Текст книги "Атлант расправил плечи. Часть II. Или — или (др. перевод)"
Автор книги: Айн Рэнд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Я мог бы сказать, что сделал для своих ближних больше добра, чем вы могли бы вообразить, но не стану, потому что не жду добра от других для оправдания моего права на существование. И не считаю добро, сделанное окружающими, разрешением на захват моей собственности или разрушение моей жизни. Я не скажу, что цель моей работы – польза других людей, нет, моя цель – моя собственная польза, и я презираю тех капитулянтов, которые отказываются от своей выгоды. Я мог бы сказать вам, что вы не служите общественной пользе, потому что ничье благо не может быть достигнуто ценой человеческих жертв, что, когда вы отрицаете право одного-единственного человека, вы попираете права всех людей, а общество, состоящее из бесправных существ, обречено на гибель. Я мог бы сказать вам, что вы не достигнете ничего, кроме тотального разорения, как любой грабитель, когда у него больше нет жертв. Я мог бы сказать вам это, но не стану. Я бросаю вызов вашей политике, а не морали.
Если верно то, что можно достигнуть процветания, превращая кого-то в жертвенное животное, и я призван принести себя в жертву ради тех, кто пожелал выжить ценой моей крови, если я призван служить интересам общества, противостоящего мне, я отвергну его как самое презренное зло и буду сражаться с ним со всей присущей мне силой. Я буду сражаться с целым человечеством до последнего мгновения, ни на мгновение не усомнившись в собственной правоте, справедливости моей битвы и праве человека на жизнь. Хочу, чтобы вы правильно поняли это. Если сейчас мои ближние, называющие себя обществом, верят в то, что ради их блага необходимы жертвы, тогда я скажу: будь проклято общественное благо, я не стану его частью!
Толпа разразилась аплодисментами.
Риарден развернулся, пораженный даже больше, чем его судьи. Он увидел лица, искаженные неистовым смехом, лица, умоляющие о помощи, увидел рвущееся на свободу отчаяние, тот же гнев и негодование, что переполняли его самого, почувствовал свободу неповиновения. Он видел восторженные лица и физиономии, озаренные надеждой. Встречались и лица опустившихся юношей и отвратительно неопрятных женщин, тех, что освистывают в кинотеатрах каждого бизнесмена, появившегося на экране в кинохронике: эти молчали, не делая попыток урезонить других.
Когда Риарден обернулся, толпа увидела на его лице то, чего судьям не удалось добиться угрозами: первый проблеск чувств.
Прошло несколько секунд, пока не стали слышны бешеные удары судейского молотка и крики одного из судей:
– …иначе я прикажу очистить зал заседаний!
Риарден посмотрел на кресла для посетителей, на неуловимый миг, заметный только ей, задержавшись взглядом на Дагни, словно говоря: «Сработало!» Она могла бы показаться спокойной, если бы не ставшие огромными глаза.
Лицо Эдди Уиллерс искривила гримаса: чувствовалось, что он на грани слез. Мистер Моуэн одурел. Пол Ларкин смотрел в пол. Лица Бертрама Скаддера и Лилиан ничего не выражали. Она неподвижно сидела в конце ряда, положив ногу на ногу, норковое боа сползло с ее плеча на колени, взгляд остановился на лице Риардена.
В круговерти охвативших его чувств Хэнк не успел заметить кольнувшего его сожаления: он с самого начала надеялся увидеть человека, к которому стремился всей душой. Но Франсиско д’Анкония не пришел.
– Мистер Риарден, – воззвал старший судья, заученно улыбаясь снисходительной улыбкой и протянув к нему руки. – С прискорбием должен заявить, что вы поняли нас абсолютно неверно. Трудность в том, что бизнесмены отказываются идти нам навстречу в духе доверительности и дружбы. Кажется, они воображают, что мы их враги. Зачем вы говорите о человеческих жертвоприношениях? Что заставило вас употреблять столь шокирующие выражения? У нас нет намерения захватить вашу собственность или разрушить вашу жизнь. Мы и в мыслях не держим нанести вред вашим интересам. Мы полностью признаем ваши высочайшие достижения. Наша цель – всего лишь ослабить напряжение в обществе и обеспечить правосудие для всех. Эти слушания действительно задумывались не как судебный процесс, а как дружеская дискуссия, имеющая своей целью взаимопонимание и сотрудничество.
