Текст книги "Дом на мысе Полумесяц. Книга вторая. Накануне грозы (ЛП)"

Автор книги: Билл Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Возможно, в будущем продукция «Аутлейн» будет вовсе не связана с текстильной индустрией. Нетекстильные краски уже составляют четверть ассортимента, – сказал Сонни.

– Согласен, – ответил Майкл, – взгляните на прогнозы Чарли и Роберта. Даже по самым скромным оценкам, в течение следующих пяти лет больше половины производственных мощностей уйдет на нетекстильные краски.

– Да, и при этом у нас два химических завода, а не один, как раньше, – заметил Сонни.

– Так что же нас ждет? – спросил Саймон.

– Я так себе это представляю: воспользовавшись твоими расчетами, мы можем установить новые базовые правила для завода «Аутлейн» и заложить основу для перехода на следующий уровень. Возможно, через десять или двадцать лет «Фишер-Спрингз» станет гигантом химической промышленности с небольшим текстильным подразделением.

Сонни согласился.

– Не вижу в этом ничего плохого. Если мы заработаем сотню фунтов, так ли важно, откуда она взялась – с химического или текстильного завода? Предлагаю обеспечить Роберту все условия для лабораторных исследований, разработки и производства, плюс полное финансирование. Что может быть хуже, чем согласиться на расширение, но не вложить в него достаточно средств?

– Я все-таки надеюсь, что мы заработаем больше ста фунтов, – мрачно заметил Майкл, – но я с тобой согласен. Надо с самого начала выяснить, что им потребуется для развития. Саймон, ты хотел еще что-то сказать?

Саймон кивнул.

– Я взглянул на эти цифры, – он указал на лежавшие перед директорами бумаги, – и проанализировал производственные нужды и затраты на исследования и разработку красок. Даже при самой скромной оценке очевидны два вывода. Во-первых, в ближайшие пять лет «Аутлейн» перерастет свои производственные мощности. Понадобится новое помещение. Во-вторых, в эти же пять лет «Аутлейн» выйдет на самофинансирование, даже если мы откроем новый завод.

– Тогда зачем ждать, пока им станет тесно? – спросил Сонни. – Мы можем построить завод прямо сейчас, и тогда в будущем не придется отказываться от заказов из-за нехватки производственных мощностей.

Решение приняли единогласно; Чарли Бинкс углядел в нем единственный недостаток – мать Роберта теперь не будет видеть сына по несколько недель подряд.

– Он и так сидит в лаборатории круглосуточно, а теперь нагрузка станет больше. Если бы я не работал в том же здании, мы бы с сыном вообще не виделись. Иногда он приходит домой и сразу падает и засыпает, а с рассветом уже на ногах. А бывает, ночует в лаборатории.

Глава двенадцатая

1928 год начался для Джеймса Фишера удачно: к группе предприятий «Фишер-Спрингз» добавились два новых. Джеймс давно хотел вложиться в зарождающийся рынок авиаперелетов, а медиафилиал компании пополнился открытием двух радиостанций. Так «Фишер-Спрингз» шагнули в перспективную индустрию коммуникаций. Но к концу года, когда подошло время ежегодных итогов, глобальная экономическая ситуация начала вызывать у Джеймса все большее беспокойство.

Во время составления ежегодного отчета Патрик Финнеган заболел инфлюэнцей и впервые за несколько лет не участвовал в работе. После выздоровления он первым делом прочел краткую сводку, надиктованную Джеймсом. Хорошего в этом документе было мало.

В краткосрочной перспективе мировая экономика демонстрирует смешанные показатели. Хотя во многих отраслях промышленности в последние годы наблюдался бум, я вижу явные признаки замедления развития. Увеличились объемы займов, во многих странах растет инфляция. Статистика безработицы удручает, нищета реально грозит населению даже развитых стран. Процветают спекуляции на фондовом рынке, а инвестиции непропорциональны доходу компаний.

Даже первый абзац сводки не внушал оптимизма, а прочитав следующий, Финнеган и вовсе пожалел, что вернулся на работу.

