Текст книги "Дом на мысе Полумесяц. Книга вторая. Накануне грозы (ЛП)"

Автор книги: Билл Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Хотя Сонни и Майкл уверяли, что справятся без Саймона, тому все же казалось, что зря он так надолго уезжает.

– Я буду звонить Наоми каждую неделю, – сказал он. – Если что-то случится, немедленно сообщите ей, и я тут же вернусь.

– Ты только посмотри на него, считает себя незаменимым, – усмехнулся Майкл.

– Спорим, без него дела в компании пойдут только лучше, – подыграл ему Сонни.

– Никто и не заметит, что он уехал, – заявил Майкл.

– Мы заметим, – возразил Сонни. – Некому будет мешать нам работать.

– Ладно, ладно, я все понял, – рассмеялся Саймон. – Но если случится реальный кризис, я буду тут как тут.

– Хорошо, если все фабрики сгорят, химический завод взорвется, а шерсть начнут раздавать бесплатно, мы, может быть, позвоним Наоми, – ответил Майкл. – Но если этого не случится, слушайся Патрика Финнегана и отдыхай за все прошлые годы.

Отъезд Саймона и Джошуа прошел в слезах и на эмоциях. Самих путешественников не так пугала перспектива разлуки, ведь они радовались предстоящей поездке, а вот Наоми страшило расставание. Хотя она больше не боялась разоблачения, впервые за время брака с Саймоном ей предстояло разлучиться с мужем, и впервые в жизни она отпускала от себя Джошуа. К счастью, ей просто некогда было грустить в их отсутствие: домашние дела и забота о младших детях отнимали все ее время.

Через шесть недель путешественники вернулись и привезли с собой множество воспоминаний. Среди них были и хорошие, и не очень. Джошуа устроился на свою первую временную работу младшим клерком в контору, а его отец, занимавший самый высокий пост в той же конторе, потчевал своих коллег-директоров рассказами о странах, где они побывали.

– В Испании полный бардак и в политике, и в экономике. Страна разрывается между фашизмом и коммунизмом; короля у них больше нет, руководить некому, и каждый стремится отхватить себе кусок пирога. Во Франции странные настроения. Разница между Францией и Германией просто поразительная. Если бы я не знал об итогах войны, то подумал бы, что Германия в ней победила, а Франция проиграла. Немцы производят впечатление людей очень уверенных в себе, даже, пожалуй, заносчивых. Я знаю, что рейхстаг – коалиция, но все в курсе, кто на самом деле там заправляет, хоть они и запретили лидеру становиться канцлером, потому что он австриец.

– И как он тебе?

– Гитлер? Смешной малый с усиками, как у Чарли Чаплина; явно наслаждается звуками собственного голоса. Мы как раз были в Берлине, когда он проводил митинг; пошли из чистого любопытства. Джош мне кое-что перевел.

– И как впечатление? – спросил Майкл.

– Поначалу кажется, что вроде ничего такого, – ответил Саймон. – Лишь потом, задумавшись о том, что мы видели и слышали, я всерьез испугался. Там были сотни людей, и все стояли в полной тишине, пока не вышел Гитлер с помощниками. Все было тщательно срежиссировано, и, как только он заговорил, все начали слушать. Говорил он долго и бессвязно, подначивая аудиторию и рассказывая о своем намерении избавить Германию от «нежелательных» элементов. Насколько я понял, говорил он о евреях и называл их причиной всех бед Германии; мол, из-за евреев немцы проиграли в войне, из-за них распространилась безработица и повысилась инфляция. Затем он заявил, что хочет очистить нацию и построить новую Германию, которая простоит тысячу лет.

– И как его принимали? – спросил Сонни.

– Вот это и было самым страшным. Толпа обезумела; люди кричали, салютовали руками и выкрикивали лозунги. Признаюсь, я испугался и был рад скорее уйти.

– А много ли у Гитлера сторонников? – спросил Майкл.