– Я не сотрудничаю под прицелом пистолета.
– Зачем говорить об оружии? Ситуация не настолько серьезна, чтобы вызывать подобные ассоциации. Мы полностью осознаем, что вина в данном случае лежит в основном на мистере Кене Данаггере, который спровоцировал нарушение закона, тем самым усилив давление на вас, и полностью признал свою вину, скрывшись от наказания.
– Нет. Мы все сделали вместе по взаимному и добровольному согласию.
– Мистер Риарден, – вступил второй судья, – вы вольны не разделять некоторые из наших идей, но в конечном счете все мы работаем на одну цель – ради блага общества. Мы понимаем, что критическая ситуация в угледобывающей отрасли и крайняя нужда в топливе для обеспечения благосостояния людей подвигли вас на нарушение ряда законных установлений.
– Нет. Меня подвигли на это моя личная выгода и мои личные интересы. Какое влияние они оказали на угледобычу и благосостояние общества, судить не вам. Не это было моим мотивом.
Ошеломленный мистер Моуэн прошептал на ухо Полу Ларкину:
– Здесь что-то не так.
– Ох, да заткнитесь же! – огрызнулся Ларкин.
– Я уверен, мистер Риарден, – произнес самый старший судья, – что на самом деле ни вы, ни общественность не думаете, что мы обращаемся с вами как с жертвой, ведомой на закланье. Если у кого-то и сложилось такое ложное мнение, мы рады доказать, что дело обстоит не так.
Судьи удалились для вынесения решения. После недолгого отсутствия они вернулись в зал, охваченный зловещей тишиной, и объявили, что на Генри Риардена налагается штраф в размере пяти тысяч долларов.
В зале раздались аплодисменты, перемежающиеся издевательскими смешками. Аплодисменты предназначались Риардену, а насмешки – судьям.
Риарден стоял, не оборачиваясь к толпе, почти не слыша аплодисментов. Он смотрел на судей. На его лице читались не триумф или радость победы, а только напряженное ожидание и горькое сомнение, почти страх. Он впервые увидел во всей красе всю ничтожность врага, разрушающего мир. Как будто после многолетнего странствия по бесконечной бесплодной пустыне, мимо руин грандиозных заводов, обломков могучих механизмов и трупов несгибаемых людей он оказался перед лицом разрушителя, ожидая увидеть перед собой гиганта, но обнаружив трусливую крысу, готовую скрыться при первом звуке шагов человека. Если этот враг нанес нам поражение, оно произошло по нашей вине, подумал он.
Риардена вернула к действительности собравшаяся вокруг него толпа. Он грустно улыбнулся в ответ на улыбки людей, на истовую, трагическую надежду, написанную на их лицах.
– Благослови вас Бог, мистер Риарден! – выкрикнула старая женщина с головой, обмотанной истертой шалью. – Вы спасете нас, мистер Риарден? Они едят нас живьем, им никого не обмануть словами о том, что во всем виноваты богачи. Что с нами будет?
– Послушайте, мистер Риарден, – перебил ее мужчина, по виду заводской рабочий. – Это богачи пустили нас на дно. Скажите этим богатым ублюдкам, которые с радостью покинули все дела, что, бросив свои дворцы, они содрали с нас последнюю шкуру.
– Я знаю, – ответил Риарден.
«Вина целиком на нашей совести, – думал он. – Мы сами – движущая сила, кормильцы, благодетели человечества – согласились, чтобы нас заклеймили печатью зла, и молча сносили наказание за свои добродетели. Так чего же мы ожидали, какое «добро» могло одержать победу в нашем мире?»
Он оглядел стоящих перед ним людей. Сегодня они приветствовали его. Люди приветствовали его, стоя по сторонам дороги «Линии Джона Голта».Но завтра они станут требовать от Уэсли Моуча новой директивы по новому, безналогового проекту строительства жилых домов, реализуемого Орреном Бойлом именно в ту минуту, когда его балки рухнут им на головы. Они сделают это, потому что им прикажут забыть, как давний грех, то, за что они славословили Хэнка Риардена.