Среднесрочные и долгосрочные перспективы ничем не лучше. Многие из проблем, описанные в предыдущем параграфе, будут иметь серьезные и долговременные последствия, если не произойдет радикальных и скорых изменений. Если биржевой пузырь лопнет – а на это указывают все признаки, – начнется эпидемия банкротств компаний и безработица. Это, в свою очередь, приведет к периоду глубокой рецессии и застоя в оптовой торговле, степень и продолжительность которых страшно даже предположить. Добавим к этому инфляцию и убедимся, что мировую экономику в ближайшее время ждет потенциальная катастрофа.

Что до политической ситуации, те же экономические факторы станут фоном для драматических событий, которые при худшем раскладе приведут к всемирному катаклизму. Растущая безработица и бедность будут подогревать недовольство и подпитывать растущее коммунистическое движение. Безработные чувствуют себя обманутыми системой, которая их предала. Стоит ли удивляться, что их будет привлекать альтернативный строй, гарантирующий надежное трудоустройство и долю богатств, которые прежде были уделом привилегированного большинства?

Но главной проблемой я по-прежнему считаю растущее число крайне правых правительств и политических партий в Европе. Когда правящие классы – управленцы и дельцы – начнут ощущать коммунистическую угрозу, привлекательность течений вроде фашизма возрастет. В итоге вероятно насильственное столкновение этих противоречащих идеологий.

За этим следовали несколько страниц статистики, на основе которой Джеймс Фишер и пришел к этим выводам. Финнеган просмотрел цифры и понял, что во всем согласен с Джеймсом. Наконец он перешел к заключению.

«Фишер-Спрингз» в завидном положении: мы – компания, все еще имеющая высокую чистую прибыль. При тщательно продуманной стратегии и строгой приверженности разработанному курсу мы переживем любые коммерческие трудности, которые, несомненно, ждут нас впереди. Меры, которые я предлагаю далее, могут показаться суровыми, но для дальнейшего процветания компании они необходимы.

Во-первых, предлагаю соблюдать правило «восемьдесят к двадцати». Управляющим всех наших филиалов следует сообщить, что восемьдесят процентов неоплаченных долгов всегда должны приходиться не менее чем на двадцать процентов всех должников. Кроме того, необходимо ужесточить политику кредитования. Все новые заказчики должны проходить предварительное одобрение в штаб-квартире. Одобрение будет выдаваться после строгой процедуры голосования.

Во-вторых, контролироваться будут и финансы старых клиентов. Любому, кто оплатит счет в течение тридцати дней, предлагаю давать пятипроцентную скидку. Если долг не будет оплачен в течение шестидесяти дней, вводится пени – пять процентов; пени увеличивается до десяти процентов спустя девяносто дней просрочки. Через девяносто дней заказчику будет направлено письмо с угрозой суда. Через сто двадцать дней подается обращение в суд о взыскании долга. Эта система должна соблюдаться неукоснительно.

Приняв эти меры предосторожности, мы лишимся некоторых клиентов и можем потерять деньги, но потери будут несущественными по сравнению с убытками конкурентов, да и большинство клиентов с нами останутся. И это будут самые сильные и надежные игроки.

Финнеган дочитал документ, и в этот момент Джеймс вошел в его кабинет. Он заметил свой отчет на столе.

– Что скажешь, Патрик?

– Сурово, очень сурово, но правильно. Кому не понравятся новые правила, с теми нам не по пути.

Фишер коротко улыбнулся.

– Что ж, теперь, когда ты прочитал отчет, расскажу об одном исключении. В отчете о нем ничего не сказано, так как, когда я его писал, мы еще не решили, что с этим делать. Это касается банковского сектора; я хотел бы вдвое сократить новые займы под недвижимость. Освободившиеся средства вместо инвестиций откладывать в резервный фонд. Этот фонд послужит финансовой защитой для нас и наших клиентов. Своего рода страховка. Случись в мире долгосрочный и масштабный кризис безработицы, наши клиенты будут благодарны, что обратились за банковскими услугами именно к нам. Я бы предпочел, чтобы они поминали нас в своих молитвах, а не швыряли кирпичи нам в окна. Готов поспорить, большинство наших заемщиков – бывшие солдаты, люди, сражавшиеся за свою страну. Я не хочу, чтобы они лишились жилья из-за того, что не могут найти работу. Такой ли награды они заслуживают за свою жертву? И нам такой плохой рекламы не надо. Мало кто становится безработным по своему выбору; пускай в трудные времена «Фишер-Спрингз» станет лучом надежды, а не источником стресса.

