и наша дочь, наша дорогая Изабелла.

На глазах Ханны навернулись слезы, но, когда женщина прочитала последний абзац письма, они покатились ручьем.

Люка считают героем во всей Австралии, и, чтобы вы в этом убедились, я шлю вам газетные вырезки. Повсюду его приводят в пример как образцового австралийского парня, но даже всенародное обожание меркнет в сравнении с чувствами, которые испытывают к нему его семья, я и Луиза.

В завещании Джеймс назначил меня опекуном детей. Я бы с радостью выполнил этот долг ради нашей с ним дружбы и из уважения к Джеймсу и Элис, но теперь считаю это своей священной обязанностью. Вы будете скорбеть, как скорбим мы, находясь на другом конце света, но я не сомневаюсь, что ваше сердце будет согрето гордостью за Люка, ведь именно это чувство помогает Цисси, Эллен, Филипу, Дотти и всем нам смириться с трагедией.

Ральф Френч напишет Конни и Майклу и сообщит им о трагедии, сохранив конфиденциальность, так как именно этого хотел бы Джеймс.

Ханна долго оплакивала утрату, но, как и предсказывала Луиза, мысли о героизме Люка утешили ее и смягчили горе. Через несколько дней, когда Ханна оправилась от шока и нашла в себе силы написать Патрику и Луизе ответ, она собрала все письма и фотографии, что получила из Австралии за эти годы. Пошла на чердак и положила сверток в коробку, где хранились счета за 1897 год, зная, что там никто не станет их искать. Она долго думала, не уничтожить ли эти свидетельства, но что-то в ней взбунтовалось против полного уничтожения памяти.

* * *

По завещанию Джеймса Фишера большая часть его акций в «Фишер-Спрингз» и филиалах компании должна была со временем перейти к Филипу и Люку Фишерам. До достижения ими двадцати одного года их общая доля – восемьдесят процентов акционерного капитала – помещалась в трастовый фонд. Оставшиеся же двадцать процентов Джеймс завещал Патрику Финнегану.

Таким же образом распределили акции всех австралийских филиалов: генеральный директор филиала получал двадцать процентов акций, но лишь на срок, пока оставался в должности. В случае увольнения, выхода на пенсию или смерти директора его доля акций распределялась между Филипом, Люком и Патриком в тех же пропорциях, что и акции основной компании.

Столь щедрый жест был призван защитить стабильность и слаженную работу всей группы предприятий. Акции становились для директоров серьезной мотивацией; они не стремились перейти на другую работу и прилагали максимум усилий для достижения прибыли, так как теперь им полагались щедрые дивиденды.

Помимо трастового фонда для мальчиков, Джеймс учредил такие же фонды для Цисси, Эллен и Дотти. Им полагались крупные суммы денег, которые Джеймс инвестировал; полный контроль над капиталом девочки должны были получить в тридцать пять лет, но даже до этого срока могли пользоваться трастовыми фондами и жить в роскоши.

В завещании Джеймс также упомянул, что семья после его смерти должна продолжать жить в особняке, и выделил отдельную сумму на долгосрочное содержание дома. Это стало проблемой для попечителей, так как от дома остался лишь обугленный черный остов и едва ли кто-то из Фишеров захотел бы в ближайшее время туда вернуться и жить там. До поры до времени попечители решили не делать ничего, лишь расчистить развалины и поддерживать территорию в порядке.

Джеймс назначил трех попечителей. Естественно, Патрика Финнегана и своего школьного друга, лондонского адвоката Ральфа Френча. Поскольку Ральф жил на другом конце света и не знал тонкостей австралийских законов, дела велись через местного адвоката, а Ральф был лишь наблюдателем.

