355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Белинда Бауэр » Черные Земли » Текст книги (страница 8)
Черные Земли
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 06:07

Текст книги "Черные Земли"


Автор книги: Белинда Бауэр



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Красотка, Эллис, – осторожно сказал он.

– Потрясающая, – добавил Эйвери, безуспешно стараясь скрыть иронию.

Финлей вернул Эллису фото, и Эйвери заметил в карих глазах соседа идиотски-растроганное выражение, когда тот погладил мозолистым пальцем лицо жены, прежде чем убрать снимок в карман.

– До скорого, приятель. – Эллис повернулся и пошел по коридору, опустив плечи.

– До скорого, – ответил Эйвери, хотя и презирал разговорные сокращения.

Он не знал, что такое любовь, но имел нюх на слабости, и эту безделицу тоже добавил в свою коллекцию – на всякий случай.

– Интересно, кто ее сейчас дерет? – Финлей подмигнул Эйвери.

Эйвери пожал плечами, и Финлей сменил тактику, глядя на Эйвери хитрыми – так он сам предполагал – глазами:

– Что-то ты сегодня общительный, Арнольд.

– Приятно пообщаться для разнообразия, мистер Финлей.

– Док твой будет доволен. – Финлей сам хохотнул над своей шуткой, и Эйвери поднял брови в знак одобрения. – А что, отдал ты своему приятелю тот старый компьютер?

Старый болван крутил в пальцах ключи, даже не подозревая, какому риску подвергается безопасность, находясь в его руках.

– Еще нет, мистер Финлей. – Эйвери коротко улыбнулся. – Но вы знаете, если кто-то настойчив в своих просьбах, в конце концов нам приходится согласиться.

– Это верно, Эйвери.

Ключи звякнули об пол, и Финлей сделал глубокий вдох, точно собирался нырнуть за ними к рифу.

Эйвери опередил его. Он успел заметить испуг в глазах Финлея и тут же небрежно протянул ему связку, даже не встретившись с ним взглядом, точно произошедшее совершенно не заслуживало внимания. Он услышал, как Финлей пристегивает ключи к поясу. Это его совершенно не обеспокоило. Ленивый ублюдок вскоре забудет об осторожности.

– Спасибо, Эйвери.

– Рад помочь, мистер Финлей.

24

Как ни удивительно, но с расчисткой заднего двора от сорняков и мусора Стивен и дядя Джуд справились всего за несколько часов.

Оба были голые по пояс – Стивен бледный и жилистый, дядя Джуд широкоплечий, орехово-коричневый.

Стивен раздувал щеки, стирал со лба пот, довольный тем, что грязь и навоз наконец нашли свое место.

А вот Льюис был расстроен.

– А как же снайперы? – прошипел он. – Где мы теперь будем прятаться?

Вообще-то Льюис явился в десять, чтобы помочь с расчисткой двора, однако закончил тем, что набил рот остатками приготовленных Летти спагетти болоньезе прямо с жаростойкого блюда.

Дядя Джуд подмигнул Стивену, и тот ухмыльнулся. Льюис со стуком положил ложку обратно в опустевшую тарелку.

– Почему нельзя просто купить эту несчастную морковку?

Купить морковку действительно было проще. Стивен почувствовал себя одураченным, разозлился на Льюиса и молча продолжил копать.

Льюис слез с забора и холодно бросил:

– Ладно, я пошел.

– Не хочешь помочь покопать? – примирительно предложил Стивен.

– Вот еще, – отрезал Льюис. – Все равно вы все делаете не так.

И выскользнул через заднюю калитку. Стивен нахмурился.

– Да не бери в голову, – посоветовал дядя Джуд.

И Стивен последовал совету.

Они с дядей Джудом пили воду из шланга, болтали глупости и смеялись, а когда бабушка наотрез отказалась пускать их грязными и перемазанными в дом, разделись и прошествовали в кухню в трусах и босиком, так что Летти и Дэйви хохотали как сумасшедшие. Бабушка отвернулась, но Стивен видел, что и она не злится – ну вот нисколько, – потому что, отмывая кастрюли, она ни разу не поджала губы и не брякнула ложкой о раковину.

К вечеру плечи ныли, зато на заднем дворе красовались черные свежезасеянные грядки, аккуратно отгороженные проволокой и укрытые мелкой проволочной сеткой от кошек и птиц.