* * *

Случись Патрику Финнегану присутствовать на собрании совета директоров в Великобритании, он смог бы еще раз убедиться в способностях Саймона Джонса. После слияния штаб-квартиру холдинга перенесли в бывшую контору «ХАК» на Мэнор-роу. А все торговые операции велись из бывшего офиса «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс».

Перспективы торгового сектора тревожили трех директоров. В последние десять лет в текстильной индустрии наблюдался застой, усугублявшийся конкуренцией со стороны новых производителей тканей с континента и других материков. Главные надежды в группе компаний возлагали на химическое подразделение. После обсуждения рутинных вопросов Майкл Хэйг спросил Сонни и Саймона, что те думают о будущем каждого сектора.

– Я просмотрел бухгалтерские книги производственных компаний и должен сказать, результаты не столь хороши, как мы надеялись. Поговорил с продавцами, и те сказали, что с продукцией и ценами все в порядке; просто покупатели в последнее время не хотят размещать крупные заказы. Похоже, все просто пополняют склады и выжидают. Все словно ждут сигнала, чтобы понять, как будет дальше развиваться рынок. Низкая активность отражается и на продажах сырья, – сказал Саймон.

– И что же делать? – спросил Майкл.

– Полагаю, нужно ужесточить правила, – предложил Саймон. – И взять на вооружение ту же стратегию закупок, что используют наши клиенты.

– А у нас на складах переизбыток товара? – спросил Майкл.

– Нет, но есть над чем поработать. Если мы подробно проанализируем товарооборот, выяснится, что определенные позиции продаются хуже других. Если нам грозит рецессия, имеет смысл высвободить как можно больше средств. Кто знает, когда рынок восстановится; может случиться так, что на складах окажется много лишней шерсти по нереально высоким ценам. Рецессии будет сопутствовать переизбыток шерсти и падение цен; низкие цены должны сыграть нам на руку, а не наоборот. Тогда потом, когда рынок вновь поднимется, мы, а не наши конкуренты окажемся в выигрыше.

– Мы так уже делали, – признался Майкл Хэйг.

– Еще один важный момент – контроль кредитования. Думаю, надо проредить наших заказчиков, избавиться от тех, кто задерживает оплату, и сомнительных с точки зрения кредитного риска. Уменьшить обязательства перед всеми клиентами. Когда начнется рецессия, ликвидаций и переорганизаций будет не счесть. Это неизбежно, но, если можно избежать попадания в список ненадежных кредиторов, тем лучше.

– Ты прав. Видимо, пора проанализировать и наши складские запасы, и списки клиентов, а после сформулировать четкую стратегию и обсудить на следующем собрании, через месяц, – заключил Майкл.

Но вскоре необходимость в обсуждении отпала: директора получили письмо от Патрика Финнегана с четкими инструкциями относительно новых условий кредитования. Новая реальность оказалась немилосердной, можно даже сказать, жестокой.

Но и в Англии, и в Австралии директорам «Фишер-Спрингз» оставалось лишь внедрить новую политику и ждать, что принесет будущее.

Глава тринадцатая

Для Шарлотты Танниклифф 1928 год начался с радостного события, чего не скажешь о ее дочери Джессике. Для девушки, которой почти исполнилось четырнадцать, началось странное время, полное смутного беспокойства, причины которого были ей непонятны. Шарлотта давно перестала притворяться, что их с Айво ничего не связывает; тот переехал в дом на Мэннингем-лейн с той же легкостью, что затащил Шарлотту в постель. Он был к ней внимателен, а в постели – неутомим. Познакомил ее со своим приятелем-брокером, и Шарлотта вложила очень крупную сумму в акции австралийской золотодобывающей компании. Айво получил с этой сделки высокую комиссию, но Шарлотта об этом не подозревала.

