Текст книги "Ранний Азимов (Сборник рассказов)"

Автор книги: Айзек Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)

Теперь исход битвы зависел только от того, кто окажется сильнее – Ганимед или Земля. Олаф забыл обо всем человеческом и дрался, как зверь. После короткой схватки шипоспин обнаружил, что лежит у страшилища на плечах и победитель крепко держит его за ноги.

Шипоспин принялся громко выражать протест, подкрепляя его весомыми ударами хвоста. Но позиция была неподходящая, и хвост только рассекал воздух над головой у человека.

Его соплеменники почтительно расступились с пути землянина. Морды у них приняли печальное выражение. Похоже, все они очень дружили с пленником и искренне горевали о его поражении. Что не помешало им отнестись к его судьбе с философской покорностью и вернуться к жвачке.

По другую сторону скалистого холма Олаф заранее присмотрел и подготовил пещеру. Туда он и отнес пленника. После недолгой борьбы он уселся шипоспину на голову и связал его достаточно надежно, чтобы тот не удрал.

Несколько часов спустя, отловив и связав восемь зверюг, Олаф овладел искусством укрощения дикого скота до такой степени, что мог бы открыть курсы повышения квалификации для канувших в прошлое ковбоев Земли. Кроме того, он мог бы читать земным грузчикам лекции по ругательствам различной степени этажности.

Настала ночь перед Рождеством. Купол содрогался от рева и грохота, словно в нем взрывалась сверхновая. Возле ржавых саней, водруженных на обширную платформу из пурпурного дерева, пятеро землян сошлись в смертельной битве с одним шипоспином.

У шипоспина имелись собственные взгляды на жизнь. И один из принципов, которым он особенно дорожил, гласил: никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить туда, куда он, шипоспин, идти не желает. Он донес суть этого постулата до землян при помощи одной головы, одного хвоста, трех шипов и четырех ног, молотя всем этим по чему придется и изо всех сил.

Но земляне настаивали, и довольно невежливо. Несмотря на отчаянные вопли протеста, шипоспин был схвачен, скручен, поднят на платформу и привязан так, что возможность вернуть себе свободу категорически исключалась.

– Готово! – заорал Питер Бенсон. – Давайте бутылку!

Бутылку он поднес к хоботу пленника (который удерживал свободной рукой), чтобы шипоспин ощутил запах. Аромат подействовал: зверь задрожал от предвкушения и умоляюще заскулил. Бенсон капнул содержимым бутылки твари на язык. Послышался гулкий глоток и благодарное мычание. Шипоспин еще больше вытянул шею.

Бенсон вздохнул.

– Еще и наш лучший бренди…

С этими словами он влил в глотку зверю добрых полбутылки. Шипоспин, бешено вращая глазами, исполнил разудалую джигу, насколько позволяли веревки. Впрочем, продолжалось это недолго, поскольку благодаря особенностям метаболизма алкоголь действует на обитателей Ганимеда практически мгновенно. Мышцы шипоспина свело в пьяном оцепенении, он громко икнул и повис на удерживающих его веревках.

– Следующий! – зычно скомандовал Бенсон.

Через час восемь шипоспинов превратились в восемь пьяных окаменелостей. Расщепленные палки, примотанные к их головам, изображали рога. Не очень-то похоже, конечно, но для туземцев сойдет.

Едва Бенсон открыл рот, чтобы поинтересоваться, где Олаф Джонсон, как означенный фажданин явился его взгляду. Олафа волокли трое коллег, и он сопротивлялся не хуже любого шипоспина, с той только разницей, что его устные возражения были членораздельны.

– Я никуда не поеду в этом наряде! – надрывался он, заехав кулаком в чей-то глаз. – Слышите вы меня?

Вообше-то его можно было понять. Джонсон никогда не отличался красотой, но в нынешнем своем виде являл собой нечто среднее между кошмаром шипоспина и древним старцем в представлении Пикассо.

Наверченное на него сооружение призвано было изображать костюм Сайты. Костюм был красным – насколько может считаться красным термокомбинезон, обшитый красной креповой бумагой. «Горностаевая» опушка была бела, как вата, из которой ее и сделали. Длинная белоснежная борода (та же вата, приклеенная на льняную основу) свободно болталась под подбородком и не падала только благодаря накинутым на уши веревочным петлям. В сочетании с торчащим из-под носа кислородным шлангом картинка получилась не для слабонервных.