Засыпая, Стивен думал о том, что никогда еще копание не доставляло ему такой радости, как в этот день. Арнольд Эйвери, дядя Билли, овечья челюсть – все это казалось теперь дурным сном, приснившимся когда-то давным-давно.

25

Син Эллис опешил и смутился, когда жена разрыдалась. Эллис не любил выставлять чувства напоказ. Даже когда суд приговорил его к шестнадцати годам, он сумел сохранить хладнокровие и подмигнул жене, под конвоем покидая зал.

Поэтому Эллис первым делом оглянулся на остальных заключенных: что-то они подумают? Углядев на их лицах лишь мимолетный интерес, он перевел взгляд на плачущую Хилари.

– Хилли, детка, что стряслось?

Хилари зарыдала сильнее, прикрывая лицо руками, щеки раскраснелись, по ним потекла тушь.

– Ты меня больше не лю-убишь…

– Что?

– Ты меня больше не хо-очешь…

Эллис растерялся еще больше. Он обожал жену. До боли скучал по ней. Хотел ее всегда, более того, после встречи с ней другие женщины перестали его интересовать. В тюрьме его больше всего угнетало не само заключение, а страх, что рано или поздно она отдалится от него, станет приходить все реже и реже, и наконец однажды вместо жены к нему явится адвокат с бумагами о разводе. Страх развода в последние два года будил Эллиса по ночам – что ни разу не удалось блеклым теням банковских клерков. Из любви к Хилари он даже заложил приторговывавшего наркотиками сокамерника, в результате чего Эллису скостили два года и перевели в отделение особого содержания, где он мог в безопасности дотягивать свой срок.

А она заявляет, будто он ее разлюбил!

Смущение Эллиса достигло апогея.

– Детка, что ты такое говоришь? – Он взял ее за руки и заглянул в красное, в потеках косметики лицо. – Я тебя очень люблю. И очень хочу! Ты что, с ума сошла? Как можно тебя не хотеть?

– Но картинки! Ты ни разу ничего про них не сказал! Тебе они не понравились! Ты думаешь, что я шлюха-а…

Финлей, предусмотрительно не надевший наушники, нервно крутанул в руках ключи. Вот черт.

Эллис убрал с лица жены мокрую от слез прядку и поцеловал ее в щеку.

– Какие картинки, детка?

Он выслушал сбивчивые, перебиваемые икотой описания фотографий, которые она посылала ему каждую неделю с момента его заключения, и почувствовал, как смущение переходит в холодную ярость.

26

Когда письмо Эйвери с шелестом скользнуло в дверную щель, Стивена не было поблизости.

Летти сказала, что заварит чай, и выбралась из теплой постели.

Проходя мимо приоткрытой детской, она взглянула на мальчишек. В серых предрассветных сумерках Дэйви являл собой сплетение рук и ног, Стивен спал вытянувшись, отвернувшись к стене, в пижаме с Человеком-пауком, которую Летти купила ему на прошлое Рождество. Пижама стала уже мала, штанины наполовину открывали голени, верх и низ не сходились, обнажая светлую полоску кожи и выступающие у основания спины позвонки. Простыня и одеяло сбились в ком у ног Дэйви.

В спокойное мальчишеское дыхание вплеталось только тиканье кухонных часов, и Летти почувствовала, как по телу прошел электрический заряд, похожий на тень любви.

Внизу у лестницы она подобрала почту, со вздохом отметив кучу свежих счетов.

Мать была на кухне – разливала по двум тарелкам с хлопьями остатки молока.

– Я тебя не слышала, – произнесла Летти вместо приветствия, вдруг расстроившись из-за того, что она уже не одна.

– Не могла заснуть, – ответила та.

Летти поставила чайник и просмотрела счета. И наткнулась на коричневый конверт, адресованный С.Л., проживающему по адресу: шоссе Барнстепль, 111, Шипкотт, Эксмур, Сомерсет. Очевидно, конверт предназначался Стивену.

Настроение продолжало ухудшаться. Летти взглянула на марку. Плимут. У нее не было знакомых в Плимуте. Ни у кого из их семьи не было знакомых в Плимуте.

Опять эта шлюшка.

– Ну, что там пришло?