– Мне кажется, немцы в большинстве своем готовы слушать кого угодно, кто предлагает им лучшие условия. Они пережили позор поражения в войне, череду коррумпированных и неэффективных правительств, страшную бедность, массовую безработицу, инфляцию, обесценивание валюты – ясное дело, что все это им уже надоело. А фашисты обещают трудоустроить всех, покончить с бедностью и вернуть немцам гордость за нацию; неудивительно, что у них все больше последователей. Однако среднестатистический немец не видит – или не хочет видеть – темную сторону их идеологии.

– Что ты имеешь в виду? – Сонни внимательно слушал.

– Пока это только слухи, но, если приглядеться внимательнее, признаки налицо. Я пару раз слышал, что случается с теми, кто пытается дать им отпор. Чаще всего речь шла о «несчастных случаях»; полагаю, это значит, что неугодных избили, а может, что и хуже. Многие активисты партии выглядят как настоящие головорезы и преступники. Сразу видно, на что они способны. Если такие ребята вдвоем или втроем подойдут к тебе даже при всех, лучше не связываться. Иначе побоев не избежать.

– Какая прелесть, – ответил Сонни. – Хорошо, что я не собираюсь в отпуск в Германию.

– В Италию тоже не советую, – ответил Саймон.

– А что там? Неужели так же плохо?

– Ага, – отвечал Саймон. – А может, даже хуже. Там фашисты уже довольно долго у власти, и на бандитов Муссолини нет управы. – Он с улыбкой добавил: – Утешает лишь то, что вино и погода в Италии прекрасны, как и еда.

– Кстати, раз зашел разговор о вине и еде, – Сонни повернулся к Хэйгу, – теперь, когда блудные сыновья вернулись, готовы ли вы к ежегодному пикнику в следующее воскресенье?

– Не вижу причины его пропускать, – улыбнулся Майкл. – Возможно, пригласим и самих путешественников.

Несколько лет назад Сонни ввел традицию ежегодных пикников. Место оставалось неизменным: вершина холма Саттон-Бэнк, откуда в погожую погоду была видна вся Йоркская долина и заповедник Йоркшир-Дейлз до самых Пеннинских гор. Прежде чем приступить к приготовленному женщинами угощению, семья всегда наведывалась к руинам аббатства на мысе Полумесяц. Для Сонни этот поход был подобен паломничеству, и он часто вспоминал, как рисовал аббатство, пытаясь восстановить память по кусочкам, и как это помогло ему вернуться в Англию и очнуться от страшного смятения, вызванного контузией, которую он получил в конце Великой войны.

* * *

К весне 1934 года опасения Саймона Джонса, которые до него высказывал и Джеймс Фишер, стали суровой реальностью. С экономической точки зрения больше всего пострадала от мирового кризиса Америка. Более шести тысяч банков в США разорились и так и не сумели оправиться от банкротства. Число безработных выросло с менее чем четырех миллионов до невероятных шестнадцати миллионов. Продажи автомобилей – новое мерило процветания нации – упали до одной пятой докризисных объемов. Индекс Доу Джонса^[10] на Нью-Йоркской фондовой бирже опустился до рекордно низкой отметки в 41,22 пункта и упрямо отказывался подниматься. Государственный долг превысил двадцать два миллиона долларов, и американское правительство вслед за Британией отказалось от привязки к золотому стандарту.

Даже от «Нового курса» недавно избранного президента Рузвельта пока было мало толку. Под натиском внутренних проблем американцы стали вести более изоляционную политику – опасная тенденция с учетом ухудшавшейся политической ситуации по всему миру.

За четыре года – с 1930 по 1934 год – убили короля Югославии и четырех президентов: французского, перуанского и целых двух японских. Австрийские нацисты убили канцлера Дольфуса. Фашисты пришли к власти в Австрии, Бразилии, Болгарии, Сальвадоре, Германии и Португалии – где выборным путем, где посредством переворота. Советский лидер Иосиф Сталин начал чистки в коммунистической партии, обернувшиеся миллионами жертв.