Третьим попечителем Джеймс выбрал дядю Луизы Финнеган Рэндольфа Чарльза, что тоже было неудивительно. Чарльз возглавлял медиахолдинг «Фишер-Спрингз Пабликейшенз». Изначально в холдинг входили только газеты, затем добавились журналы, а в последнее время и радиостанции. Помимо завещания и трастовых договоров, Джеймс оставил каждому попечителю письмо, в котором давал указания и надеялся, что попечители им последуют. В этих письмах он подчеркнул необходимость соблюдать осторожность, пусть даже ценой уменьшившейся прибыли.

Я все еще твердо убежден, что стабильность мировой экономики в краткосрочной и среднесрочной перспективе висит на волоске. Многие финансовые учреждения, банки в том числе, очень рискуют. Поэтому я считаю наиболее благоразумным инвестировать в самые незыблемые структуры и не класть яйца в одну корзину. Вкладывайтесь в те концерны и учреждения, которые способны выжить даже при самом суровом экономическом кризисе. В том числе рекомендую инвестировать в компании нашей группы. Так мы увеличим ее базовый капитал. По условиям трастового договора вы имеете право инвестировать в новые компании, которые в дальнейшем войдут в состав «Фишер-Спрингз». Цель этого – обеспечить «Фишер-Спрингз» возможность совершать самые амбициозные сделки, не обращаясь к стороннему капиталу.

Прочитав эти письма, попечители в который раз поразились дару предвидения Джеймса Фишера и его предусмотрительности. Он написал эти строки в середине 1929 года, а с приходом зимы точность его прогнозов подтвердилась самым драматичным образом.

Глава шестнадцатая

Директор школы с одобрением глядел на Саймона и Наоми Джонс. Родители Джошуа не только подарили школе самого способного ученика за всю ее историю, но и охотно соглашались на все предложения по обучению ребенка по усиленной программе. Однако директор сомневался, что они поддержат его на этот раз, ведь его новое предложение, исходившее от него лично, было весьма необычным.

– Спасибо, что нашли время со мной встретиться. Полагаю, наступил момент обсудить следующий этап в обучении Джошуа, и важно тщательно все обдумать. – Директор сделал паузу и взглянул на пару поверх очков, а затем продолжил: – Через месяц Джошуа исполняется пятнадцать лет, и я уверен, что к концу этого школьного года он будет готов к переменам. Он блестяще успевает в математике, биологии, истории, географии и изучении Библии. Довольно неплохо проявил себя в командном спорте. Но все это бледнеет по сравнению с его способностями к языкам. В этом он настолько одарен, что я хотел бы… – он улыбнулся Саймону и Наоми, – с вашего разрешения, разумеется, порекомендовать перевести его в другое учебное заведение.

– У вас есть что-то на примете? – спросил Саймон.

– Что ж, я понимаю, что он младше большинства кандидатов, но, полагаю, Джошуа готов к поступлению в университет на факультет современной лингвистики со специализацией в европейских языках. Честно говоря, его школьным учителям больше нечему его учить. Он превосходно владеет французским, немецким, испанским и итальянским. У нас никогда не было учеников с такими познаниями в латыни и древнегреческом, а его учителя по итальянскому и испанскому даже признавались, что научились у него чему-то новому. Кроме того, он, судя по всему, неплохо владеет сербскохорватским, хотя я не могу судить, насколько хорошо он знает этот язык. – Тут директор смущенно прокашлялся. – Потому что у нас нет специалистов по сербскохорватскому, – признался он.

Наоми, слегка покрасневшая при упоминании сербскохорватского, возразила:

– Но он слишком мал для университета.

– Согласен, хотя для своих четырнадцати лет Джошуа очень рассудителен. Но я хотел спросить у вас, есть ли у него возможность провести некоторое время в континентальной Европе в летние каникулы. Ему нужна практика, чтобы освоить разговорную речь языков, которые он знает лишь по учебнику; кроме того, это улучшит его произношение. По-немецки он говорит почти без акцента, но с романскими языками есть к чему стремиться. Если сможете устроить ему такую поездку, польза будет огромной. Я тем временем наведу справки у своих знакомых в университетах; посмотрим, куда получится его устроить. Понимаю, он еще мал, но в школе ему больше делать нечего; мы уже ничему не сможем его научить.