– Только счета.

Дожидаясь, пока закипит вода, она вскрыла остальные конверты. Шум закипающего чайника милосердно поглотил мерное капание молока с материнской ложки в миску.

Летти положила коричневый конверт на край стола и уставилась на него, точно ожидая, что вот-вот у нее откроется дар читать нераспечатанные письма.

С.Л.

Стивен Лам.

Снова секреты и интриги.

Что-то, не предназначенное для ее глаз. Только для глаз Стивена.

Для Летти вообще не существовало такого понятия, как секрет. Если с тобой случилось что-то хорошее, это повод поделиться радостью со всеми и купить к чаю пирожные с кремом.

Она еще раз мрачно взглянула на конверт, засунула его в пачку счетов, залила кипятком чайные пакетики и подошла к холодильнику.

– А молока не осталось?

Мать зачерпнула ложку размякших хлопьев.

– Молочник вот-вот придет.

Летти хлопнула дверью холодильника, выплеснула чай вместе с пакетиками в раковину и со стуком поставила чашки на сушильную доску.

Мать пожала плечами:

– В эти хлопья прорва молока уходит.

Это было уж слишком.

Летти схватила коричневый конверт и оторвала край. Мать внимательно следила за ней.

– Это, получается, тоже счет?

Летти пробежала глазами страницу. Сверху ничего не значащий номер; даты нет. Все как в предыдущих письмах. И короткое послание:


Хорошие новости – для кого? Для нее, Летти? Это навряд ли. Для Стивена? Тоже маловероятно.

Если это опять от девчонки… Если девчонка беременна от Стивена… Господи, только полная дура может назвать это хорошей новостью!

Летти с трудом сдержала крик. Это нечестно, нечестно! И как раз сейчас, когда все только-только начало налаживаться. Ну почему у них вечно все наперекосяк?

Она готова была уже позвать Стивена, но обсуждать это с ним сонным, в детской пижамке, было выше ее сил.

Поразмыслив пару секунд, Летти включила конфорку и, не обращая внимания на бурчание матери, сожгла письмо.

Коробка с информацией, накопленной Эйвери, грозила вот-вот переполниться. За последние две недели он набил ее промахами персонала, хитрыми способами срезать путь, возможным нарушением правил и тонкостью стен. Выбор был даже слишком велик.

Вариант с ключами – или украденными у Финлея, или тайком отпечатанными на этом мерзком мыле – нравился Эйвери больше всего. В отпечаток можно залить шпатлевку для древесины, какой заливают трещины и прочие изъяны в старой мебели; в мастерской она наверняка найдется. Потом покрыть лаком для прочности – и можно выбраться из камеры, выбраться из блока, выбраться из… как далеко ему удастся зайти? Эйвери рассчитывал на два ключа: один для обеих дверей блока, второй – для одних из четырех ворот внутреннего забора. Двух ключей должно хватить. По отпечатку на каждую сторону куска. Эйвери потратил на тренировки много часов. Отпечатывал в мыле зубную щетку, добиваясь силы нажатия, необходимой для того, чтобы сделать качественную отливку, и время от времени поглядывая на отражение мальчишки в автомобильном зеркале – для поднятия духа. Большее он позволял себе редко, даже если ему удавалось сделать два превосходных отпечатка в течение пяти секунд. Время, которого когда-то было так много, стало скоротечным и драгоценным, и Эйвери как мог отвлекал себя от фотографии С.Л. Он знал, что если даст себе волю, то проведет в сладких грезах целые дни. Дни, которые надо потратить на то, чтобы выйти из тюрьмы и заменить грезы реальностью.

По ночам он не прекращал работу с оконными прутьями, всякий раз раскапывая своей многофункциональной зубной щеткой по дюйму металла. При том, что конца-края работе не было видно, Эйвери это не беспокоило. В тюрьме он взрастил в себе безупречное терпение и готов был продолжать работу лишь потому, что серая пыль на пальцах означала приближение к цели – столь желанной, что он наконец осознал основной принцип буддизма.

Эйвери предпринял еще пару осторожных попыток завязать беседу с другими заключенными. Одна принесла ему вполне определенное «Отвали, мудак», вторая – удар в область детородных органов (если быть точным, по ним непосредственно), в результате которого он рухнул на пол, корчась от боли, и потерял голос от страха и ненависти – до тех пор, пока в происходящее не вмешался Энди Ральф.