Отчего они готовы обратить свои высшие достижения в грех? Почему предают лучшее, что в них есть? Что заставляет их верить в то, что земля есть юдоль зла, где им предначертано одно страдание? Риарден не мог назвать причину этого, но понимал, что ей нужно найти название. Ему казалось, что в зале суда перед ним возник огромный знак вопроса, на который он обязан ответить.
Вот настоящий приговор, вынесенный ему сегодня, думал Риарден: отгадать, что за идея, понятная самому простому смертному, заставила человечество принять доктрины, приведшие его к саморазрушению.
– Хэнк, теперь я больше не стану думать, что все безнадежно, никогда в жизни, – сказала Дагни вечером после процесса. – Меня ничто не заставит бросить мое дело. Ты доказал, что право всегда работает и всегда побеждает, – она замолчала, потом добавила: – Если человек знает, чту есть право.
* * *
На следующий день за обедом Лилиан сказала:
– Итак, ты выиграл процесс, не так ли?
Ее голос звучал как-то невнятно, больше она не сказала ничего; глядя на него, словно пыталась разгадать загадку.
Кормилица спросил его на заводе:
– Мистер Риарден, что такое нравственный принцип?
– То, что причиняет множество неприятностей.
Парнишка пожал плечами и со смехом произнес:
– Боже, какое получилось чудесное шоу! Ну и задали вы им трепку, мистер Риарден! Я сидел у приемника и вопил.
– Как ты понял, что это победа?
– Но ведь вы победили, правда?
– Ты в этом уверен?
– Конечно, уверен.
– То, что убеждает тебя в победе, и есть нравственный принцип.
Газеты молчали. После преувеличенного внимания, которое они уделяли предстоящему суду, они вели себя так, словно говорить о нем уже нет никакой необходимости. Все опубликовали короткие сообщения на разных полосах, изложенные таким языком, что никто из читателей не смог бы догадаться о противоречивости процесса.
Бизнесмены, с которыми он встречался, казалось, старались избегать разговоров о суде. Некоторые вообще его никак не комментировали. Отворачивались, скрывая под напускным безразличием свое тайное негодование, будто боялись, что даже простой взгляд на Риардена могут интерпретировать как точку зрения. Другие изрекали:
– По моему мнению, Риарден, вы поступили неумно… Мне кажется, что сейчас не время заводить врагов… Мы не можем позволить себе вызывать недовольство.
– Чье недовольство? – спрашивал он.
– Не думаю, что правительству это понравится…
– Увидите, какие будут последствия…
– Ну, я не знаю… Общество не примет этого…
– Вы еще увидите, каклюди примут произошедшее…
– Ну, не знаю… Мы так старались не давать оснований для всех этих обвинений в личной наживе, а вы сами дали врагу оружие против нас…
– Может, вы готовы согласиться с врагом, что у вас нет права на личную прибыль и собственность?
– О, нет. Нет, конечно, нет, зачем доводить все до крайности? Всегда есть золотая середина.
– Золотая середина между вами и вашими убийцами?
– К чему такие слова?
– Я сказал на процессе правду или неправду?
– Ваши слова можно неправильно понять и извратить.
– Так правду я сказал или нет?
– Публика слишком тупа, чтобы в этом разобраться.
– Так правду я сказал или нет?
– Сейчас, когда народ голодает, не время похваляться богатством. Это может толкнуть людей на захват всего и вся.
– Но разве разговоры о том, что вы не имеете права на богатство, а они имеют, не могут подстрекать людей?
– Я не знаю…
– Мне не нравится то, что вы сказали на процессе, – заявил еще один.
– Я вообще с вами не согласен, – отрезал третий. – Я лично горжусь тем, что тружусь на благо общества, а не для собственной наживы. Мне нравится думать, что у меня есть более высокая цель, чем просто зарабатывать себе на трехразовое питание и лимузин «хэммонд».
– А мне не нравится идея об отмене директив и контроля, – высказался четвертый. – Они, конечно, перегибают палку, но чтобы работать совсем без контроля? Я не могу с этим согласиться. Считаю, что немного контроля необходимо. Ровно столько, чтобы обеспечить общественное благо.