– А вы уверены, что Джошуа примут в университет? В таком возрасте? – недоверчиво спросил Саймон.

Директор улыбнулся.

– С его способностями, полагаю, его примут везде. Хоть в это Рождество, поверьте, – с улыбкой добавил он.

Они еще немного поговорили, и Саймон с Наоми ушли и пообещали директору хорошенько подумать и сообщить о своем решении.

Предложение отправить сына на континент обернулось для его родителей большой проблемой. Когда в 1914 году Наоми бежала в Британию и искала здесь убежища после убийства Франца Фердинанда, она была сербкой по документам. Но теперь Хильдегард Кабринова-Шварц перестала существовать; даже Наоми уже не воспринимала себя как Хильдегарду. Время притупило память о прошлой жизни, и лишь теперь, спустя много лет, когда речь зашла о будущем сына, предложение директора заставило Наоми и Саймона посмотреть в глаза нелицеприятной правде.

Какой бы искусной подделкой ни были документы, раздобытые Саймоном для Наоми, они не выдержали бы тщательную проверку, необходимую для получения загранпаспорта. Было ясно, что сопровождать Джошуа на континент она не сможет. Британия, ставшая для нее безопасной гаванью в час нужды, превратилась для нее в тюрьму.

Тогда Саймон предложил выход, хоть и неидеальный:

– Очевидно, что мы не можем рисковать и подавать твои документы на загранпаспорт. Нельзя и отпускать Джоша одного, он слишком мал. Остается два варианта. Или я еду с ним, или он никуда не едет.

– Именно, – Наоми чуть не плакала, – поэтому я и чувствую себя ужасно. Я подвела тебя и подвела Джоша.

– Не говори глупости, – утешил ее Саймон. Они уложили малышей спать, а Джош сидел в своей комнате и возился с рождественским подарком – радиоприемником.

– А ты сможешь взять отпуск? – спросила Наоми. – У тебя же так много дел с этим слиянием и прочим.

Саймон улыбнулся.

– Как раз из-за «слияния и прочего» я могу уйти в отпуск, если Майкл и Сонни согласятся. Я не был в отпуске в прошлом и позапрошлом году; сейчас основная работа уже сделана, и я могу потребовать двойной отпуск за все время.

– Но как же работа? – не унималась Наоми.

– Если мы уедем в июле и августе, когда бизнес идет не так бойко, за шесть недель меня никто не хватится. И не забывай, именно на это время приходятся «недели бдений»^[9].

– А что это значит? – Наоми слышала это выражение, но не знала, что оно означает.

– В это время закрываются фабрики. Рабочие едут в отпуска с семьями; пустеют целые индустриальные городки. В Йоркшире в каждом городе «неделя бдений» приходится на свое время, но всегда попадает на июль-август.

– Но зачем?

– Если спросишь об этом фабрикантов, те ответят, что так рабочие могут съездить в отпуск в самое теплое время года, но на самом деле из-за жары, а значит, сухого воздуха шерстяная нить в прядильных и ткацких станках чаще рвется.

Через три дня Саймон сказал Наоми, что проблема решена. Сонни и Майкл не возражали против его отъезда. Пришла телеграмма из Австралии от Финнегана; тот тоже его поддержал. Саймон показал телеграмму Наоми. В ней было всего пять слов: «Отдохни за все прошлые годы».

* * *

Организовать поездку в Европу оказалось не так-то просто: требовалась тщательная подготовка и планирование. К счастью, Саймон Джонс был прекрасным организатором. Кроме того, он располагал ресурсами «Фишер-Спрингз». Когда на третьей неделе июля они с Джошуа отправились в путь, помимо билетов, документов, паспортов и национальных валют Саймон взял с собой адреса представителей «Фишер-Спрингз» во всех странах, где им предстояло побывать.