В результате он вернулся к Эллису – и обнаружил в его поведении значительную перемену. Спокойствие сменилось нервным подергиванием, открытость – задумчивостью и раздражительностью.

С Эллисом что-то произошло.

У Эйвери не было ни времени, ни желания дожидаться окончания этой фуги, и поэтому он прямо спросил Эллиса, что случилось. И тот ответил.

Хилли посылала свои фотографии, а он их не получал. И теперь Хилли думает, что он ее разлюбил. А раз Хилли думает, что он ее разлюбил, – разве Хилли будет ждать его возвращения? Не сегодня-завтра к нему как пить дать явится адвокат с бумагами о разводе. А если Хилли с ним разведется – что тогда будет ждать его в конце этой тяжкой, невыносимой тюремной жизни? Хилли уже не бросится ему навстречу с горячим поцелуем, не встретит его в дверях в своей обольстительной пижамке от Энн Саммерс; никогда уже им не сесть перед телевизором с бутылкой белого, никогда больше ему не слизнуть клубничную помаду с ее губ. Другой такой, как Хилли, не найти, и если Хилли с ним разведется, пусть его лучше сразу повесят.

Последнюю фразу Эллис произнес со слезами в голосе.

Эйвери едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Да уж, слезливого ублюдка следовало бы повесить! Желательно на трусах его ненаглядной Хилли. Эйвери сам с удовольствием затянул бы петлю на шее жалкого нытика, с его мелодрамами.

На секунду Эйвери даже представил, как в последний раз заглядывает в эти полные обезьяньей страсти глаза, отпускает нож гильотины и огромная безмозглая голова катится по полу.

Эйвери очень хотелось сказать Эллису, что шлюха-жена нарочно посылала фотографии своих прелестей, чтобы потом на них дрочили все кому не лень. Но вместо этого он проговорил заговорщицким тоном:

– Он все читает, имей в виду. И тащит все, что ему нравится.

– Кто? – Эллис был заинтригован.

– Финлей, – пожал плечами Эйвери.

Никогда не вредно заронить зерно ненависти.

Райану Финлею ни разу не удавалось поговорить с доктором Ливером.

И он, и остальные надзиратели называли процедуры Ливера «рассусоливанием», интуитивно относя их к таким же поблажкам, как просмотр телепередач или вегетарианское меню для желающих.

И потому, когда доктор Ливер, выйдя из своего кабинета, провожал взглядом направляющегося восвояси Арнольда Эйвери, Финлей не смог удержаться от саркастического:

– Ну что, еще одного исцелили?

Ливер бросил взгляд на Финлея и вернулся к силуэту Эйвери, сопровождаемому силуэтами Энди Ральфа и Мартина Стронга, в чьи обязанности входило провести заключенного в целости и сохранности через несколько блоков.

– Помощь психолога – это их право, – отрезал он.

Финлей гоготнул, но Ливер даже не посмотрел на него. Финлея это задело. Он привык к тому, что здесь его слушаются. Слушаются, а не игнорируют.

– У тех малышей, которых он поубивал, небось тоже были права?

Ральф и Стронг достигли зарешеченной двери в конце блока. Стронг открыл ее, Ральф в это время лениво разглядывал собственные ногти. Эйвери стоял в стороне – щуплая безобидная фигурка рядом с двумя мощными тушами охранников.

– Те дети не были моими пациентами, – парировал Ливер.

Ах ты сволочь! Так ведь и не повернулся! Финлею очень хотелось схватить Ливера за грудки – пусть бы немножко встряхнулся. Пусть бы доктор Всезнайка понял, к кому здесь проявлять уважение.

– Ах так, выходит? Сидит, значит, такой себе в камере, строгает свои деревяшки, а вы только строчите отчеты да загораживаете ему окошко, а он вам все: «Да, мистер Ливер, нет, мистер Ливер», и на самом деле оно ему как об стенку горох, а кончится дело тем, что мы их всех выпустим на свободу, как из чертовой лечебницы, чтобы освободить койки для новой партии!