Одна случайная неосторожность во время долгих летних каникул 1929 года положила начало цепочке событий, навсегда изменивших жизнь Джессики, Шарлотты и ее любовника Айво.

Как-то направляясь из своей комнаты к лестнице, Джессика прошла мимо материнской спальни. В спешке Шарлотта и Айво не заметили, что не захлопнули дверь, а оставили ее слегка приоткрытой. Сперва Джессика услышала звуки – не отдельные слова, а шум. Любопытство одержало верх, и она заглянула в щелочку между дверью и косяком.

Увидев то, что открылось ее глазам, Джессика могла бы испытать отвращение и даже ужас. Но она была дочерью Шарлотты и Джесси Баркера, и слияние в ней этих двух страстных натур неизменно должно было привести к настоящему взрыву. Заглянув в материнскую спальню, она увидела, что Айво лежал на спине, а его ноги ритмично двигались. Сверху, спиной к Джессике, сидела Шарлотта. Девушка наблюдала за парой, чей ритм движений постепенно ускорялся, а стоны становились громче. Последний толчок, мелькнувшее переплетение рук и ног – и Шарлотта повалилась на спину рядом с любовником. Взгляду Джессики впервые открылось обнаженное тело Айво; она завороженно уставилась на него. Глядя на его мужское естество, представшее перед ней во всей красе, Джессика ощутила странную дрожь. Она повернулась и сбежала вниз по лестнице.

* * *

Если бы накануне Айво и Шарлотта не выпили за ужином почти две бутылки вина, они, возможно, и не допустили бы такой неосторожности. На следующий день Шарлотта собиралась навестить управляющего банком, получить отчет об инвестициях и обсудить изменения. Влюбленные проснулись поздно, и, спеша на встречу, Шарлотта забыла дома папку с информацией об инвестициях. Айво в халате сидел в углу на кухне и читал утреннюю газету.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Джессика спустилась. Она думала, что дома никого нет, и была лишь в тоненькой ночной рубашке. Сонно подошла к кладовке и налила себе стакан молока, не замечая сидевшего за дверью Айво.

Айво еще не совсем протрезвел со вчерашнего вечера, и опьянение заставило его забыть о принципах, если таковые у него имелись. Он оторвался от газеты. «О боже, – подумал он, – девочка созрела». Айво встал, ощущая горячий прилив возбуждения при виде фигуры юной девушки в полупрозрачной хлопковой ночнушке.

– Джессика, – тихо проговорил он, шагнул к ней, и Джессика обернулась, а его халат немного распахнулся. Ее глаза округлились, и она снова ощутила ту странную дрожь.

Шарлотта доехала до Квинс-роуд и вдруг сообразила, что оставила дома папку. Вернувшись за ней, она бы опоздала, но без папки идти на встречу было бессмысленно. Она заехала в переулок и развернулась. Добравшись домой, бросилась сразу на кухню. И, с ужасом взглянув на представшую ее глазам сцену, сразу поняла, что к чему. Ослепленная яростью, Шарлотта потянулась к сушилке и схватила разделочный нож, которым накануне резала мясо. Шагнула вперед и занесла нож. Заглянув за плечо Дюранта, ритмично двигавшегося в экстазе, Шарлотта увидела наслаждение в глазах Джессики, тут же сменившееся потрясением и ужасом. С силой, о которой не догадывалась, Шарлотта вонзила нож в спину любовника. Это произошло утром первого октября 1929 года, во вторник, всего через несколько дней после того, как Джессике исполнилось пятнадцать лет.

Спустя время Шарлотта немного успокоилась. В порыве ярости она била и била Айво Дюранта ножом, нанося удары, пока его безжизненное тело не осело на кухонный пол, а кровь, хлещущая из многочисленных ран, не забрызгала все вокруг. Тогда Шарлотта взяла Джессику за руку и утащила с кухни, теперь похожей на скотобойню. Мать затолкала дочь в спальню и заперла дверь на ключ.