– Прошу меня простить, господа, – сказал Риарден, – за то, что спасу ваши головы заодно со своей.
Группа бизнесменов, возглавляемая мистером Моуэном, не высказалась относительно судебного процесса. Но, спустя неделю, они с большой помпой объявили, что финансируют строительство центра развлечений и отдыха для детей безработных.
Бертрам Скаддер не упомянул в своей колонке судебный процесс. Но по прошествии десяти дней он написал среди коротких заметок в рубрике «Разное»: «Сама идея о публичной значимости мистера Хэнка Риардена могла возникнуть из-за того факта, что из всех он, по-видимому, самый непопулярный среди собственных друзей-бизнесменов. Его старомодный ярлык безжалостности кажется слишком шокирующим даже самым хищным промышленным баронам».
* * *
Однажды декабрьским вечером, когда улица за окном напоминала заложенное горло, кашляющее автомобильными сигналами в предрождественских пробках, Риарден сидел в своем номере в отеле «Уэйн-Фолкленд»,пытаясь побороть врага, более страшного, чем усталость или страх: отвращение, возникающее при мысли о необходимости иметь дело с людьми.
Он сидел, не в силах отправиться на улицу, не в силах двинуться, будто прикованный к стулу и к своей комнате. Он часами старался избавиться от мысли, что настигала его с настойчивостью ностальгии: единственный человек, которого он хочет видеть, находится здесь, в отеле, несколькими этажами выше.
Он поймал себя на том, что, входя в отель или выходя из него, задерживается в лобби, околачиваясь без необходимости у почтовых ящиков и стоек с газетами, оглядываясь на потоки спешащих людей, надеясь увидеть среди них Франсиско д’Анкония. Заметил, что, нередко обедая в одиночку в ресторанах отеля, не сводит глаз с портьер у входа. Теперь, сидя у себя в номере, он думал о том, что их разделяет всего несколько этажей.
Он поднялся, возмущенно хохотнув. «Веду себя, как женщина, которая ожидает телефонного звонка и борется с желанием прервать пытку, первой сделав шаг навстречу», – подумал он. Наконец он решил, что причины, по которой он не может отправиться к Франсиско д’Анкония, если он действительно этого хочет, не существует. И все же, сказав себе, что сегодня пойдет к нему, Риарден почувствовал в охватившем его облегчении опасный оттенок капитуляции.
Шагнул к телефону, чтобы позвонить в номер Франсиско, но остановился. Не этого ему хотелось. Он желал просто войти непрошеным гостем, как Франсиско явился к нему в контору, словно установив между ними негласное право на подобные визиты.
По пути к лифту Риарден говорил себе: может, его нет в номере, а если он там и развлекается с девицей, вот будет фокус. Но это казалось нереальным, он не мог представить себе в такой ситуации человека, которого видел у разверстой огненной печи. Он самонадеянно поднялся в лифте на нужный этаж, прошел по коридору, чувствуя, как горечь растворяется в веселье, и постучал в дверь.
– Войдите! – раздался рассеянный голос Франсиско.
Риарден отворил дверь и остановился на пороге. Посреди комнаты на полу стояла одна из дорогущих ламп под атласным абажуром, бросая круг света на широкие листы чертежей. Франсиско д’Анкония в нарукавниках, с упавшей на лицо прядью волос, лежал на полу, опираясь на локти, покусывая кончик карандаша, погрузившись в изучение какой-то точки на чертеже. Он не поднял головы, казалось, позабыв о том, что в дверь стучали. Риарден попытался рассмотреть чертеж: изображение напоминало секцию плавильной печи. Он застыл, заинтригованный: если бы он нарисовал свой собственный образ Франсиско, картина была бы именно такой: целеустремленный молодой человек, задумавшийся над трудной задачей. В это мгновение Франсиско вскинул голову. В следующую секунду поднялся на колени, глядя на Риардена с невероятно радостной улыбкой. Затем быстро схватил чертеж и отбросил в сторону, торопливо перевернув изображением вниз.
– Я помешал? – спросил Риарден.