Целью этой тирады было привлечь внимание Ливера, но в результате Финлей лишь побагровел. Он сверлил Ливера взглядом, но тот продолжал следить за пациентом, пока тот не скрылся за двойными дверями. Только после этого Ливер повернулся и в упор посмотрел на Финлея. Впервые в жизни надзиратель Финлей заглянул в глаза, призванные лить свет в искореженные черные души убийц, и почувствовал внутри холодок, точь-в-точь как от плохого фильма ужасов.

– Для Эйвери у нас всегда найдется койка, – улыбнулся Ливер. – Он никуда отсюда не денется.

27

День отца в доме Льюиса был не бог весть каким праздником. Льюис частенько о нем забывал, и тогда мать подсовывала ему наспех найденную открытку, которую тот подписывал и, мямля поздравительную чепуху, вручал отцу. Иногда Льюис забывал, и тогда открытку мать подписывала сама. Иногда забывала и она, и тогда в праздничный день приходилось довольствоваться устным поздравлением, причем произнесенным уже после официального поздравления по радио. Отец Льюиса делал вид, будто для него вполне достаточно в этот день быть дома с женой и сыном.

Льюис направился прямиком к стойке с журналами, а Стивен стал разглядывать небогатую подборку открыток ко Дню отца. Если бы ему предстояло купить открытку – хотя он, конечно, ничего покупать не собирался, – какую бы он выбрал? С гоночными автомобилями? С пивной кружкой? С картинками для взрослых? Ему понравилась одна с цветочным горшком, лопатой и парой перчаток, но потом Стивен решил, что это стариковская картинка, а дядя Джуд не старик.

И не отец ему, кстати.

От этой мысли больно кольнуло в груди, и Стивен постарался скрыть это за напускной небрежностью:

– Ты будешь покупать открытку?

Льюис нехотя оторвался от «Веломотокросса» – хотя велосипеда для мотокросса [10]10
  Веломотокросс – разновидность велосипедного спорта, соревнования проводятся на трассах, приближенных к трассам мотокроссов, но соревнуются на особых велосипедах и в мотоциклетной экипировке. Эти «велосипедные мотогонки» особенно популярны у подростков.


[Закрыть]
у него не было, а на имевшемся велике, новеньком и навороченном, он катался крайне осторожно.

– Ой, и правда. Прихвати мне одну.

– Какую?

– Да любую.

Стивен снова изучил открытки. Отцу Льюиса не подходила ни одна. В лавке мистера Джейкоби не было открыток с кроссвордом и кардиганом. В конце концов Стивен остановился на кружке пива – поскольку однажды видел отца Льюиса в «Рыжем льве», а в плотно набитом холодильнике, который мать Льюиса открывала, чтобы достать им по палочке «Кит Кат», как-то раз приметил упаковку легкого «Бадвайзер». Последнее запомнилось Стивену именно потому, что «Бадвайзер» – это как-то слишком спортивно для Льюисова отца. Слишком по-американски.

– Эта подойдет?

– Подойдет, – ответил Льюис, даже не глядя. – Одолжишь два фунта?

– У меня нет.

Льюис посмотрел на цену на обороте:

– Тогда фунт двадцать. Мать тебе отдаст.

Карманных денег Стивен получал два фунта в неделю. Иногда не получал и этого – если вдруг надо было срочно поменять газовый счетчик.

Стивен вздохнул и полез в карман. Льюис уже назанимал у него десятки фунтов и ни разу не вернул ни пенни. Как-то Стивен попытался ему напомнить, на что Льюис велел «не жмотничать».

– У меня всего фунт пятьдесят.

– Ну вот и отлично.

Льюис расплатился с мистером Джейкоби и сунул сдачу в карман.

Эйвери понятия не имел о Дне отца – пока восторженный гомон в столовской очереди не донес до него, что на завтрак будет копченая селедка.

Новость долетела до стоящего перед Эйвери, тот повернулся было, увидел, кто стоит следом, и тут же развернулся обратно к запотевшим подносам и доносящемуся с кухни металлическому звону. Так что информационная цепочка прервалась на нем, и все стоящие сзади оказались лишены возможности ожидания редкой трапезы.

– Что случилось? – без интереса спросил Эллис.

– Включи свой нюх! – Финлей единственный рассмеялся собственной шутке.

– Копченая селедка, – сказал Эйвери.

– Что?

– У нас сегодня копченая селедка.