В момент безумия Шарлотта хотела убить и дочь, но что-то ее остановило; что именно, она не знала. Постепенно разум возобладал над чувствами, и Шарлотта испугалась последствий своего импульсивного поступка. Она знала, что, если ее преступление обнаружится, она тяжко поплатится, а любые попытки оправдаться повлекут за собой самый нелицеприятный скандал. Ее жизни придет конец, а жизнь Джессики будет испорчена. Убийство есть убийство, даже если совершено при смягчающих обстоятельствах. Поэтому Шарлотта думала лишь о том, как избавиться от ужасных свидетельств своего преступления. Айво по-прежнему лежал на ее прекрасном кафеле в стиле ар-деко, холодный и бездыханный, как сам кафель.

Шарлотта понимала, что от трупа надо избавиться, но в одиночку ей было не справиться. Ничего не оставалось, как обратиться за помощью к дочери, которую она одновременно любила и ненавидела. Медленно, почти как в трансе, Шарлотта поднялась по лестнице и открыла дверь комнаты Джессики. Та вскочила с кровати, готовая обороняться; страх промелькнул на ее заплаканном лице.

– Не бойся, – холодно произнесла Шарлотта, – я тебя не трону, как бы ни хотелось. Нужна помощь.

– Мама, прости, – еле слышно, почти шепотом пробормотала Джессика.

– Извинениями делу не поможешь, – глухо и безжизненно ответила Шарлотта.

– Это все он, я не могла ему помешать, – хныкала Джессика.

– Непохоже, что ты пыталась; тебе, похоже, нравилось происходящее, – обвинила ее Шарлотта.

Джессика промолчала.

– Ты мне поможешь. Надо избавиться от тела.

Джессика вытаращилась на нее.

– Как?

– Одевайся. Я скажу, что делать, – велела мать.

Шарлотта выросла в Бейлдоне; там, высоко в Бейлдонских пустошах, находилась заброшенная каменоломня, одинокая и безлюдная, куда никому не пришло бы в голову заглянуть.

Шарлотта описала это место. Джессика слушала, и, несмотря на бушевавшие в ней противоречивые эмоции, матери удалось привлечь ее внимание. Избавиться от тела оказалось абсурдно легко: они завернули его в халат и простыню из спальни и оттащили в сад за домом, скрытый от посторонних глаз высокими деревьями. Затем Шарлотта подъехала к дому с другой стороны и припарковалась у самых ворот. Вместе они затащили труп в багажник, запыхавшись от натуги и страха, что их обнаружат.

Мать и дочь сели в машину и десять миль до Бейлдона ехали в полной тишине. Миновали деревушку и выехали на болота. К каменоломне вела ухабистая дорога – бывшая колея для вагонеток. Шарлотта остановилась у края обрыва. Они выгрузили труп, сняли с него пропитавшийся кровью халат и сбросили со скалы. Примерно через секунду раздался глухой звук: тело приземлилось на дно карьера. Джессика поежилась.

– Пойдем, – сказала Шарлотта, – нам тут больше делать нечего.

Осенью все в округе сжигали сухие листья, и никто не обратил внимания на большой костер на заднем дворе у соседей. Канистры бензина хватило, чтобы уничтожить все следы присутствия Квентина Айвенго Макгрегора Дюранта в доме Шарлотты. В этот же костер полетел окровавленный халат и тряпки, которыми Шарлотта оттирала кровь с кафеля на кухне.

* * *

После случившегося в доме Танниклиффов установилась странная атмосфера: длительные периоды молчания перемежались короткими натянутыми диалогами. Шарлотта и Джессика переживали смешанные чувства: по большей части вину и страх, к которым примешивалась любовь и взаимное недоверие. Когда напряжение переполняло мать и дочь, ненависть и угрызения совести выплескивались наружу; в остальное же время в доме царила атмосфера сдерживаемого недовольства. Шарлотта сомневалась, что их отношения с дочерью когда-либо придут в норму. К своему удивлению, она ничуть не раскаивалась в убийстве Дюранта, как будто речь шла о презренном насекомом, которое она ненароком задавила. Он жестоко и зло ее предал и к тому же предал Джессику, соблазнив ее в тот момент, когда ее неокрепшая психика была максимально уязвимой.

В один из более спокойных дней у Шарлотты с Джессикой впервые за долгое время состоялся разговор, который с натяжкой можно было назвать нормальным.

– Яблоко от яблоньки недалеко падает, в этом и проблема, – сказала Шарлотта. – Ты слишком на меня похожа, а твой отец был тот еще ходок. В тебе течет наша горячая кровь; рано или поздно она дала бы о себе знать. Мне надо было понять это раньше, но этот ублюдок смекнул прежде меня и воспользовался шансом. Что ж, сам виноват.

– Прости, мама, я ничего не смогла с собой поделать, хоть и знала, что поступаю неправильно, – отвечала Джессика, извиняясь уже в который раз.

– О том и речь. Опиши, что ты чувствовала.

– Когда мы этим занимались? – потрясенно спросила Джессика.

Шарлотта кивнула. Джессика судорожно сглотнула и ответила:

– Что ж, это было волнующе… я еще никогда в жизни не испытывала такого восторга, но вместе с тем чувствовала себя грязной и стыдилась себя… – Она не договорила.

– Так я и думала, – ответила Шарлотта.

– Это всегда так?

– Бывает по-разному, но да, почти всегда.

– Тогда я больше никогда не хочу этим заниматься! – решительно постановила Джессика.

– Куда ж ты денешься, – не менее уверенно отвечала мать, – ты ничего не сможешь с собой поделать.

* * *

Когда тело Айво Дюранта нашли, новость попала в «Йоркшир Пост». Впрочем, в заметке под заголовком «В каменоломне обнаружен обнаженный труп» не содержалось почти никаких сведений. Не указывалась ни личность жертвы, ни даже его пол; не объяснялось, как наступила смерть и как труп оказался на дне карьера.

Ранним вечером двадцать третьего октября в дверь дома Шарлотты на Мэннингем-лейн позвонили. На крыльце стояли двое; они представились офицерами полиции.

– Чем могу служить? – спросила Шарлотта, оставаясь спокойной лишь внешне.

– Будьте добры ответить на пару вопросов, – ответил старший полицейский. – Можно зайти?

Шарлотта впустила полицейских в коридор и закрыла дверь. Жестом пригласила в гостиную. Несколько секунд они сидели в неловком молчании; затем старший офицер произнес:

– Мы расследуем исчезновение Квентина Айвенго Макгрегора Дюранта. Полагаем, вы были знакомы. Вы случайно не знаете, где он?

Происходящее казалось Шарлотте нереальным. Младший полисмен сидел с таким равнодушным видом, будто дело его не интересовало, а вопросы задавал его коллега. Старший же спрашивал об исчезновении, хотя на самом деле речь шла об убийстве, и хотел знать, где находится Дюрант, хотя ему было прекрасно об этом известно. Впрочем, притворялись не только полицейские, Шарлотта тоже старательно играла роль, изображая, что не знает ничего об Айво.

– Квентин Айвенго Магрегор Дюрант? – растерянно повторила она. – Ах, вы имеете в виду Айво! – Она рассмеялась. – Боюсь, я давно его не видела.

– Он ведь жил по этому адресу, насколько мне известно? – ответил полицейский.

Шарлотта была сама девичья невинность.

– Не знаю, кто вам такое сказал. Не стану отрицать, – она кашлянула, показывая тем самым, что в деликатных вопросах необходимо быть сдержанной, – у нас с Айво был короткий роман, и пару раз он действительно оставался здесь на ночь, но мы давно расстались.

– Можете вспомнить, когда в последний раз видели мистера Дюранта? – спросил офицер.

– Не уверена. Возможно, в начале лета. В мае или июне, кажется. – Шарлотта мило улыбнулась полицейским. – Простите, у меня плохая память, – извинилась она.

Закрыв за полицейскими дверь, она прислонилась к ней спиной, пытаясь совладать с волнением. Ее ладони взмокли, сердце колотилось быстро и сбивчиво, и она запыхалась, словно пробежала марафон. А когда до нее донеслись обрывки разговора полицейских с улицы, волнение лишь усилилось.

– Что скажете, сэр? – спросил младший, пока полицейские шли к машине.

– Думаю, миссис Танниклифф – очень умная женщина. Такая сексапильная красотка должна помнить все свои интрижки с точностью до дня, а не месяца. Ее провалы в памяти – притворство. Я также считаю ее способной на жестокость; вероятно, именно она убила Дюранта.

– Почему вы так считаете?

Старший офицер улыбнулся.

– А ты подумай, – сказал он коллеге. – В начале разговора я сказал миссис Танниклифф, что хочу задать ей пару вопросов.

– И что? – в недоумении спросил младший.

– И то, – терпеливо ответил его наставник, – что она даже не спросила, по какому делу. Потому что знала заранее. Проблема в том, что я не знаю, как она убила Дюранта, где это произошло и когда.

– Разве вскрытие не покажет?

– Боюсь, что нет. Случись тебе с семейством отправиться гулять на Бейлдонскую пустошь в выходной денек, может сложиться впечатление, что место это совсем безлюдное, но поверь, в этой дикой одинокой глуши больше жителей, чем в городке среднего размера. Их просто не видно. Я говорю о лисах, барсуках, горностаях, ласках, хорьках, крысах, мышах и прочих братьях наших меньших. Большинство из них – мясоеды. Патологоанатом сказал, что к телу Дюранта, судя по всему, выстраивалась целая очередь – длиннее, чем в кассу в день выплаты дивидендов. И если бы мы нашли его неделей позже, его вообще никто бы не опознал.

Глава четырнадцатая

Луиза Финнеган качала колыбель, где лежал ее новорожденный сын Финлей. Врач вошел в комнату с Патриком и с улыбкой произнес:

– Ветрянка. Боюсь, юному Эллиоту в ближайшее время придется вытерпеть немало неудобств и поскучать; это определенно ветрянка.

Луиза вздохнула с облегчением.

– Мы так и думали, но решили убедиться. В доме новорожденный; я забеспокоилась.

– И я вас понимаю, – ответил врач, – и все же учтите, ветрянка – довольно неприятная болезнь и очень заразна. Изабелла же не болела?

– Нет, – ответила Луиза, – и непременно заразится, ведь мы живем в одном доме. Но как быть с малышом? Что, если он заболеет?

– В идеале, будь малыш чуть постарше, их с Изабеллой можно было бы отправить к родственникам до окончания заразного периода, но Финлей слишком мал для этого, и уж его-то вы сможете не допускать к Эллиоту; за этим легко проследить. А вот Изабеллу можно на время увезти. Есть ли у вас родственники или друзья, которые могли бы за ней присмотреть? Желательно, чтобы ваши знакомые сами переболели ветрянкой или чтобы у них не было детей.

– Крестные отец и мать Изабеллы болели ветрянкой – вся семья переболела пару лет назад, – вспомнил Патрик.

– Кто они?

– Джеймс и Элис Фишер, – ответил Финнеган.

– Точно, я же их лечил. Если они согласятся, это будет идеально.

Через несколько часов обо всем договорились. Ни Джеймс, ни Элис ни секунды не раздумывали.

– Привозите девочку хоть сейчас, – сказал Джеймс. – Элис уже готовит ей комнату.

* * *

Двадцать четвертое октября 1929 года, четверг, ничем не отличался от других рабочих дней. Явившись в контору, Финнеган, к своему облегчению, услышал от Джеймса, что Изабелла здорова и вся семья души в ней не чает.

– Когда она к вам вернется, вы с ней хлопот не оберетесь. Она, кажется, привыкла, что мы исполняем все ее прихоти. Дотти нанялась ей в служанки, читает ей вслух и называет ее Беллой.

– Беллой? – удивленно спросил Финнеган.

– Если имя «Дороти» сократили до «Дотти», почему бы не прозвать Изабеллу Беллой. Так мне объяснили.

В Англии двадцать четвертое октября тоже ничем не отличалось от других рабочих дней. Майкл Хэйг и другие директора занимались делами «Фишер-Спрингз Ю-Кей»; его бывшая жена Шарлотта Танниклифф с дочерью весь день места себе не находили от страха.

Однако в Америке четверг двадцать четвертого октября стал совсем не обычным рабочим днем. Утром ряд акционеров занервничали из-за подскочившей цены на акции, которая показалась им завышенной. Решили продавать; паника передалась другим, и вскоре инвесторы один за другим стали избавляться от акций, а на бирже начался настоящий переполох. Продавали все; брокеры зафиксировали падение цен, и чем больше акций продавали, тем быстрее падала цена. Один из брокеров мрачно постановил: «Сегодня растет только одно – цена на мел».

Биржевой крах на Уолл-стрит начался.

Ко вторнику следующей недели продажи акций достигли таких небывалых высот, что сломались телетайпы, не в силах справиться с количеством транзакций. Цены постоянно падали. Паника распространилась на фондовые рынки по всему миру. Люди теряли огромные состояния за один миг; те испарялись, будто их никогда не существовало.

К среде, тридцатому октября, Шарлотта Танниклифф узнала о своем банкротстве. Все ее акции обесценились. Даже доля в австралийском золотодобывающем предприятии, которую рекомендовал купить брокер Дюрана. Тем утром в «Йоркшир Пост» опубликовали печальные финансовые новости, но заголовок внизу был гораздо хуже. «Убийство на каменоломне: арест грядет».

Вскоре после полудня Шарлотта ушла из дома и поехала в Брэдфорд. Она даже не смогла попасть в банк – здание заполонили потрясенные и отчаявшиеся люди, они толпились даже на тротуаре. Шарлотта отправилась на Дарли-стрит, в контору своего адвоката. Там она провела час; затем вернулась домой. Пошла в гостиную и написала три письма, разложила по конвертам, запечатала и подписала адреса. Закончив, подошла к шкафчику с алкоголем и достала с полки стакан. Обычно она не пила виски в столь ранний час, но в данном случае сделала исключение.

Вечером Джессика пришла домой около шести, задержавшись на дополнительном уроке своей любимой биологии. Машина матери стояла у дома, но свет в окнах не горел. Толкнув входную дверь, она обнаружила, что та заперта. Порывшись в сумке, Джессика нашла кошелек, достала ключ от входной двери, зашла в прихожую и включила свет. Взгляд ее упал на движущуюся тень, она подняла голову, закричала и упала в обморок. Над лишившейся чувств девушкой с перил свисало тело ее матери; некогда прекрасные черты исказились, а простыня, на которой она повесилась, окутала ее, как саван.

* * *

Смерть Шарлотты Танниклифф, событие шокирующее и широко освещенное в прессе, все же не могла сравниться скандальностью с последовавшим за этим судебным процессом по обвинению в убийстве.

Услышав показания Джессики, следователь по делу Дюранта сообщил факты в прокуратуру. Письмо Шарлотты в полицию подтвердило свидетельства Джессики, и следователи решили, что этого достаточно. Расследование провели при закрытых дверях – нестандартная процедура, заставившая репортеров строить догадки; впрочем, свои домыслы они решили не публиковать.

Хотя Майкл Хэйг не общался с бывшей женой почти тридцать лет, вскоре оказалось, что ее смерть поставила его в неудобное положение. Перед самоубийством Шарлотта написала три письма: в полицию, дочери и бывшему супругу. Из-за обстоятельств ее смерти и расследования убийства Дюранта письма сначала прочли следователи, и Майкл получил свое письмо только в декабре. Он прочел тщательно сформулированные слова Шарлотты, и его изумление сменилось ужасом, к которому примешивалась глубокая печаль.

Дорогой Майкл,

когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Когда мы были женаты, ты наверняка не раз мечтал об этом, и я тебя понимаю. Я пишу тебе, потому что нуждаюсь в твоей помощи. Поверь, мне меньше всего хочется умолять, но у меня нет выбора. Если бы мне было к кому обратиться, я бы так и сделала, но вышло так, что ты единственный человек, которому я доверяю. Кстати, все, что я пишу, так же относится и к Конни, потому что ее помощь, возможно, пригодится мне даже больше твоей.