– Нисколько. Входите. – Франсиско улыбался. Риарден внезапно уверился в том, что Франсиско его ожидал, ожидал победы, на которую не слишком надеялся.
– Чем занимаешься? – спросил Риарден.
– Так, развлекаюсь.
– Покажи мне.
– Нет, – он поднялся и отшвырнул чертеж ногой.
Риарден заметил, что, хоть его и раздражало хозяйское поведение Франсиско в его заводском кабинете, сам он сейчас грешил тем же: не объясняя причины своего визита, просто пересек комнату и уселся в кресло, непринужденно, словно у себя дома.
– Почему ты не пришел продолжить начатый разговор? – спросил он.
– Вы великолепно продолжили начатое без моей помощи.
– Ты имеешь в виду мой судебный процесс?
– Да, ваш процесс.
– Откуда ты знаешь? Тебя там не было.
Франсиско улыбнулся, потому что в вопросе скрывалось признание: я ждал, что ты придешь.
– Вы не предполагаете, что я слышал каждое слово по радио?
– Слышал? Хорошо, как тебе понравились твои собственные идеи, высказанные мной, твоим подставным лицом, в эфире?
– Вы не мое подставное лицо, мистер Риарден. И идеи не мои. Разве не по этим правилам вы прожили всю свою жизнь?
– Да, по этим.
– Я всего лишь помог вам понять, что вы можете гордиться, живя именно так.
– Я рад, что ты слушал процесс.
– Это было грандиозно, мистер Риарден, но запоздало примерно на три поколения.
– Что ты имеешь в виду?
– Если бы в то время хоть одному бизнесмену хватило смелости сказать, что он работает только ради своей пользы, и сказать это с гордостью, он мог бы спасти мир.
– Мне не кажется, что наш мир погиб.
– Не погиб. Никогда не погибнет. Но, Боже мой, каким же он стал!
– И все же, я думаю, мы должны бороться, неважно, в каком веке мы живем.
– Да… Знаете, мистер Риарден, я предлагаю вам перечитать запись судебного процесса, ваше выступление. А потом разобраться, усвоили ли вы изложенное твердо и полностью или нет.
– Хочешь сказать, что не усвоил?
– Сами решите.
– Я понимаю, что ты очень многое хотел мне сказать, когда нас прервали в ту ночь на заводе. Почему ты не закончил?
– Еще слишком рано.
Франсиско вел себя так, словно не видел в визите Риардена ничего необычного, он вообще никогда не страдал от скованности в его присутствии. Но все же казалось, что он не настолько спокоен, как ему бы хотелось. Он мерил комнату шагами, словно пытаясь освободиться от чувства, которого не хотел выдавать. Забыл, что единственная лампа, освещавшая комнату, по-прежнему стоит на полу.
– На пути открытий вам довелось пережить ужасную трепку, не так ли? – продолжил Франсиско. – Как вам понравилось поведение ваших собратьев-бизнесменов?
– Полагаю, этого следовало ожидать.
Голосом, напряженным от избытка эмоций, Франсиско произнес:
– Прошло двенадцать лет, а я до сих пор не могу смотреть на это равнодушно! – слова вырвались против воли, словно он так и не сумел удержать скрытые мысли.
– Прошло двенадцать лет… со времени чего? – спросил Риарден.
После короткой паузы Франсиско спокойно ответил:
– С того момента, как я понял, что делают эти люди. – И добавил: – Я знаю, через что вы проходите сейчас… и что еще вам предстоит пережить.
– Благодарю, – проговорил Риарден.
– За что?
– За то, что ты так стараешься не наговорить мне лишнего. Но не волнуйся за меня. Я еще многое способен вынести. Знаешь, я пришел не для того, чтобы говорить о себе или даже о судебном процессе.
– Готов обсуждать любой предмет, лишь бы видеть вас здесь, – тон насмешливой учтивости не сумел скрыть, что Франсиско действительно рад его видеть. – О чем вы хотели поговорить?
– О тебе.
Франсиско замер на месте. Он мгновение смотрел на Риардена, потом тихо ответил:
– Хорошо.
Если бы чувства Риардена вылились в слова и сломали барьер его воли, он закричал бы: «Не бросай меня, ты мне нужен, я борюсь против всех, меня прижали к краю пропасти, я обречен бороться сверх отпущенных мне сил, и единственное оружие, необходимое мне – сознание того, что есть на свете человек, которому я доверяю, которого уважаю и которым восхищаюсь».
Вместо этого он спокойно и очень просто сказал, и единственной ноткой, связавшей их, была нотка искренности, прозвучавшая в прямом, открытом утверждении и подразумевавшая ответную честность собеседника.
– Знаешь, я думаю, что единственное настоящее преступление, которое человек может совершить против другого человека – попытка словами или поступками создать у него впечатление противоречия, невозможного и иррационального, и этим потрясти основы рациональности своей жертвы.
– Это верно.
– Если я скажу, что ты поставил меня перед дилеммой, поможешь ли ты мне, ответив на очень личный вопрос?
– Попытаюсь.
– Думаю, нет нужды говорить – ты и сам это знаешь – что ты человек высочайшего ума из всех, кого я знал. Я пришел к выводу, что ты отказался от развития своих способностей. Но поступок, совершенный в отчаянии, не обязательно служит ключом к характеру человека. Я всегда считал, что главный ключ в том, что человек считает наслаждением. И вот что мне кажется непостижимым: неважно, от чего именно отказавшись, ты решил остаться в живых, но как ты можешь находить удовольствие в жизни, посвятив себя погоне за женщинами и дурацкими развлечениями?
Франсиско смотрел на него с легкой улыбкой, словно говоря: «Так ты не хочешь говорить о себе? А в чем ты только что признался, если не в безнадежном одиночестве, из-за которого вопрос о моем характере более важен, чем все остальные?» Улыбка спряталась за мягким, добродушным смешком, словно ответ не представлял никакой проблемы, не требовал раскрыть ни одного болезненного секрета.
– Существует способ разрешить любую дилемму подобного рода, мистер Риарден. Проверьте логические предпосылки. – Он уселся на пол, с удовольствием устраиваясь поудобнее для приятной беседы. – Вы сами сделали заключение о том, что я – человек высочайшего ума?
– Да.
– Вы точно знаете, что я провожу свою жизнь в погоне за женщинами?
– Ты никогда этого не отрицал.
– Отрицать? Я потратил много сил, чтобы создать такое впечатление.
– Ты хочешь сказать, что оно ложное?
– Я произвожу на вас впечатление человека с комплексом неполноценности?
– Господи, конечно, нет!
– Только такие люди посвящают свою жизнь погоне за женщинами.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Помните, я говорил вам о людях, перевернувших закон о причине и следствии? О тех людях, которые пытаются заменить разум продуктами разума? Так вот, мужчина, презирающий себя, пытается повысить самооценку с помощью сексуальных приключений, что сделать невозможно, поскольку секс не только причина, но следствие и выражение его собственной ценности.
– Объясни поподробнее.
– Вам никогда не приходило в голову, что здесь многое совпадает? Люди, думающие, будто богатство приходит из материальных источников и не имеет интеллектуальных корней, считают также, что секс – физиологическая способность, не зависящая от разума, выбора или системы ценностей. Они полагают, что тело рождает желание и делает за вас выбор, как если бы железная руда своей волей превращала себя в рельсы. Любовь слепа, говорят они, секс невосприимчив к доводам разума и смеется над всеми усилиями философов. Но на деле сексуальный выбор человека – результат и сумма его базовых убеждений. Скажите мне, что человек считает сексуально привлекательным, и я раскрою вам всю его жизненную философию. Покажите мне женщину, с которой он спит, и я расскажу вам о его самооценке. Неважно, насколько извращено его представление о добродетели самоотвержения, секс – наиболее эгоистичное из всех человеческих деяний, которое невозможно совершить ни по какому мотиву, кроме собственного наслаждения. Разве можно подумать о том, чтобы заниматься им в духе бескорыстного милосердия? Секс невозможен в состоянии самоуничижения, он – выражение тщеславия, уверенности в том, что вы желанны и достойны желания. Он обнажает мужчину духовно точно так же, как и телесно, заставляя принять истинное эго за стандарт ценности. Такой мужчина всегда привлекателен для женщины, чья капитуляция позволяет ему испытать – или сымитировать – чувство самоценности. Для мужчины, уверенного в собственной ценности и гордящегося этим, желанным будет самый высокий тип женщины – та, которой он восхищается, самая сильная. Та, с кем невозможно соперничать. Потому что только обладание героиней принесет ему чувство истинного достижения, а не близость с безмозглой потаскушкой. Он не стремится… Что случилось? – спросил он, уловив во взгляде Риардена напряжение, явно неуместное в чисто абстрактной дискуссии.