– В честь чего?

– День отца.

Эллис успел уже взять кашу с первой раздаточной стойки. И теперь, выйдя из очереди, сверлил глазами Финлея. Тот с видом опытного стрелка по обыкновению крутил в толстых пальцах ключи, потом повернулся, заступив им дорогу.

Прозрачные глаза Эйвери с интересом метнулись от Эллиса к Финлею. В последнее время Эллис прожигал Финлея взглядом, даже когда тот находился вне поля его зрения.

В плане ключей от Эллиса не было никакого толку. Собственно, и вся затея с отпечатком стала представляться Эйвери неосуществимой. Он готов был отказаться от нее как от неудачного эксперимента.

Но речь не о том.

После всей этой истории со шлюшкой-женой Эллис погрузился в нескончаемые размышления. Эйвери прибег ко всем возможным уловкам, чтобы вывести соседа из этого состояния, но тот застрял в мыслях о Финлее, как в петле. Почему он забрал фотографии? Куда он их дел? Отдаст ли их? Почему Эйвери решил, что это именно Финлей? Если Эллис потребует их обратно, что будет? Эйвери уже пожалел, что рассказал про Финлея. Все, чего он добился, это превратил единственного собеседника в зануду. Эйвери готов был отказаться и от Эллиса так же, как от мыла.

Но сейчас, поскольку делать все равно было нечего – кроме как топтаться на месте в ожидании селедки, да еще со стоящим над душой Финлеем, – Эйвери решил слегка подразнить зверя.

– У тебя есть дети, Син?

Эллис невидяще посмотрел в его сторону:

– Что?

– День отца, – медленно, словно ребенку, объяснил Эйвери. – У тебя есть дети? У вас с Хилли.

– Нет, – ответил Эллис. На мелководье его мозга началось какое-то волнение.

– Жаль, – сказал Эйвери.

– Да. – Эллис нахмурился.

Эйвери глубоко вздохнул и отчетливо уронил в возникшую между ними тишину:

– Видимо, уже не будет.

Внезапно тот факт, что он просидел в тюрьме два года и просидит еще как минимум двенадцать, застарелым, двухлетней давности шоком ударил Эллиса в грудь и выбил оттуда весь воздух.

С пустыми глазами и приоткрывшимся ртом он покачнулся.

Райан Финлей нетерпеливо позвенел ключами:

– Эй ты, поживей.

Он понятия не имел, что это его последние слова.

Эллис швырнул свой поднос в лицо Финлею. Поднос был не тяжелый, миска, стоящая на нем, из пластика, – но отчаянная ярость придала Эллису сил, и надзиратель свалился как подкошенный, из носа хлынула струя крови, как из детского водяного пистолета.

В первый момент все еще могло пойти по другому сценарию. Заключенные наблюдали бы, как Син Эллис бьет Райана Финлея подносом, а каша разлетается во все стороны, до тех пор, пока Эллиса не оттащили бы подоспевшие охранники.

Заключенные могли просто убраться подальше.

Но несколько кратчайших секунд – и все эти возможности канули в небытие.

Забыв про селедку, заключенные толпой хлынули на Финлея.

Дюжина охранников, за секунду до этого ковырявших в носу от скуки, бросились на помощь надзирателю, размахивая дубинками, точно дворовая футбольная команда, преследующая мяч.

Кто-то из заключенных перекинулся на них, кто-то – друг на друга, желая свести старые счеты немедля и навсегда, без утомительного обмена сигаретами и сексуальными услугами.

Раздались свистки и испуганные крики: «Заприте все двери!» Яростный стук подносов и переворачиваемых столов разнесся по зданию.

Эйвери приспособился к ситуации со скоростью, которую вряд ли смогла бы объяснить теория Дарвина. Не успел еще Райан Финлей коснуться пола, как мысли Эйвери рванулись от селедки и Эллиса к мимолетному отражению С.Л. в боковом зеркале. Пока остальные громоздились на Финлее, он аккуратно опустил поднос на ключи, послушно выпавшие из разжавшейся руки.

Никто ничего не видел. Всем было наплевать. Все были заняты дракой.

«Вот потому я и не связываюсь с идиотами», – подумал Эйвери.

Он отодвинул свой поднос, а вместе с ним и ключи, подальше от места схватки, небрежно наклонился и поднял связку.