Тем временем под завесой тайны разворачивались куда более зловещие события. После прихода нацистов к власти в Германии те первым делом соорудили первый концентрационный лагерь; само это слово впоследствии станет символом зла. Если бы строительство Дахау велось в открытую, возможно, немцы вовремя очнулись бы и распознали истинную, зверскую природу новой тирании. Но Германия, несмотря на прямой запрет, прописанный в Версальском договоре^[11], тайком начала наращивать вооружения; в то же время многие молодые немцы увлеклись новым хобби – пилотированием самолетов и посвящали увлечению все выходные. Это стало возможным благодаря учреждению многочисленных авиаклубов; в итоге Германия обзавелась огромным количеством тренированных высококвалифицированных пилотов.

Тем временем в Англии национальное коалиционное правительство все еще полагалось на агонизирующую Лигу Наций^[12] и вело политику разоружения, хотя государственных деятелей уже почти никто не слушал. Разоружение, твердили они, – благородный идеал, к которому должно стремиться каждое государство. Несмотря на отчаянные предостережение Черчилля и некоторых политиков^[13], британские власти не понимали, что их потенциальные враги вооружаются усиленными темпами, в то время как Британия уменьшает финансирование и поддержку армии. Их не встревожило даже зловещее предзнаменование – выход Германии и Японии из Лиги Наций.

Глава семнадцатая

Тем временем в доме Майкла и Конни Хэйг в Бейлдоне конфликт между Конни, ее двумя сыновьями и Джессикой Танниклифф вылился в несколько скандалов, весьма болезненных для их участников.

Неприятности начались летом 1933 года, а отголоски их ощущались всю последующую зиму. Однажды в начале августа, в пятницу, Конни уехала за покупками в Илкли. Поход по магазинам на самом деле был поводом покататься на машине, которую Майкл подарил ей на день рождения. Конни любила похвастаться новой игрушкой, но пока не опытом вождения. Она сказала Джорджу и Джессике, что ее не будет до вечера; при этом отвернулась и не заметила, как те многозначительно переглянулись.

Конни так хотелось прокатиться, что она забыла, о чем предупреждал Майкл, когда давал ей ключи от машины. Лишь через несколько миль, когда машина заглохла на безлюдном участке Бейлдонской пустоши и наотрез отказалась заводиться, она вспомнила его слова. «Перед отъездом всегда проверяй приборы», – говорил муж. Конни допустила ту же ошибку, что и большинство начинающих водителей: не уследила за уровнем топлива.

Но худшее было впереди. Порывшись в багажнике, Конни вспомнила, что Эдвард брал ее канистру с бензином, чтобы заправить мотоцикл, и, разумеется, забыл поставить ее на место. Конни ничего не оставалось, как вернуться домой пешком. Дома она могла бы попросить Джорджа взять канистру и сбегать за машиной.

День выдался жаркий и влажный. Взмокшая и сердитая Конни добралась до дома; злилась она главным образом на себя, но немного гнева приберегла и для Эдварда, не подумавшего вернуть канистру на место. На первом этаже никого не оказалось, и Конни бросилась наверх, рассудив, что Джордж должен быть в своей комнате. Он действительно был там, и не один, в чем Конни убедилась, открыв дверь.

Она застала парочку за занятием, суть которого не оставляла сомнений. Также было очевидно, что они занимались этим по обоюдному желанию и даже с большим удовольствием, что было написано на их лицах. День у Конни не задался; запланированная поездка в Илкли не состоялась, она устала, взмокла и перепачкалась в дорожной пыли. А когда увидела то, что увидела, ее терпение лопнуло.

Одним быстрым шагом она подошла к постели и с силой оттолкнула сына от своей подопечной сиротки. Тот повалился на пол, и Конни отвесила ему две звонкие пощечины, хотя могла бы надавать и по другому месту, так как в данных обстоятельствах это место находилось к ней ближе.

– Одевайся и спускайся, – закричала она сыну и, прежде чем выйти из комнаты, повернулась к Джессике: – С тобой, негодница, разберусь позже.

Конни спустилась вниз и после разговора с сыном позвонила мужу.

– Проблема в том, – ответил ей Майкл по телефону, – что они уже не дети. Джорджу двадцать один год, он взрослый, да и Джессика уже достигла возраста согласия.

– Значит ли это, что я могу выгнать их из дома? – решительно произнесла Конни.

– Можешь, – спокойно ответил Майкл, – но не выгонишь.

– Это еще почему? – Конни по-прежнему кипела.

– Потому что Джордж – наш сын, и неважно, что он сделал. Что до Джессики, как бы она ни поступила, мы пообещали заботиться о ней и защищать ее, когда я стал ее опекуном.

– То есть я и Эдварда тоже не смогу выгнать? – Если гнев Конни и поутих, по ней это было незаметно.

– А его за что?

– Когда я высказала Джорджу свое мнение о нем, которое, уверена, он долго не забудет, он насупился и буркнул, что, мол, «Эдварду все сошло с рук». Я спросила, что он имеет в виду, и он ответил, что у Эдварда была интрижка с Джессикой до него. Сказал как ни в чем ни бывало, как будто это какой-то спорт, – горестно воскликнула Конни.

– И что ты ответила? – спокойно спросил Майкл.

– А это хуже всего! Я уже была готова во всем обвинить Джессику, ведь Шарлотта предупреждала, что нечто подобное может произойти, но, когда я сказала Джорджу, что им с Эдвардом повезло, что Джессика не забеременела, знаешь, что он ответил?

– Что?

– Что они принимали меры предосторожности! Что и у Джорджа и у Эдварда всегда с собой защита на случай, если им «повезет». Майкл, как мы могли воспитать таких монстров?

Хорошо, что они говорили по телефону и Конни не увидела, как Майкл улыбнулся.

– Никакие они не монстры, дорогая, – успокоил он жену, – а нормальные здоровые парни и ведут себя так, как всегда вели и будут себя вести нормальные здоровые парни.

– Мы такими не были. – Конни наконец перестала злиться и чуть не расплакалась.

– У нас просто не было возможности, – заметил Майкл.

– Майкл! – возмущенно воскликнула Конни.

– Брось, Конни, не притворяйся, что мы не поступили бы так же, будь у нас шанс, – ответил Майкл.

– Но мы были влюблены, – продолжала настаивать Конни.

– Любовь или влечение – порой сложно отличить одно от другого, – утешил ее Майкл.

Через несколько минут, пообещав, что отчитает трех негодников и вынесет предостережение на будущее, Майкл повесил трубку.

– Вот счастливчики, – пробормотал он, забыв, что был не один в кабинете.

– Неприятности? – спросил Сонни.

Майкл объяснил, что произошло; они с Сонни обсудили ситуацию, и, к счастью, ни Конни, ни Рэйчел этого разговора не слышали.

* * *

Страсти улеглись, но в доме сохранилась напряженная атмосфера. Джессика предположила, что ей лучше уехать, и после некоторых раздумий Майкл и Конни согласились. Решили помочь ей найти квартиру в городе. Вскоре попалось подходящее жилье, и в начале 1934 года Джессика переехала в дом близ Мэннингем-лейн. Конни вздохнула с облегчением. Она-то думала, что, когда соблазнительница перестанет маячить перед глазами сыновей, те ее забудут. Майкл же проявил тактичность и не стал замечать, что от Бейлдона до квартиры Джессики рукой подать и ничто не мешает Эдварду и Джорджу нанести визит бывшей подруге.

Возможно, Майкл и Конни надеялись, что разлука с сыновьями умерит пыл Джессики, но этому не суждено было случиться. Пусть ей впервые в жизни пришлось самостоятельно о себе заботиться, Шарлотта научила ее основам домоводства, и Джессика быстро освоилась. Помогло и то, что она была небедна и за все, что не могла сделать сама, платила другим людям.

То ли от одиночества, то ли от врожденной любви к приключениям Джессика вскоре стала находить себе любовников со столь же бурной натурой, как у нее. Страстные и краткосрочные романы удовлетворяли ее плотский голод. Трудно сказать, хотела ли она любви и близости, ведь своих любовников она бросала так же быстро, как прыгала с ними в постель. Но все изменилось, когда Джессика Танниклифф впервые влюбилась по-настоящему. Ей было двадцать лет.

* * *

За несколько месяцев до этих событий, весной 1934 года, Марк Каугилл и Дженни Холгейт осознали то, о чем другие обитатели дома на мысе Полумесяц догадывались уже давно. Возможно, Марк и Дженни тоже об этом догадывались, но были не готовы признать. Они обнаружили свои истинные чувства друг к другу не то чтобы случайно, просто это произошло само собой. Примерно с тринадцати лет Марк и Дженни очень увлеклись последней модой – кинематографом. Из-за возраста они не могли ходить в кино одни, но в доме всегда находился кто-то из взрослых, готовый их сопровождать. Если Сонни, Рэйчел или мама Дженни Джойс не могли пойти, в кино с удовольствием шла Ханна. Так подростки с удовольствием посмотрели «Ангелов ада», «Маленького Цезаря», «Анну Кристи» и «Большую тропу». А когда в Скарборо привезли фильмы братьев Маркс и Чарли Чаплина, вдоволь посмеялись над их проделками. Хотя по возрасту Марку и Дженни не полагалось смотреть жестокое кино, владельцев кинотеатров в Скарборо больше интересовали сборы, чем правила Британской ассоциации киноцензоров. Поэтому молодые люди тряслись от страха вместе со взрослыми, сидя в мягких креслах кинотеатра на Абердин-уок, точнее, дрожа на самых их краешках. К счастью, Марку и Дженни хватило ума не жаловаться на ночные кошмары, иначе родители навсегда запретили бы им ходить в кино.

На одном из страшных фильмов Дженни схватила Марка за руку. Тот крепко сжал ладонь девушки, так как боялся не меньше своей юной подруги. Когда кровавая сцена закончилась, Марк не выдернул руку, ведь очередные шокирующие кадры могли появиться на экране в любой момент. Через некоторое время, к своему удивлению, Марк понял, что ему нравится держать Дженни за руку. Когда в сюжете возникло затишье, он украдкой взглянул на спутницу и мягко сжал ее руку. Дженни тут же отреагировала. С ними была мать Дженни, Джойс, но та во все глаза смотрела на экран и ничего не замечала.

Вскоре им разрешили ходить в кино вдвоем. И вот однажды они пошли на «Бремя страстей человеческих» с Бетт Дэвис в главной роли. Марк такие фильмы не любил, но покорно согласился сопровождать Дженни, так как та ходила с ним на «Графа Монте-Кристо» с Робертом Донатом.

Как обычно, стоило технику выключить свет и пустить пленку, молодые люди взялись за руки. По какой-то причине тем вечером все было иначе; по крайней мере, так показалось Марку. Он не испытывал неловкости или смущения; просто что-то изменилось. Молодые люди не разомкнули рук даже после того, как вышли из кинотеатра. На улицах Скарборо вечером было мало народу, они были почти не освещены, за исключением маленьких оазисов света и звуков вокруг пабов.

Юноша и девушка шагали по Фальсгрейв-роуд и обсуждали фильм, и тут Марк затронул тему, о которой они с Дженни старались не говорить, хотя оба об этом думали.

– Ты же знаешь, что в следующем году родители хотят отправить меня в университет? – спросил он.

– Да, – немного печально отвечала Дженни.

– У меня смешанные чувства. С одной стороны, хочется поехать, а с другой – нет.

– Не хочешь уезжать с мыса Полумесяц? – спросила Дженни безо всякого выражения.

Они свернули с Фальсгрейв-роуд в переулок, где было еще темнее, так как там стояли газовые фонари. Марк остановился и повернулся к Дженни, продолжая держать ее за руку.

– Нет, Дженни, – ласково проговорил он, – я не хочу уезжать от тебя.

– От меня? – удивленно спросила девушка.

– Да, – подтвердил Марк. – До сих пор я этого не понимал, но при мысли об отъезде я чувствую себя таким несчастным, потому что мне предстоит разлука с тобой. Дженни, если я уеду в университет, ты будешь меня ждать?

Счастье переполнило Дженни.

– Да, Марк. Конечно, я дождусь тебя.

Лишь тогда, поначалу неловко, а потом все более уверенно, он ее поцеловал.

Нежно обняв Дженни, Марк сказал, что теперь, когда они признались друг другу в истинных чувствах, им больше не нужно скрывать их от окружающих.

– Думаю, это не очень умно, – с сомнением заметила Дженни.

– А мне все равно. Хочу, чтобы все знали.

– Как скажешь, Марк, – покорно отвечала Дженни, но в глубине души была рада.

На следующее утро, как всегда по утрам, они встретились в коридоре перед тем, как пойти в школу. Марк не заметил, что его мама спускалась по лестнице, и поцеловал Дженни в щеку; они взялись за руки и ушли.

Рэйчел уставилась им вслед, расплылась в улыбке и обдумала свои последующие шаги, а потом поспешила на кухню сообщить радостную новость маме Дженни.

Вечером Марк и Дженни пошли прогуляться по берегу, снова взявшись за руки. Сонни проводил их снисходительной улыбкой.

– Кажется, у них все на мази, – сказал он Рэйчел.

– А разве могло быть иначе?

– Почему ты так уверена?

– Они знали друг друга всю жизнь, не разлучались ни на день, никогда не ссорились, даже не спорили ни о чем. Их дружба длится дольше, чем иные браки. Они были влюблены уже давно, просто только что это осознали. И они не разочаруются друг в друге: они ведь знают друг о друге все.

– А ты думаешь, они… – Сонни не знал, как задать столь деликатный вопрос.

– Еще нет, – ответила Рэйчел. – Когда это случится, я сразу пойму, но, думаю, они слишком хорошо воспитаны и предпочтут подождать. Думаю, им удастся пока себя контролировать.

– А ты не против? А Джойс? – Сонни беспокоила реакция мамы Дженни.

– Нет, а что тут поделаешь? Мы же не можем ни на что повлиять. Если мы одобряем их дружбу, к чему ворчать, что они полюбили друг друга? Сейчас у молодых людей все по-другому, времена изменились. Я не думаю, что они зайдут слишком далеко, а самое суровое испытание предстоит в следующем году, когда Марк уедет в университет, а Дженни – в педагогический колледж. Тогда они впервые столкнутся с тем, с чем никогда прежде не сталкивались, – с разлукой. И если благодаря этому препятствию их чувства лишь окрепнут, они не расстанутся уже никогда.

Глава восемнадцатая

Даже в престижном университете, где у него было полно конкурентов, Джошуа Джонс стал звездой благодаря своим выдающимся способностям. Получив возможность изучать более сложные предметы под руководством опытных наставников, он продвинулся до небывалых высот. Уже через год его назвали самым одаренным студентом-лингвистом своего поколения. Как отметил в беседе с деканом один из преподавателей, «шанс учить студента, чья одаренность граничит с гениальностью, выпадает раз в жизни. И это похоже на игру с заводной железной дорогой. Достаточно завести механизм, поставить поезд на рельсы, а дальше остается лишь смотреть, как он сам катится вперед».

Интерес декана к успехам мальчика объяснялся не только стремлением обеспечить высокую успеваемость студентов. В кампус часто наведывались охотники за кадрами, и ярчайшие таланты были у них на примете. Выдающиеся ученые умы обычно находили работу задолго до получения диплома. Процесс найма не афишировался и нередко проходил в строжайшей секретности. Некоторые организации, особенно связанные с правительством, стремились действовать в тайне от любопытных глаз. Начальнику такой организации и написал декан по поводу Джошуа.

Начальника звали Идрит Пойнтон, и было ему около тридцати пяти лет. В Лондоне его хорошо знали, хотя большинство его современников, если бы их спросили, где он работает, смогли бы ответить лишь, что Пойнтон состоит на государственной службе, а уж что это была за служба, одному богу известно; подобное общее определение могло означать что угодно. Большинство людей при этом представляли скучную, унылую кабинетную работу, связанную с необходимой, но монотонной бюрократией. И, как правило, госслужащие именно этим и занимались, но были отделы, чья повседневная деятельность была совсем не скучной. В таком отделе и работал Идрит; не просто работал, а являлся его главой. В то время особенность британского политического устройства заключалась в том, что подобные отделы были очень маленькими и недоукомплектованными.

Пойнтон изучил письмо декана и вызвал к себе одного из ассистентов, человека, который служил в отделе с момента его основания двадцать лет назад.

– Выясните все об этом юноше, – велел Идрит и вручил ассистенту письмо декана. – Все, как обычно: происхождение, политические взгляды, родители, их прошлое – все, что сможете узнать.

– Это срочно? – спросил ассистент. – Срочно не получится, кадров катастрофически не хватает.

– Несрочно, – сухо ответил Пойнтон. – У нас полтора года, прежде чем он закончит университет; даже с нашими ограниченными ресурсами успеем провести тщательную проверку.

И хорошо, что спешки не было: предварительный отчет лег на стол Пойнтону лишь через полгода.

– Сэр, помните, вы просили навести справки о Джошуа Джонсе, студенте-лингвисте?

– Боже, это было так давно, я уже забыл, – ответил Пойнтон. – Что ты узнал?

– Честно говоря, я в замешательстве. Похоже, тут настоящая загадка.

Неожиданный ответ привлек внимание Идрита.

– Что за загадка?

– С первого взгляда ничего особенного. Парень родом из Брэдфорда, йоркширец, как и его отец. Отец, Саймон Джонс – директор крупной текстильной фирмы. Вот копия брачного свидетельства его родителей. – Он передал документ Пойнтону. – Мать, Наоми Джонс, в девичестве Флеминг, прежде была замужем и овдовела во время войны.

– И в чем проблема?

– При заключении повторного брака прежде состоявшие в браке граждане должны предоставить биографические сведения. По словам Наоми Флеминг, ее девичья фамилия – Кроули, первого мужа звали Гарольд Флеминг, а отца – Ричард Кроули. Ричард Кроули был художником-литографом; мать Наоми звали Сюзанна Кроули, в девичестве Бэтти.

– Вроде ничего подозрительного. – Пойнтон был в недоумении.

– Да, сэр, за исключением одной небольшой детали.

– Какой? – Пойнтон сгорал от любопытства.

– Ни Наоми Флеминг, в девичестве Кроули, ни ее якобы мужа Гарольда Флеминга, ни отца Ричарда Кроули, ни матери Сюзанны Кроули, в девичестве Бэтти, никогда не существовало на самом деле. Нет ни свидетельств об их рождении, ни брачных свидетельств, ни свидетельств о смерти. И это еще не все.

Пойнтон разглядывал отчет, пытаясь осмыслить услышанное.

– Продолжай, – пробормотал он.

– Свидетельство о рождении Джошуа Джонса, или Джошуа Флеминга, тоже отсутствует.

– Но тогда кто они? – спросил Пойнтон.

– Понятия не имею, сэр.

– Что ж, надо выяснить. Если мы собираемся предложить работу юному Джонсу, никаких загадок быть не должно. Думаю, вам надо отправиться в Брэдфорд и провести расследование на месте. Я бы поручил это особому отделу, но у них еще меньше людей, чем у нас; да и ни к чему местным ищейкам знать о нашем интересе.

Ассистент Пойнтона отсутствовал больше месяца. И вернувшись, не пошел сразу к Идриту, а несколько дней рылся в старых пыльных архивах в хранилище. Наконец представ перед начальником, он сообщил ему много нового.

– Наоми Флеминг объявилась в 1914 году, – начал он. – До этого ее словно не существовало. Никаких признаков. Она явилась из ниоткуда, сняла маленький коттедж – убогий домишко в переулке в центре Брэдфорда. Едва сводила концы с концами, шила на дому и зарабатывала гроши. В начале 1915 года родила мальчика и устроилась на работу на ближайшую текстильную фабрику. С ребенком сидели соседки. Раздобыть сведения оказалось легко: любителей посплетничать в тех краях хоть отбавляй; куда сложнее было заставить их говорить по делу. Я говорил с соседями, работницами фабрики, бригадиром – это у них вроде наблюдающего, управляющим фабрики и, наконец, владельцем свадебного салона, где Наоми работала перед свадьбой. И кое-кто из опрошенных намекнул, что она не была англичанкой, несмотря на английское имя. Она всем говорила, что выросла в Австралии, но владельцу магазина, например, казалось, что у нее скорее европейский акцент. Тогда никто не стал допытываться; рабочих рук не хватало, шла война. А потом я разговорился с одной из женщин с фабрики, и мне повезло. К ним на фабрику приходил какой-то местный чиновник, благодарил за работу для военно-промышленного комплекса. Их с Наоми сфотографировали: работница фабрики пожимала чиновнику руку. Снимок сделали в рекламных целях, и у этой женщины сохранился экземпляр. – Ассистент достал лист бумаги из папки и протянул Пойнтону. – Вот это, – он указал на одну из фигур на фотографии, – Наоми Флеминг в 1916 году.

Идрит долго рассматривал фотографию.

– А когда именно в 1914 году Наоми Флеминг появилась в Брэдфорде? – пробормотал он.

Его помощник улыбнулся.

– Тут мне снова повезло, – ответил он. – Я разговорился с ее бывшей соседкой, а ту хлебом не корми, дай посплетничать. И она вспомнила, что Наоми сняла коттедж двадцать пятого августа.

Идрит удивленно вскинул голову.

– Как она так точно запомнила?

– Это был день рождения ее ненаглядного сына. Она также сказала, что Наоми уже была беременна и ужасно чего-то боялась. Через несколько дней после того, как она въехала в дом, соседка решила заглянуть в гости. Она постучала, но никто не ответил, хотя она знала, что Наоми была дома. Соседка пошла к себе и увидела ее через окно; Наоми притаилась в углу комнаты на первом этаже. По словам старушки, она была вся бледная и тряслась от страха.

– Так-так, – подытожил Пойнтон, – значит, таинственная женщина, вероятно европейка, внезапно появляется в Брэдфорде в 1914 году, в самом начале войны, беременная и дрожащая от страха. И чего же она боялась, интересно?

Помощник снова улыбнулся.

– Кажется, я знаю ответ на ваш вопрос, – уверенно проговорил он.

– Ты знаешь, чего она боялась? – изумился Идрит. – Откуда такие сведения?

– Мало того что я знаю, чего она боялась, я знаю, кем на самом деле является загадочная Наоми Флеминг. – Помощнику явно нравилось происходящее.

– Хорошо, объясни, – в нетерпении произнес Пойнтон.

– Многое выяснилось благодаря чистому везению или совпадению. Я начал с архивов отдела за 1913 год; тогда наше беспокойство вызывали события в Европе, и, как выяснилось, не зря. У нас действовала хорошая сеть агентов во всех европейских столицах – сотрудники посольств, которые должны были докладывать обо всем и обо всех, кто мог оказаться полезным. Я собирал эти отчеты. Особенным усердием отличался наш агент в Вене, и вот этот отчет… – ассистент порылся в папке и достал другой листок бумаги, – я нашел в архивах. Дата – конец июля 1914 года, накануне объявления войны.

Пойнтон с интересом прочел документ. В нем содержались сведения о возможных членах террористической группировки «Черная рука», ответственных за убийство эрцгерцога Франца Фердинанда. Помощник Идрита указал на одно из имен в списке – единственное женское. «Хильдегард Кабринова-Шварц, рост пять футов шесть дюймов, волосы светлые, глаза голубые, чрезвычайно привлекательна. Вероятно, участвовала в поставке оружия, из которого убили эрцгерцога. Владеет большинством европейских языков и превосходно говорит на французском, немецком, сербскохорватском и английском», – говорилось в документе.

– Может быть, это и не она, – засомневался Пойнтон.

– Переверните лист, – сказал помощник.

– «Тайная полиция Австрии, – зачитал Пойнтон, – арестовала и удерживает под стражей владельца типографии, подозреваемого в связях с „Черной рукой“. При обыске в типографии обнаружили копии фальшивых документов, изготовленных им для участников группировки».