– Продолжай, – тяжело ответил Риарден.
– Он не стремится повысить свою ценность, он хочет выразить ее. Между принципами его разума и телесными желаниями конфликта нет. Но мужчину, убежденного в собственной никчемности, будет тянуть к женщине, которую он презирает, потому что она отражает его собственную скрытую сущность. Она уведет его из объективной реальности, в которой он – фальшивка, создаст для него недолговечную иллюзию его ценности и позволит на краткое время скрыться от законов морали, осуждающих его. Представьте отвратительную кутерьму, в которую большинство мужчин превращают свою сексуальную жизнь, и ту путаницу противоречий, которую они принимают за свою нравственную философию. Одно следует из другого. Любовь – наш отклик на наши высшие ценности, и ничем иным быть не может. Позвольте человеку извратить свои ценности и цель существования, вбейте ему в голову, что любовь – не наслаждение, а самоотречение, что добродетель не в гордости, а в милостыне, что она не отражение ценностей, а отклик на недостатки, и он разорвется надвое. Его тело перестанет ему повиноваться, оно превратит его в импотента по отношению к женщине, которую он якобы любит, и повлечет к шлюхе самого последнего пошиба. Тело всегда будет следовать логике его глубинных убеждений. Если он поверит, что пороки – ценность, его существование обратится во зло, и одно только зло станет привлекать его. Он опорочит себя и решит, что разврат – единственное, чем стоит наслаждаться. Он приравняет добродетель к боли и уверует в то, что грех – единственный источник наслаждения. Тогда он возопит, что его тело рождает греховные желания, которым разум не в силах противостоять, что секс – грех, что истинная любовь – не более чем чистая эмоция духа. А потом станет изумляться тому, что любовь не приносит ему ничего, кроме скуки, а секс – ничего, кроме стыда.
С отсутствующим взглядом, медленно, не осознавая, что думает вслух, Риарден произнес:
– Наконец-то… Я никогда не понимал, что есть другой догмат… никогда не чувствовал вины за то, что делал деньги.
Не заметив важности первых слов Риардена, Франсиско улыбнулся и с воодушевлением сказал:
– Вы уловили, что здесь все совпадает? Нет, вы никогда не примете их порочного кредо. Вам не удастся насильно внедрить его в свое сознание. Если вы и попытаетесь назвать секс злом, то все равно против воли будете руководствоваться принципами морали. Вас привлечет самая замечательная из всех встреченных вами женщин. Вы всегда мечтали о полубогине. Вы не способны презирать самого себя. Вы не способны поверить в то, что существование – зло, а вы – беспомощное создание в ловушке безжалостного мира. Вы – человек, всю жизнь изменявший бытие по собственному разумению. Вы человек, знающий, что идея, не нашедшая реального воплощения – жалкое лицемерие, и такова платоническая любовь, а физиологический акт, не руководимый идеей – глупый самообман, как секс, отсеченный от системы ценностей человека. Суть все та же, и вы это знаете. Это знает ваше непоколебимое чувство самоуважения. Вы не смогли бы желать женщину, которую презираете. Только мужчина, превозносящий чистоту любви, лишенной плотского желания, способен на безнравственность плотского желания без любви. Посмотрите вокруг, большинство мужчин словно рассечены на две части, в отчаянии бросаясь то к одной своей половине, то к другой. Одна часть – это человек, презирающий деньги, заводы, небоскребы и собственное тело. Он цепляется за невыразимые чувства к непостижимым предметам, таким как смысл жизни и стремление к добродетели. Он плачет от отчаяния, потому что ничего не испытывает к женщинам, которых уважает, но оказывается связанным непреодолимой страстью к шлюхе. Такого человека называют идеалистом.
Другая половина – тот, кого называют практичным человеком, презирает принципы, абстрактные понятия, искусства, философию и собственный разум. Он рассматривает приобретение материальных объектов как единственную цель своего существования и смеется над необходимостью соизмерять цель и средства. Он ждет, что ему дадут наслаждение, и недоумевает, почему, чем больше он получает, тем меньше чувствует. Этот человек проводит время в погоне за женщинами. Рассмотрим тройной обман, который он совершает над собой. Он не признает своей потребности в самоуважении, поскольку поднимает на смех такие понятия, как нравственные ценности, и чувствует глубочайшее презрение к самому себе, проистекающее из осознания того, что он – не более чем кусок мяса. Он не признается в этом, но уверен, что секс – физиологическая дань личностным ценностям. Вот он и пытается, начиная со следствия, достичь того, что должно быть причиной. Он пытается получить чувство самоуважения от женщин, которые капитулируют перед ним, но забывает о том, что женщины, которых он выбирает, не имеют ни характера, ни рассудительности, ни стандартов ценности. Он говорит себе, что все, чего он хочет – физическое наслаждение, но замечает, что устает от своих женщин через неделю или после единственной ночи, что он презирает профессиональных шлюх и любит воображать, что соблазняет невинных девушек, считающих его человеком исключительным. Он стремится к чувству победы, но никогда его не обретет. Что за честь в завоевании тела, лишенного разума? Подходит ко мне это описание?
– Нет!
– Тогда вы можете судить сами, не задавая мне лишних вопросов, многих ли женщин я добился за свою жизнь.
– Но зачем тогда ты появлялся на первых страницах газет за последние, кажется, лет двенадцать?
– Я потратил кучу денег на самые отвратительные и вульгарные вечеринки, какие только можно себе представить, и старался не появляться с приличными женщинами. Что до остального… – Франсиско помолчал, потом добавил: – Некоторым моим друзьям известно об этом. Но вы – первый, кому я признаюсь, нарушая собственные правила: я никогда не спал с этими женщинами. Не прикасался ни к одной из них.
– Самое невероятное, что я вам верю.
Лампа на полу бросила пятна света на лицо Франсиско, когда он с невинной улыбкой наклонился вперед.
– Если бы вы внимательно посмотрели на те газетные страницы, то заметили бы, что я самникогда ничего не заявлял. Это женщины рвались в печать со своими историями, намекающими, что, если их видели в ресторане вместе со мной, значит, у нас роман. Можно предположить, что женщины стремились к тому же, что и банальный бабник – они желали повысить собственную ценность за счет количества и скандальной славы тех мужчин, которых они завоевали. Только их случай еще фальшивее, потому что ценность, к которой они стремились – даже не конкретный факт, а попытка произвести впечатление на других женщин и вызвать у них зависть. Что ж, я давал этим бабенкам то, чего они искали, и именно то, чего они хотели, а не обман, который скрыл бы от них истинную сущность их стремлений. Думаете, они хотели спать со мной или с другими мужчинами? Они не способны на столь реальное и честное желание. Им нужна была пища для тщеславия, и я ее предоставлял. Давал возможность похваляться перед друзьями и любоваться собой на страницах скандальных газет в образе великих соблазнительниц. Но знаете ли вы, что это действовало точно так же, как на вашем судебном процессе? Если вы хотите разрушить какой-нибудь порочный обман, соглашайтесь с ним буквально, не добавляйте ничего личного, не маскируйте его сущность. Все те женщины это понимали. И знали, приносит ли удовлетворение чужая зависть к твоей победе, которой ты на самом деле не добился. Вместо самоуважения, разрекламированные романы со мной наградили их еще более глубоким чувством неполноценности: каждая из них знала, что потерпела неудачу. Если для женщины затащить меня в постель значило добиться публичного стандарта ценности, она знала, что никогда его не достигнет. Но мой секрет никогда не раскроют, потому что каждая из женщин думает, что она единственная, кто потерпел поражение, а все другие одержали надо мной победу, а значит, она с еще большим азартом будет клясться, что у нас роман был, и никогда никому не откроет правды.