Несмотря на все свое спокойствие и творившийся вокруг хаос, Эйвери понимал, что нужно действовать быстро. В любой момент охрана может восстановить порядок в кухне, и шанс будет упущен. Или, что еще хуже, охрана не сможет восстановить порядок в кухне.

Поскольку педофилы считаются нижайшей кастой, Эйвери понимал: в случае чего гнев обратится на него и подобных ему.

Несмотря на то что времени было в обрез, Эйвери огляделся. Все работники кухни уже пролезли под раздаточными стойками и со всех ног мчались к двери с надписью «Только для персонала».

Эйвери нырнул под стойку и дал себе еще секунду на раздумья.

Он осмотрелся и увидел, что угодил в озерцо каши, испачкав ботинки. Конечно, это были черные казенные ботинки, но Эйвери привык следить за своим видом, и его мгновенно охватило раздражение. Он покрутил головой, ища, чем бы вытереться, но под ногами были лишь картофельно-морковные очистки. Эйвери скривился. Знай он, какая у них грязь, в жизни не стал бы ничего здесь есть.

Он выхватил что-то белое из ящика под стойкой, это оказался поварской халат. Секунду Эйвери колебался – вытереть ботинок или надеть халат, потом стянул серый лонгмурский свитер с голубыми королевскими полосками по бокам и облачился в халат.

В том же ящике обнаружилась коробка с шоколадными батончиками. «Твикс». Эйвери не особенно любил шоколад, но на всякий случай прихватил полдюжины батончиков и рассовал по карманам джинсов.

А вот еще стопка чего-то белого. Колпаки. Уродские хлопчатобумажные колпаки, делающие и мужчин и женщин одинаково похожими на бесполых и лысых онкобольных. Делающие их одинаковыми.

Эйвери быстро надвинул колпак пониже на лоб, прикрыв волосы, потом сдвинул как положено. Посмотрел на свое отражение в металлической двери буфета. На него глядело тестоподобное никто. Никто коротко ухмыльнулось.

Эйвери вытер ботинок своим серым свитером, встал, не выпрямляясь во весь рост, чтобы из-за стойки был виден лишь белый колпак, и метнулся к двери с табличкой «Только для персонала». Эйвери очень удивился, обнаружив, что дверь незаперта. Это же тюрьма, боже ты мой! Они всерьез думали, что дурацкая табличка кого-то остановит? Если бы обитатели Лонгмура слушались табличек, таких как «Правонарушители будут задержаны» или «Не воруй в магазине – попадешься!», они бы, наверное, до сих пор гуляли на свободе.

Несмотря на ситуацию, Эйвери усмехнулся, представив развешенные по соседству с домом таблички «Детей не убивать!».

Он открыл дверь и погасил улыбку: перепуганные поварихи и раздатчицы жались вдоль стены. Эйвери они встретили подозрительными взглядами. Он тут же развернулся к двери, через которую вошел, чтобы запереть ее.

– Где замок?

– П-похоже, нету, – проговорил прыщавый мальчишка.

Эйвери всегда подозревал, что тот плюет в баночку с горчицей. С удовлетворением он отметил, что мальчишка растерял всю свою заносчивость. Прыщи так и пылали на побелевшей от ужаса физиономии, нижняя губа дрожала.

– Помогите забаррикадировать эту чертову дверь, не то они все ворвутся сюда!

Эйвери катнул к двери металлический стол на колесиках. Он знал, что толку от стола чуть, но надо же было подать пример. Круглолицая повариха средних лет, на бейдже у которой значилось «Эвелин», тоже взялась за дело, рассудив, что Эйвери, будучи врагом ее врагов, может считаться другом.

Вдвоем они, пыхтя от натуги, принялись двигать к двери морозильный шкаф. Через минуту к ним присоединились еще четверо или пятеро из дюжины работников столовой.

Когда морозильный шкаф оказался придвинут к двери, Эйвери снова ощутил на себе подозрительные взгляды.

Разум заметался в поисках выхода, и Эйвери порадовался, что натренировал его заранее.