К зеркалу Олафа не подпустили, но и увиденного ему хватило, чтобы дорисовать в воображении остальное и пожалеть об отсутствии в местной атмосфере молний, способных прикончить его на месте.

Трое сопровождающих, усердно работая кулаками, подвели его к саням. Тут к ним на помощь пришли остальные, и в конце концов от Олафа остался только придушенный голос да слабые конвульсии.

– Пустите меня! – бормотал он сквозь чью-то ладонь. – Пустите меня! Подходи по одному! Ну!

Джонсон попытался взмахнуть кулаком, дабы продемонстрировать серьезность своих намерений, но множество рук держало его так крепко, что он не мог пошевелить и пальцем.

– Грузите его в сани! – приказал Бенсон.

– Катись ко всем чертям! – окрысился Олаф. – Эта таратайка с гарантией прикончит меня! Я вам не самоубийца! Можешь взять свои сани и…

– Послушай, – перебил Бенсон. – Комендант Пелхэм уже ждет тебя в пункте назначения. Если ты не появишься там через полчаса, он с тебя живьем шкуру спустит.

– Комендант Пелхэм может развернуть эти сани поперек и…

– О работе подумай! Подумай о своих полутора сотнях в неделю! О том, как будешь получать эти деньги год за годом! О Хильде, которая ждет тебя на Земле. Она ведь не пойдет за тебя замуж, если ты вылетишь с работы. Подумай обо всем этом!

Джонсон подумал и зарычал. Потом подумал еще немного, влез в сани, закрепил мешок с подарками и включил гравирепульсоры. После чего, выдав особенно грязное ругательство, открыл вентиль кормового воздухонагнетателя.

Сани рванулись вперед, две трети бороды Санты остались за кормой, да он и сам с трудом избежал той же участи. Олаф вцепился в борта обеими руками и стал смотреть на холмы, которые то приближались, то проваливались вниз, потому что сани болтались и кренились.

Ветер крепчал, болтанка усиливалась. Вскоре начался восход Юпитера, и Олаф получил замечательную возможность отчетливо разглядеть в его желтоватом свете каждую скалу и расщелину, о которую норовили разбиться сани. А к тому времени, когда гигантская планета выкатилась на небо целиком, «олени» стали приходить в себя. Действие алкоголя на местные организмы заканчивалось так же быстро, как и наступало.

Шипоспин, которого напоили последним, очнулся первым. Очнулся, ощутил в полной мере гадостный вкус во рту, внутренне содрогнулся и зарекся пить на всю оставшуюся. Приняв это важное решение, он без особого интереса попытался определить, где находится. Сначала увиденное не произвело на него впечатления. Далеко не сразу до шипоспина достучалось понимание того, что под ногами у него отнюдь не родная, надежная твердь Ганимеда, а нечто шаткое и незнакомое. Это нечто вихляло из стороны в сторону, взмывало вверх и проваливалось вниз, что было довольно необычно.

Шипоспин еще смог бы списать это странное явление на последствия недавнего кутежа, если бы у него хватило осторожности не взглянуть за ограждение, к которому он был привязан. История еще не знала случаев, чтобы шипоспины умирали от разрыва сердца, и, посмотрев вниз, он едва не стал первым.

Вопль бедняги, полный ужаса и отчаяния, разбудил всех его товарищей по несчастью. Алкогольный сон бежал от них, оставив вместо себя головную боль. Некоторое время между животными шел оживленный, беспорядочный и визгливый обмен мнениями, пока они пытались прогнать из мозгов боль и впихнуть туда факты. То и другое им в конце концов удалось, и они пустились бежать. Побегом в полном смысле слова это назвать было нельзя, поскольку все шипоспины оставались накрепко привязаны к ограждению. Однако, невзирая на тот факт, что бежать им некуда, пленники рванулись вперед, перебирая ногами так, будто скакали галопом. И сани взбесились.

Борода Олафа сорвалась с ушей, он едва успел ее поймать.

– Эй! – заорал он.

С таким же успехом можно пытаться успокоить ураган сюсюканьем.

Сани зарывались носом, вставали на дыбы и кружились в неистовом танго. Порой они совершали такие прыжки, как будто твердо вознамерились покончить с собой, разбившись о колючий наст Ганимеда. Олаф молил, проклинал, тряс и поливал слезами все нагнетатели сжатого воздуха, сколько их есть.

Поверхность Ганимеда внизу стремительно уносилась назад, Юпитер казался размытым пятном. Возможно, именно вид Юпитера, какие-то его тонкие вибрации в итоге утихомирили шипоспинов. Однако, скорее всего, животные просто выдохлись. Как бы там ни было, они прекратили скачку, в возвышенных выражениях попрощались с товарищами, покаялись во грехах и стали ждать смерти.

Сани выровнялись, и к Олафу вернулась способность дышать. Впрочем, через минуту она снова покинула его, когда он осознал, что холмы Ганимеда теперь парят у него над головой, а раздутая туша Юпитера плывет далеко внизу.

Тогда потомок викингов тоже быстренько достиг гармонии с вечностью и приготовился умереть.

Аборигены Ганимеда больше всего похожи на страусов эму, потому их так и зовут. Разве что шеи у них покороче, головы побольше, а перья выглядят так, будто вот-вот выпадут. Добавьте к этому пару тощих оперенных рук с тремя пальцами и получите портрет эмми. Они говорят по-английски, но так, что лучше бы не говорили.

В «зал собраний» – низкое строение, сколоченное из пурпурного дерева, – их набилось особей пятьдесят. Освещался зал факелами из того же пурпурного дерева, которые давали мало света, но много дыма и к тому же мерзко воняли. На почетных местах – то есть на земляной насыпи у стены – разместились комендант Скотт Пелхэм и пятеро его людей. Перед ними вышагивал самый неопрятный и гадкий эмми из всех собравшихся. Он постоянно раздувал выпуклую, как у птицы, грудную клетку, издавая ритмичное гудение.

Эмми приостановился и указал на неровную дыру в потолке.

– Глядить! – крякнул он. – Дымахот. Мы сделаль. Шантакляуз залезь.

Комендант пробормотал что-то одобрительное. Эмми разразился радостным кудахтаньем. Потом указал на развешанные по стенам мешочки, сплетенные из стеблей какой-то травы.

– Глядить! Носоки! Шантакляуз класт подарки.

– Угу, – без всякого восторга похвалил Пелхэм. – Молодцы. Носки и дымоход.

– Еще полчаса в этом курятнике я не выдержу, – сказал он Симу Пирсу, почти не открывая рта. – Где носит этого кретина?

Пирс нервно заерзал.

– Слушай, – сказал он. – Я тут подсчитал кое-что… Непорядок у нас только с листьями. Нам не хватает еще четыре тонны этого добра. Если мы тут закончим за час, можно начать новую смену, и, если эмми будут работать вдвое больше обычного… мы выполним норму. – Он уселся поудобнее. – Да, думаю, выполним.

– Если только, – мрачно проговорил Пелхэм, – этот Джонсон доберется сюда, не натворив новых дел.

Эмми тем временем снова разговорился. Они вообще любители поболтать.

– Каздый год Роздетство. Роздетство корошо, все всех любиют. Эмми Роздетство нравицца. А вам нравицца?

– Да, очень, – вежливо прошипел Пелхэм. – Мир Ганимеду, человек человеку – друг… Особенно если этот человек – Джонсон. Да где же этот чертов идиот!

Он уже не находил себе места от раздражения. А эмми тем временем несколько раз подпрыгнул, этак задумчиво – должно быть, разминался. Так он и продолжал скакать, время от времени пританцовывая мелкими шажками, и вскоре руки Пелхэма Уже стали непроизвольно сжиматься, словно на чьей-то тонкой шее. Только восторженный вопль, раздавшийся со стороны дыры, которую тут гордо именовали окном, спас его от суда за убийство эмми.

На фоне желтой громады Юпитера четко вырисовывался силуэт саней, запряженных восьмеркой оленей. Сани пока еще казались крошечными из-за расстояния, но ошибиться было невозможно: к поселению летел Санта-Клаус.

Вот только кое-что в этой картинке было неправильно. Сани и олени, несущиеся по небу с головокружительной быстротой, летели вверх тормашками.

Эмми оглушительно кудахтали.

– Шантакляуз! Шантакляуз! Шантакляуз!

Они ломились через окно на улицу, словно стая взбесившихся старых веников. Пелхэм и его люди предпочли выйти через низенькую дверь.

По мере приближения сани увеличивались в размерах. При этом они метались из стороны в сторону и тряслись, как разбалансированный маховик. Олаф Джонсон казался крошечной фигуркой, отчаянно вцепившейся обеими руками в борт саней.

Пелхэм кричал ему, громко и бессвязно, заходясь в кашле всякий раз, как забывал дышать через нос. Вдруг он умолк и в ужасе уставился на упряжку. Сани были уже настолько близко, что не казались маленькими. И теперь они резко пошли на снижение. Если бы Джонсон вздумал поиграть в Вильгельма Телля, он бы не смог точнее прицелиться Пелхэму между глаз.

– Ложи-и-ись! – заорал комендант, падая ничком.

Сани с визгом пронеслись над ними, Пелхэма обдало порывом колючего ветра, на миг ему удалось расслышать пронзительный и бессловесный визг Олафа. Из нагнетателей били тугие струи воздуха, и за санями оставались дорожки водного конденсата.

Пелхэм еще немного полежал, обнимая ледяную твердь Ганимеда и дрожа от ужаса. Потом медленно встал. Колени у него ходили ходуном, будто у гавайской танцовщицы. Эмми, которые при виде пикирующих саней разбежались, уже снова сбились в кучу. Далеко-далеко в небе сани разворачивались для второго захода.

Упряжку Санты болтало и швыряло, вдобавок она не переставала вращаться вокруг продольной оси. Сани рванулись в сторону Купола, накренились, развернулись и прибавили ходу.

А тем временем Олаф работал, как черт. Упершись ногами в борта, обливаясь потом, отчаянно ругаясь и стараясь не смотреть «вниз» на Юпитер, он бешено раскачивал свою летучую повозку. Ему уже удалось увеличить амплитуду до полуоборота, и его желудок подавал негодующие ноты протеста.

Затаив дыхание, он навалился на правый борт, отчего сани не качнулись в обратную сторону, а продолжили вращение. И когда они максимально приблизились к нормальному положению, Олаф отключил репульсоры. Поле тяготения Ганимеда потащило «оленью упряжку» к планете. И поскольку спрятанные под днищем репульсоры являлись самой тяжелой частью конструкции, в падении сани, естественно, перевернулись полозьями вниз.

Но коменданту, который обнаружил, что чертова повозка опять несется прямо на него, от этого было не легче.

– Ложись! – крикнул он, снова прижимаясь к Ганимеду.

Сани со свистом пронеслись над ним, со скрежетом задели

скату, после чего зависли на высоте двадцати пяти футов, затем с грохотом рухнули наземь, и наконец из них с пыхтением вывалился Олаф.

Санта-Клаус прилетел.

Олаф испустил долгий, глубокий, прерывающийся вздох, закинул на спину мешок с подарками, поправил бороду и погладил одного из молча страдающих шипоспинов по голове. Может быть, вскоре ему предстояло умереть (на самом деле он даже не имел ничего против), но он собирался умереть как настоящий Джонсон, стоя и с гордо поднятой головой.

Эмми опять набились в хижину. Первый глухой удар возвестил о прибытии на крышу мешка с подарками, второй – самого Санты. В дыре, прорубленной как попало посреди потолка, показалось мертвенно-серое лицо.

– Счастливого Рождества! – прохрипел его обладатель и провалился вниз.

Как обычно, Олаф п риган и мед ил ся на кислородные баллоны, которые пришлись ребром во все то же многострадальное место. Эмми в нетерпении скакали вверх-вниз, словно мячики.

Санта-Клаус, хромая, подковылял к висящему на стене носку, извлек из мешка ярко разрисованный шар (взятый из набора елочных украшений) и положил его в носок. Один за другим он обошел все доступные носки и в каждый сунул по шару.

Выполнив свою работу, Олаф-Санта без сил опустился на пол. Так он и продолжал сидеть, наблюдая происходящее безучастным остекленевшим взглядом. Да, вообще-то Санта-Клаусу полагается быть веселым и жизнерадостно хохотать, содрогаясь пухлым животом. Но данная конкретная модель Санты явно была старательно избавлена от этих особенностей.

Зато эмми пребывали в таком восторге, что с лихвой компенсировали недостаток веселости Санты. Пока Олаф не положил в носок последний шар, они тихо сидели на своих местах. Но как только все подарки оказались на местах, воздух содрогнулся и в ужасе сморщился от дикого визгливого гвалта. Уже через полсекунды каждый эмми сжимал в трехпалой лапке по шару. Аборигены нежно и осторожно прижимали подарки к груди, живо обсуждая их. Потом они принялись сравнивать шары, собираясь в кучки, чтобы поглазеть на наиболее, с их точки зрения, выдающиеся экземпляры.

Тот самый эмми-неряха, который разглагольствовал перед появлением Санты, подошел к Пелхэму и подергал его за рукав.

– Шантакляуз корош, – крякнул он. – Глядить, он наложиль яйца. – Эмми с благоговением посмотрел на свой шар. – Кр-разивые яйца, кразивей, чем у эмми. Яйца Шантакляуза, да? – Он ткнул Пелхэма в живот костлявым пальцем.

– Нет! – отчаянно заорал комендант. – Черт побери, все не так!

Но эмми не слушал. Он спрятал шар среди длинных перьев у себя на груди.

– Кразивые цвета. А когда мал-мал шантакляузы вылупляйся? И что мал-мал шантакляузы ням? – Он мечтательно закатил глаза. – Мы будем о них корошо забочиваться. Будем учать мал-мал шантакляузов. Чтобы они растать соображательными и мудритыми, как эмми.

Пирс схватил коменданта Пелхэма за руку.

– Не спорьте с ними! – жарко зашептал он. – Пусть думают, что это яйца Санта-Клауса. Какая нам разница? Пора за работу! Если будем вкалывать как ненормальные, еще успеем выполнить норму! Давайте начнем!

– Верно, – согласился комендант. Повернувшись к болтливому эмми, он громко и четко, почти по слогам, произнес: – Скажи всем – пора идти на работу. Понимаешь ты? Быстро-быстро-быстро! Ну! – Он взмахнул руками, пытаясь поторопить эмми, но тот будто к месту прирос.

– Мы работать, – сказал он. – Но Джонсон говориль, Роздетство приходиет каздый год.

– Вам что, мало этого Рождества? – пролаял Пелхэм. – Не наелись?

– Нет! – крякнул эмми. – Мы хотеть Шантакляуз на тот год. И на тот год. И на тот год. И на тот год. Больше яйцев. Больше шантакляузных яйцев. Если Шантакляуз не приедиет, мы не работать.

– Ну, это будет еще не скоро, – сказал Пелхэм. – Поговорим об этом позже. К тому времени либо я окончательно свихнусь, либо вы обо всем забудете.

Пирс открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл его. Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл. Открыл снова и наконец сумел выдавить:

– Шеф, они хотят Рождество каждый год.

– Да слышал я. Но через год они и не вспомнят об этой истории.

– Вы не поняли. Для них год – это местный цикл, оборот Ганимеда вокруг Юпитера. А он равен семи суткам и трем часам. Они хотят Рождество каждую неделю!

– Каждую неделю! Джонсон сказал им…

Комната закружилась перед глазами у Пелхэма, все предметы пошли игриво кувыркаться. Балансируя на грани обморока, он машинально отыскал взглядом Джонсона.

Олаф, промерзший до мозга костей, под шумок бочком-бочком подбирался к двери. На пороге он вдруг вспомнил, что забыл кое-что очень важное.

– Всем веселого Рождества и спокойной ночи! – сипло выкрикнул он и кинулся к саням так, будто все черти преисподней гнались за ним.

Хотя это были не черти. Это был комендант Пелхэм.

Маленький человек в туннеле [4]4
  Рассказ написан в соавторстве с Фредериком Полом.


[Закрыть]

 
The Little Man on the Subway (1950)
Перевод: Н. Берденников
 

Станции метро предназначены для того, чтобы люди выходили из вагонов, и, когда никто не вышел из первого вагона на Атлантик-авеню, кондуктор Каллен из IRT [5]5
  Первая надземная линия метро появилась в Нью-Йорке приблизительно в 1870 году, однако не сохранилась до настоящего времени. Два первых подземных участка, открытых в 1904 году, принадлежали двум крупным частным компаниям – BRT и IRT. Объединить их было невозможно, так как в IRT были слишком узкие туннели; эта сеть носит название «дивизион А».


[Закрыть]начал волноваться. На самом деле, никто не выходил из первого вагона с тех пор, как поезд отправился к вокзалу Флэтбуш, хотя пассажиры продолжали в него садиться.

Странно! Очень странно! Подобные проблемы заставляли хорошо воспитанных кондукторов снимать фуражки и почесывать головы. Кондуктор Каллен так и поступил. Не помогло, но он повторил процесс на Берген-стрит, где первый вагон снова не выпустил ни единого пассажира. На Гранд-Арми-плаза он добавил к почесыванию несколько крепких гаэльских слов, которые передавались от отца к сыну в течение нескольких сотен лет. Они ионизировали окружающую атмосферу, но ничем другим не исправляли ситуацию.

На Истерн-паркуэй Каллен решился на эксперимент. Он просто не стал открывать двери первого вагона. Наклонившись вперед, принялся внимательно наблюдать и стал свидетелем маленького чуда. Пассажир нью-йоркского метро не отличался скромностью, смиренностью или застенчивостью – если двери перед ним не открывали немедленно, он подгонял их серией пинков. На этот раз не было ни пинков, ни воплей, ни даже приглушенных криков. Каллен от удивления вылупил глаза.

Он начинал злиться. На Франклин-авеню, то есть в месте пересадки на экспресс, он распахнул двери и обругал толпу. Пассажиры разных полов и возрастов хлынули из вагонов, за исключением этого ужасного первого. В него вошли трое мужчин и очень молодая девушка, хотя Каллен отчетливо видел, что стены вагона уже начинали раздуваться от переполнения. Все остальное время, пока поезд шел до Флэтбуш-авеню, Каллен игнорировал первый вагон полностью, сосредоточившись на последней остановке, на которой все пассажиры должны были выйти. Все до единого! Поезд миновал Президент, Черч, Беверли-роуд, и Каллен вдруг понял, что считает остановки до подземного вокзала.

И пассажиры вроде бы неплохие. Читали газеты, смотрели в черную пустоту за окном, глазели на ноги сидевшей напротив девушки или ни на что не глазели, совсем как нормальные люди. Только выходить из вагона не хотели. Они даже не хотели переходить в другой вагон, в котором было много свободных мест. Представьте ньюйоркца, подавившего в себе стремление пройтись по вагонам, оставляя двери открытыми, чтобы возник сквозняк.

Наконец Флэтбуш-авеню! Каллен довольно потер руки, распахнул двери и заорал в своей привычной непонятной манере: «Конечная!» Повторил два или три раза, и несколько пассажиров в этом треклятом вагоне подняли на него глаза. В их взгляде он увидел укор. Они словно говорили: «Вы не слышали о программе мэра по борьбе с шумом?»

Последние пассажиры вышли из других вагонов, к поезду подходили новые. Некоторые, но немногие, бросали взгляды на переполненный вагон. Ньюйоркец расценивал все непонятное как рекламный трюк. Каллен, еще раз прибегнув к гаэльскому диалекту, метнулся по платформе к кабине машиниста. Он отчаянно нуждался в моральной поддержке. Машинист должен был выйти из кабины, чтобы подготовиться к следующей поездке, но не вышел. Каллен мог видеть сквозь стеклянную дверь, как он, опершись на ручки управления, тупо смотрел на знак тупика впереди.

– Гэс! – закричал Каллен. – Выходи! Тут такое…

В этот момент его язык замер, потому что в кабине сидел не Гэс, а какой-то крохотный старичок, который вежливо улыбнулся и приветственно помахал рукой.

Ирландская душа Патрика Каллена взбунтовалась. С жутким воплем он схватился за край двери и попытался ее открыть. Как и следовало ожидать, ничего не получилось. Глубоко вздохнув и доверив указанную ирландскую душу Богу, он рванулся к открытой двери и ворвался в массу обезумевших пассажиров первого вагона. Он смог углубиться футов на шесть, но потом застрял. За его спиной те, кого он сбил с ног, вставали с колен попутчиков, извинялись с истинно нью-йоркской вежливостью, заключавшейся в ворчании, бурчании и гримасе, и возвращались к чтению своих газет.

Потом, безнадежно застряв, он услышал звонок диспетчера. Поезду пришла пора отправиться в путь. Долг зовет! С нечеловеческим усилием он двинулся к двери, но она закрылась, и поезд начал движение. Каллен подумал, что впервые в жизни не сделал объявление, и бросил: «Проклятье!»

Когда поезд проехал пятьдесят футов, до Каллена дошло, что они едут не в ту сторону, но на этот раз он ничего не сказал. В конце концов, что он мог выразить, даже на чистом гаэльском. Как поезд умудряется ехать не в ту сторону на Флэтбуш-авеню? Там нет рельсов. Нет туннеля. Только предусмотрен тупик на тот случай, если эксцентричные машинисты захотят прорыть его поездом. Что за глупость! Даже воротилы с Уолл-стрит неспособны на это.

Но они ехали. В новом туннеле имелись станции, маленькие, рассчитанные на один вагон. Но их хватало, потому что ехал только один вагон. Остальные каким-то образом отцепились, вероятно, чтобы отправиться в путь по нормальному маршруту до Бронкс-парка. Станций на линии насчитывалось не больше дюжины, все со странными названиями. Каллен запомнил лишь несколько, потому что с трудом сохранял ясность мысли. Одна называлась Архангел-бульвар, другая – Серафим-роуд, третья – Херувим-плаза.

А потом поезд прибыл на чудовищную станцию, которая странно походила на пещеру, и остановился. Станция была огромной, глубиной футов триста и почти сферической. Рельсы без опор доходили до центра, платформа рядом с ними спокойно парила в воздухе. В вагоне остался один кондуктор, почти все пассажиры вышли из вагона на Осанна-сквер. Он, вцепившись в фаянсовую рукоятку, тупо смотрел на написанное губной помадой объявление. Дверь кабины машиниста открылась, из нее вышел старичок. Взглянув на Каллена, он отвернулся, потом резко обернулся.

– Эй! Ты кто такой?

Каллен медленно вращался, не выпуская рукоятки.

– Всего лишь кондуктор. Не обращайте на меня внимания. Все равно решил уволиться. Работа не нравится.

– Вот те на! Какая неожиданность. – Старичок, причмокивая, закрутил головой. – Я мистер Крамли, – пояснил он. – Ворую. В основном людей. Иногда вагоны метро, но они такие большие и неповоротливые, как вы думаете?

– Мистер, – простонал Каллен. – Я прекратил думать еще два часа назад. Все равно никакого толку. Кстати, кто ты такой?

– Я же сказал – мистер Крамли. Учусь быть богом.

– Не понял: кем вы учитесь быть?

– Богом, – повторил мистер Крамли. – Как Иегова. Смотри! Он показал на стену сквозь окно. В том месте, куда указывал его палец, вздымалась скала. Он пошевелил пальцем, и на стене появился гребень, напоминающий перевернутую строчную букву «h».

– Мой символ, – скромно заметил Крамли. – Таинственный, верно? Но это ерунда. Вот когда я все организую, тогда все увидят настоящие чудеса!

Каллен смотрел то на символ на стене, то на глупо улыбающегося мистера Крамли, пока у него не закружилась голова.

– Послушай, – произнес он хриплым голосом. – Как ты увел вагон с Флэтбуш-авеню? Откуда взялся этот туннель? Какие-то иностранцы…

– Нет, конечно! – ответил мистер Крамли. – Я сам его прорыл и сделал так, чтобы никто не заметил. Пришлось потрудиться. Едва не лишился запасов эктоплазмы. Трудно творить чудеса с людьми, потому что приходится бороться с их волей. Просто невозможно жить, если у тебя мало верующих. Сейчас у меня чуть больше ста тысяч, я способен творить чудеса, но было время, – он покачал головой, вспоминая, – когда я не мог даже заставить воспарить ребенка или вылечить прокаженного. Ладно, не будем терять время. Нам давно пора быть на ближайшей фабрике.

Каллен повеселел. «Фабрика» звучала привычно и повседневно.

– У меня был брат, – сказал он, – который работал на фабрике верхнего трикотажа, но…

– Силы небесные, мистер Каллен, я имел в виду фабрики верующих. Я должен обеспечить образование людей, чтобы они верили в меня. Читать проповеди слишком непроизводительно. Я сторонник массового производства. Хочу, чтобы настал день, когда меня назовут Генри Фордом Утопии. В одном Бруклине двенадцать фабрик, я населю верующими весь мир, когда изготовлю их в нужном количестве. – Он вздохнул. – Боже мой, если бы у меня было достаточно верующих. Их должно быть не меньше миллиона, чтобы процесс стал необратимым, а пока приходится лично заниматься всякими пустяками. Какая тоска! Мне до сих пор приходится напоминать, кто я такой, даже апостолам. Кстати, Каллен, – я прочел твои мысли и узнал, как тебя зовут, – ты, конечно, захочешь стать верующим?

– Ну, понимаешь… – пробормотал Каллен с беспокойством.

– Перестань. Другие боги рассвирепели бы из-за твоего вмешательства и давно расправились бы с тобой – Он щелкнул пальцами. – Вот так. Но только не я, потому что считаю, что убивать людей грязно и опрометчиво. Тем не менее ты должен стать верующим.

Каллен был умным ирландцем. То есть он признавал существование привидений-плакальщиц, гномов и маленького народца и без предубеждения относился к полтергейстам, оборотням, вампирами и прочей иноземной нечисти. Он был достаточно хорошо образован, чтобы насмехаться над сверхъестественными существами. Тем не менее Каллен не намеревался компрометировать собственную веру. Он не был силен в теологии, но если смертный называл себя богом, это попахивало ересью, не говоря уже о богохульстве и святотатстве, даже для него.

– Ты мошенник, – смело заорал он, – попадешь прямо в ад.

Мистер Крамли щелкнул языком.

– Какие ужасные слова и совершенно излишние! Конечно, ты в меня веришь.

– Правда?

– Ладно, если упрямишься, я сотворю мелкое чудо. Достаточно беспокойное, – Он помахал левой рукой. – Зато теперь ты в меня веришь.

– Конечно, – обиженным тоном произнес Каллен. – И всегда верил. А как я должен тебе поклоняться? Хочу все делать правильно.

– Просто верь в меня. Теперь ты должен отправиться на фабрику, а когда мы вернем тебя домой – никто не заметит твоего отсутствия, – ты продолжишь жить как истинный верующий.

Кондуктор улыбнулся, погружаясь в религиозное исступление.

– О, счастливая жизнь! Я хочу поскорее попасть на фабрику.

– Конечно, – сказал мистер Крамли. – Иначе тебе не стать истинным крамлиитом, верно? Пошли!

Он показал на дверь вагона, и та бесшумно открылась. Они вышли из вагона, Крамли вытягивал руку перед собой. Скала расступилась перед ними, а потом снова стала непроницаемой за их спинами. Каллен прошел сквозь стену, следуя за крошечной фигуркой своего бога.

«Это бог, – думал Каллен. – Любой бог, способный на такое, заслуживает того, чтобы в него верили».

А потом он очутился на фабрике – в другой пещере, меньше размером. Судя по всему, мистер Крамли испытывал к пещерам слабость. Впрочем, Каллен почти не обращал внимания на окружающую обстановку. Вернее, мало что видел, учитывая застилавший глаза лиловый туман. Ему показалось, что он видит медленно движущуюся конвейерную ленту, стоявших вдоль нее через равные интервалы людей. «Апостолы, – подумал он, – А типы, которые обрабатывают на конвейере, – неверующие или подобное отребье».

За ним с улыбкой наблюдал мужчина. «Апостол», – подумал Каллен и вполне естественно осенил себя знамением. Раньше он никогда этого не делал, но получилось весьма мастерски. Апостол ответил ему тем же.

– Он предупредил о твоем приходе, – сказал апостол. – Сказал, что сотворил для тебя особое чудо. Большая почесть. Показать тебе конвейер?