Ему на руку было три момента. Во-первых, на кухне та еще текучка кадров, и он это знал. Сам он мог припомнить только прыщавого мальчишку и Эвелин, остальные работали здесь не так давно. Во-вторых, со своей внешностью он не выделялся из толпы – особенно из толпы людей в одинаковых серо-голубых свитерах. Даже если он попадался им на глаза раньше, белый халат и особенно колпак вконец обезличили его. И последнее: за исключением прыщавого мальчишки и старика в мешковатых брюках, похожего на цирковую мартышку, тут были одни женщины. И феминизм там или нет, а женщины – Эйвери это знал – гораздо меньше расположены связываться с мужчинами. Памятуя обо всем этом, он с деланным облегчением выдохнул и обвел глазами кухонный персонал:

– Да-а, неплохой денек на новой работе!

– Жуть, – трясясь, проговорил прыщавый.

Остальные успокоились лишь самую малость, и все поглядывали друг на дружку. Эйвери понял, что надо идти напролом.

Он достал ключи.

– Кто-нибудь знает, какой из них подходит к этой двери?

По толпе прокатилась рябь вздохов облегчения.

– Откуда они у тебя? – с подозрением спросил старик-мартышка.

– От охранника. Он велел увести всех отсюда.

Эйвери направился к внешней двери и начал подбирать ключи.

– А с ним что? – спросил мартышка, прислушиваясь к шуму из столовой.

– Бог его знает, – произнес Эйвери с чувством. – Меня сейчас волнует, что станет с нами.

Это был мастерский ход. Он сознавал, что ему не верят, но сейчас эти люди теснились вокруг единственного шанса на спасение, как однодневные цыплята, готовые следовать за ним куда угодно, только подальше от звуков побоища, все еще стоявших в ушах. Меньшее из двух зол, внутренне ухмыльнулся Эйвери. Пожалуй, единственный раз в жизни этот титул подходил ему как нельзя лучше.

На четвертом ключе замок щелкнул, и Эйвери отошел в сторону, вежливо пропуская остальных. Люди потекли за дверь, кивая ему, благодаря. Только мартышка, казалось, остался недоволен спасением.

Тут по двери в столовую чем-то ударили, и это подстегнуло всех. Последним вышел Эйвери, защелкнув за собой входную дверь.

Эвелин уверенно двигалась во главе процессии, Эйвери пристроился за ее спиной. Мимо пронеслись несколько охранников. Эйвери узнал всех, но надзиратели лишь равнодушно скользнули по нему взглядами, словно халат и колпак сделали его невидимкой.

Эйвери понимал, что столовские работники не позволят ему выйти вместе с ними через главные ворота. Теперь они в безопасности, вокруг охранники, не поддавшиеся панике, – кто-нибудь, скорей всего мартышка, наверняка выскажет свои подозрения.

И потому, оказавшись в крыле «А», Эйвери потихоньку отстал от группы, сдернул халат с колпаком, спрятал их под большим цветущим кустом, которому не знал названия, и направился к забору из сетки-рабицы.

По слухам, забор был под таким высоким напряжением, что, воткнув в него лопату, можно разорвать его, как бумажный пакет. Эйвери не верил этому слуху. И проверять не собирался. У него был ключ от королевства.

Возле крыла «Д» он прошел мимо скамьи «Тоби Данстана». Навстречу ему бежали двое охранников. Эйвери знал, что попытка спрятаться приведет лишь к задержанию, допросу и обыску, поэтому он сперва убедился – они видят, что он их заметил, а затем шагнул к скамье и с трудом взвалил ее на плечо.

– Решил стащить, Эйвери? – бросил один из них на ходу.

– Так точно, мистер Придди, – браво ответил Эйвери и отсалютовал.

Оба охранника, не останавливаясь, засмеялись.

Сирена молчала. Вой сирены наверняка стал бы сигналом для остальных заключенных. Что бы ни случилось – побег, мятеж, драка, – извещали об этом лишь потрескивание раций, напряженные лица охранников да топот, когда к зоне беспорядка спешило подкрепление.

Через пятьдесят ярдов Эйвери опустил скамью у одних из четырех ворот.

Спокойно, не срываясь на бег, он дошел до крыла «Е», где стояла скамья «Ясмин Грегори». По пути ему попалось еще две скамьи, но то были чужие. Он понимал, что ведет себя глупо, и понимал, что в случае чего не простит себе этой глупости, но иначе поступить не мог.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю