Текст книги "Атлант расправил плечи. Часть II. Или — или (др. перевод)"
Автор книги: Айн Рэнд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Ты не терпишь мнений, не совпадающих с твоими?
– Только не тогда, когда я оплачиваю счета.
– Разве не существует ничего, кроме денег?
– Существует. Тот факт, что эти деньги – мои.
– Но почему ты не хочешь рассмотреть и более вы. – он хотел сказать «высокие», но передумал: —…и другие аспекты?
– Нет.
– Но я тебе не раб.
– А я тебе раб?
– Не знаю, о чем ты, – он умолк, поняв, что имеется в виду.
– Нет, – продолжил Риарден. – Ты мне не раб. Ты свободен и можешь уйти отсюда в любое удобное для тебя время.
– Я… Я говорил не об этом.
– Зато я об этом говорю.
– Я не понимаю…
– Да неужели?
– Тебе всегда были известны мои политические взгляды. И прежде ты никогда против них не возражал.
– Это правда, – сурово ответил Риарден. – Наверное, придется объясниться. Я старался никогда не напоминать тебе, что ты живешь за счет моей благотворительности. Считал, что это твоя обязанность помнить об этом. Я думал, что любой человек, принимающий помощь от другого, знает, что добрая воля дающего – его единственный мотив, и единственное вознаграждение, которого он ожидает в ответ – добрая воля. Но я вижу, что ошибался. Ты получал свой хлеб незаслуженно и сделал вывод, что признательность тоже не обязательна. Ты заключил, что я для тебя – самая безопасная мишень для плевков именно потому, что я держу тебя за горло. Ты решил, что я не захочу напоминать тебе об этом, из страха задеть твои нежные чувства. Хорошо, давай говорить прямо: ты – субъект моей милостыни, давным-давно исчерпавший свой кредит. Всякая привязанность, которую я к тебе питал, исчезла. Ты не вызываешь у меня ни малейшего интереса – ни твоя судьба, ни твое будущее. У меня нет причин кормить тебя. Если ты покинешь мой дом, мне все равно, будешь ты голодать или нет. Таково теперь твое положение здесь, и будь любезен запомнить это, если захочешь остаться. Если же нет, убирайся.
Но Филипп никак не отреагировал на слова Риардена, только немного втянул голову в плечи.
– Не воображай, что я наслаждаюсь жизнью здесь, – пролепетал он дрожащим безжизненным голосом. – Если ты думаешь, что я счастлив, то ошибаешься. Я все бы отдал, чтобы уйти, – слова подразумевали бунт, но в голосе звучала трусость. – Если ты и впрямь так думаешь, мне лучше покинуть твой дом, – слова утверждали, а в голосе звучал вопрос, но после паузы ответа не последовало. – Тебе незачем волноваться о моем будущем. Я никого не стану просить о помощи. Сам смогу о себе позаботиться, – слова адресовались Риардену, но глаза Филиппа обратились к матери. Та не издала ни звука, она боялась даже пошевелиться. – Я всегда хотел жить сам по себе. Всегда мечтал перебраться в Нью-Йорк, к своим друзьям… – Голос совсем затих, потом Филипп добавил, словно ни к кому не обращаясь: – Конечно, у меня возникнут проблемы с обеспечением моего социального положения… Год-другой мне нужны будут деньги, достаточные, чтобы поддерживать образ жизни, достойный моего…
– От меня ты их не получишь.
– Я и не просил тебя об этом, не так ли? Не воображай, что я не смогу достать их где-нибудь еще, если захочу! Не воображай, что я не смогу уйти! Я ушел бы сию же секунду, если бы думал только о себе. Но я нужен маме, и если я ее брошу…
– Не оправдывайся.
– И вообще, ты меня не понял, Генри. Я не сказал ничего, что могло бы тебя оскорбить. Я не говорил ничего о тебе лично. Просто рассматривал общее экономическое положение в стране с абстрактной социологической точки зрения, которая…
– Не оправдывайся, – повторил Риарден, резко оборвав его. Он смотрел на Филиппа в упор. Опустив голову, тот прятал глаза, лишенные выражения, как будто они ничего не видели вокруг. В них не отражались ни волнение, ни тревога, ни вызов, ни сожаление, ни стыд, ни страдание. Просто пленчатые овалы, не реагирующие на действительность и не пытающиеся ее понять, взвесить, составить правильное представление о ней. Овалы, полные одной лишь бессмысленной ненависти. – Не оправдывайся. Просто держи язык за зубами.
Риарден отвернулся, испытывая отвращение, к которому все еще примешивалась жалость. Какую-то долю секунды ему хотелось схватить брата за плечи и крикнуть: «Что ты с собой сделал? Как дошел до того, что от тебя почти ничего не осталось? Почему потерял, упустил самого себя, не воспользовался чудесным даром – жизнью?»
Он отвернулся, понимая, что все бесполезно.
С усталым презрением он заметил, что все трое за столом словно онемели. За все прошедшие годы на его привязанность они отвечали только злобными упреками. Где их хваленая справедливость? Вот и настало время опереться на свой моральный кодекс, если только справедливость осталась частью их кодекса. Почему они не бросают ему обвинений в жестокости и эгоизме, звучавшие как постоянный, слаженный хор всю его жизнь? Что позволяло им так долго это делать? Он знал ответ, который пульсировал у него в мозгу: согласие жертвы.
– Давайте не будем ссориться, – неверным голосом произнесла мать. – Ведь сегодня – День благодарения.
Риарден поймал переполненный паникой взгляд Лилиан, видимо, она глядела на него уже давно.
Он поднялся.
– А теперь прошу меня извинить, – произнес он, не обращаясь ни к кому в отдельности.
– Куда ты? – резко спросила Лилиан.
Он нарочно немного постоял, глядя на нее, чтобы подчеркнуть скрытое значение своих слов, понятное ей одной.
– В Нью-Йорк.
Она вскочила.
– Сегодня?
– Сейчас.
– Ты не можешь уехать в Нью-Йорк сегодня! – ее негромкие слова прозвучали подобно бессильному пронзительному крику. – Ты не можешь себе этого позволить в такое время. Я хочу сказать, ты не можешь себе позволить сбежать из семьи. Ты должен подумать о своих чистых руках. Ты не в том положении, чтобы позволить себе поступок, который могут расценить как безнравственный.
«По какому закону? – подумал Риарден. – По какому стандарту?»
– Почему ты хочешь уехать в Нью-Йорк именно сегодня?
– Я думаю, Лилиан, потому же, почему ты хочешь остановить меня.
– Завтра у тебя суд.
– Это я и имел в виду.
Он повернулся, чтобы уйти, и Лилиан повысила голос:
– Я не хочу, чтобы ты уходил!
Риарден улыбнулся ей впервые за последние три месяца, и она не смогла вынести этой улыбки.
– Я запрещаютебе уезжать сегодня!
Риарден повернулся и вышел из комнаты.
* * *
Сидя за рулем машины, Риарден смотрел, как глянцевая, замерзшая дорога летит ему в лицо и под колеса со скоростью шестидесяти миль в час, позволяя всем мыслям о семье улететь вслед за ней. Бездна скорости поглощала лица родных вслед за обнаженными деревьями и одинокими постройками на обочине. Машины на дороге попадались редко, только светились в отдалении небольшие городки. Пустынность и отсутствие суеты были единственными признаками праздника. Вдалеке над крышей завода вспыхивал неясный свет, рассеянный морозцем, и холодный ветер, со свистом обтекавший машину, с глухим звуком прижимал ее брезентовый верх к металлической раме.
По неясному ему самому контрасту, мысли о семье сменились воспоминанием о встрече с Кормилицей, вашингтонским мальчиком с его завода.
Вскоре после того, как Риардену было предъявлено обвинение, он обнаружил, что парнишка, зная о его сделке с Данаггером, никому о ней не донес.
– Почему ты не сообщил своим друзьям обо мне? – спросил Риарден.
Тот ответил грубо, не глядя на него:
– Не хотел.
– Это ведь часть твоей работы, присматривать за подобными делами, не так ли?
– Да.
– К тому же твои друзья будут недовольны тобой, узнав про это.
– Знаю.
– Разве ты не понимал, какой перед тобой лакомый кусочек информации, и какую колоссальную сделку ты мог бы провернуть со своими друзьями из Вашингтона, которым ты однажды уже предлагал меня, помнишь? Тем друзьям, «с которыми всегда возникают расходы»? – Мальчишка не ответил.
– Ты мог бы сделать головокружительную карьеру. Только не говори мне, что ты этого не понимал.
– Понимал.
– Почему же тогда не извлек из этого выгоды?
– Не хотел.
– Почему?
– Не знаю.
Парнишка стоял, угрюмо отводя взгляд, словно пытался отделаться от непонятного чувства, засевшего внутри. Риарден рассмеялся.
– Послушай, Борец-с-Абсолютом, ты играешь с огнем. Пойди-ка лучше, убей кого-нибудь по-быстрому, пока тобой не овладел тот самый принцип, что не позволил стать доносчиком, а то он пустит твою карьеру под откос.
Парнишка не ответил.
Тем утром Риарден пришел в контору как обычно, несмотря на то, что остальная часть здания была закрыта. В обеденный перерыв он заглянул в работающий цех и был изумлен, обнаружив Кормилицу, наблюдавшего за работой завода с детским восторгом.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Риарден. – Не знаешь, что сегодня праздник?
– Девушек я отпустил, а сам пришел, просто чтобы закончить кое-какие дела.
– Что за дела?
– Да письма и… Черт, я подписал три письма и очинил карандаши, я знаю, что не должен приходить сегодня, но дома нечего делать и… Мне одиноко без этого места.
– У тебя есть семья?
– Нет… не такая, чтобы о ней стоило говорить. А вы, мистер Риарден? У вас есть семья?
– Кажется, не такая, чтобы о ней стоило говорить.
– Я люблю это место. Мне нравится здесь ходить… Знаете, мистер Риарден, я ведь учился на металлурга.
Уходя, Риарден оглянулся и заметил, что Кормилица смотрит на него, как ребенок на героя своей любимой приключенческой книжки. «Помоги, Господи, маленькому засранцу», – подумал он.
* * *
«Помоги, Господи, им всем», – с сочувствием думал он, ведя машину по темным улочкам маленького городка, словами, позаимствованными у их веры, которой он сам не разделял. Он смотрел на выставленные на металлических стендах газеты с большими черными буквами на первых полосах: ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ КАТАСТРОФА. По радио сообщили, что на главной линии «Таггерт Трансконтинентал»близ Рокленда, Вайоминг, произошло крушение: треснувший рельс отправил в каньон грузовой состав. Аварии на дороге Таггертов стали случаться чаще, пути порядком износились, те пути, которые меньше чем восемнадцать месяцев назад Дагни планировала перестроить, пообещав устроить ему путешествие от побережья до побережья по рельсам из его металла.
Она целый год собирала рельсы с опустевших участков железной дороги, чтобы подлатать главную линию. Она месяцами сражалась с людьми Джима из Совета директоров, которые говорили ей, что чрезвычайная ситуация в стране – дело временное, и рельсы, отслужившие десять лет, прекрасно прослужат еще одну зиму, до весны, когда положение улучшится, как обещал мистер Уэсли Моуч. Три недели назад она заставила их утвердить закупку шестидесяти тысяч тонн новых рельсов. Такого количества хватило бы всего на несколько заплат на самых неблагополучных участках трансконтинентальной дороги, но это было все, чего ей удалось от них добиться.
Приходилось выбивать деньги у людей, оглохших от страха: составы попадали в аварии так часто, что людей из Совета директоров трясло при одном упоминании фразы Джима о «самом удачном годе в истории компании Таггертов». Когда не оставалось надежды получить специальную квоту на покупку сплава Риардена, и не хватало времени на выбивание поставок, Дагни приходилось заказывать стальные рельсы.
Риарден перевел взгляд с газетных полос на край неба, где вдалеке начинал вырисовываться силуэт Нью-Йорка, и крепче сжал руль.
Он приехал в город в половине десятого. Квартира Дагни тонула в темноте, когда он вошел, воспользовавшись своим ключом. Сняв телефонную трубку, он позвонил ей в офис. Она ответила:
– «Таггерт Трансконтинентал».
– Ты знаешь, что сегодня праздник? – спросил он.
– Привет, Хэнк. На железной дороге праздников не бывает. Откуда ты звонишь?
– Из твоей квартиры.
– Я буду через полчаса.
– Все в порядке. Жди. Я за тобой заеду.
В приемной ее офиса стоял полумрак, только в каморке Эдди Уиллерса горела лампочка. Эдди запирал стол, собираясь домой. Он взглянул на Риардена с растерянным изумлением:
– Добрый вечер, Эдди. Что вас задержало, авария в Рокленде?
Эдди вздохнул:
– Да, мистер Риарден.
– Вот поэтому я и решил увидеться с Дагни из-за… из-за ваших рельсов.
– Она еще здесь.
Риарден направился к двери кабинета, когда Эдди нерешительно окликнул его:
– Мистер Риарден…
– Да? – Он остановился.
– Я хочу сказать… завтра у вас суд… то, что хотят с вами сделать… они объявляют, что делают это от имени всех людей. Я просто хотел сказать, что я… Это не от моегоимени. И, хоть я ничего не могу сделать… хочу сказать об этом вам… даже если это ничего не значит.
– Это значит много больше, чем вам кажется. Возможно, больше, чем нам всем кажется. Спасибо, Эдди.
Дагни посмотрела на Риардена из-за своего стола. Он видел, как усталость исчезает из ее взгляда. Подойдя, присел на край стола. Дагни откинулась на спинку стула, убрав с лица прядь волос, плечи под тонкой белой блузкой расслабились.
– Дагни, я хочу сказать тебе кое-что о рельсах, которые ты заказала. Хочу, чтобы ты узнала об этом сегодня же вечером.
Она внимательно посмотрела на него:
– Пятнадцатого февраля предполагалось отгрузить «Таггерт Трансконтинентал»шестьдесят тысяч тонн рельсов, это позволило бы тебе проложить триста миль железнодорожного полотна. Ты получишь за ту же сумму восемьдесят тысяч тонн рельсов и сможешь проложить пятьсот миль путей. Ты знаешь, какой материал дешевле и легче стали. Твои рельсы будут не из стали, а из риарден-металла. Не спорь, не возражай. Я не нуждаюсь в твоем согласии. Мне не нужно, чтобы ты соглашалась или даже знала об этом. Все устрою я, и я один буду за все в ответе. Сделаем так, что твои люди, знавшие о заказе на сталь, не узнают о том, что ты получишь риарден-металл, и не пронюхают об отсутствии разрешения на его покупку. Документы оформим таким образом, что даже если дело всплывет, никто не станет предъявлять претензий ни к кому, кроме меня. Могут предположить, что я подкупил тебя или кого-то из твоих сотрудников, но доказать ничего не сумеют. Я хочу, чтобы ты дала мне слово никогда в этом не признаваться, как бы дело ни обернулось. Это мой сплав, и если есть шансы им распорядиться, я ими воспользуюсь. Я планировал эту операцию с того дня, когда получил твою заявку. Заказал медь у поставщика, который меня не выдаст. Не собирался говорить тебе, но передумал. Хочу, чтобы ты узнала об этом уже сегодня, поскольку завтра я предстану перед судом за точно такое же преступление.
Дагни слушала его, не шелохнувшись. Закончив, Риарден заметил легкое движение ее губ и щек. Она не улыбнулась, но ее лицо сказало ему все: ее обожание, тревогу, понимание.
Ее взгляд стал мягче, в нем плеснулась боль, и Риарден взял ее за запястье, крепким пожатием и умиротворяющим взглядом стараясь дать ей опору, в которой она так нуждалась, и сказал твердо:
– Не благодари меня, это не услуга, я поступаю так, чтобы сохранить способность работать, иначе я сломаюсь, как Кен Данаггер.
Она прошептала:
– Хорошо, Хэнк, я не стану тебя благодарить, – нежный звук ее голоса и выражение глаз превратили сказанное в ложь.
Риарден улыбнулся.
– Дай мне слово, о котором я просил.
Она наклонила голову.
– Даю слово. – Он выпустил ее руку.
Не поднимая головы, Дагни добавила:
– Я хочу сказать только, что, если завтра тебя отправят в тюрьму, я брошу бизнес, не дожидаясь подсказки разрушителя.
– Ты этого не сделаешь. Я не думаю, что меня приговорят к тюремному заключению. Скорее, отделаюсь легко. Есть у меня одна гипотеза, я тебе ее объясню потом, когда она пройдет проверку.
– Что это за гипотеза?
– Кто такой Джон Голт? – Улыбнувшись, он поднялся. – Вот и все. Сегодня мы не будем больше говорить о суде. У тебя в конторе не найдется чего-нибудь выпить?
– Нет. Но, кажется, у моего менеджера есть что-то вроде бара на полке в картотеке.
– Как ты думаешь, ты сможешь украсть для меня выпивку, если там не заперто?
– Попытаюсь.
Он стоял и смотрел на портрет Нэта Таггерта на стене ее кабинета, портрет молодого мужчины с гордо поднятой головой, пока Дагни не вернулась с бутылкой бренди и двумя стаканами. Риарден молча их наполнил.
– Знаешь, Дагни, День благодарения придумали люди, которые отмечали свои трудовые успехи.
Подняв стакан, он отсалютовал портрету, потом Дагни и, наконец, городу за окном.
* * *
За месяц до этого людям, заполнившим сегодня зал, представители прессы обещали, что они увидят алчного врага общества, но собравшиеся пришли посмотреть на человека, создавшего риарден-металл.
Когда судьи велели ему встать, он поднялся. Серый костюм, светлые волосы, ясные глаза. Но не цвета производили впечатление ледяной неумолимости, скорее, этому способствовала дорогая простота его костюма, чем нынче щеголяли нечасто, которая подходила к роскошному офису богатой корпорации и не вязалась с окружавшей его сейчас обстановкой.
Пришедшие знали из газет, что Риарден – олицетворение зла безжалостного обогащения. Эти люди, восхваляя добродетель целомудрия, толпой бежали на любой фильм, на афише которого красовалась полуобнаженная красотка, а сегодня они собрались посмотреть на него. Зло, по крайней мере, не обладало постылой безнадежностью снотворного, в которое никто не верил, но не пытался ему противостоять. Люди смотрели на него без восхищения, они давно утратили способность восхищаться. Они взирали на Риардена с любопытством и подсознательным сопротивлением тому, кто сказал им, что ненавидеть этого человека – их долг.
Несколько лет назад они принялись бы насмехаться над атмосферой самодостаточного богатства, окружавшей его. Но сегодня за окнами здания суда нависло серое небо, обещавшее первую метель длинной, тяжелой зимы, а последние остатки запасов нефти в стране иссякали. Угольные шахты задыхались в лихорадочных попытках наскрести запасы на зиму. Толпа в зале суда помнила, что сегодняшний судебный процесс уже стоил им Кена Данаггера. Ходили слухи, что выработка компании Данаггера резко упала за первый же месяц после его ухода. Журналисты кричали, что это временное явление, все наладится, как только кузен Данаггера реорганизует компанию. Весь последний месяц на первых страницах газет обсуждалась катастрофа на строительстве жилого здания: балки из некачественной стали обрушились, похоронив под обломками четверых строителей. Люди знали и то, о чем газеты умалчивали: балки изготовили на предприятии Оррена Бойла из его же металла.
Собравшиеся в гнетущем молчании сидели в зале суда и смотрели на высокую серую фигуру не с надеждой, нет, они давно утратили способность надеяться, но с бесстрастным безразличием и пока что неясным вопросом. Этот вопросительный оттенок сегодня чувствовался во всех религиозных призывах, заученных ими за долгие годы.
Газеты рычали, что причиной трудностей, одолевавших страну, как показывает сегодняшний процесс, является эгоистичная алчность богатых промышленников, что люди, подобные Хэнку Риардену, виновны в сокращении рациона, холодных домах и протекающих крышах всей нации. Что, если бы не люди, нарушающие регулирующие директивы и мешающие планам правительства, процветания удалось бы достигнуть давным-давно, что Хэнком Риарденом движет голая жажда наживы. Последнее заявление никак не разъяснялось, словно «жажда наживы» являлась самоочевидным признаком абсолютного зла.
Толпа помнила, что те же самые газеты меньше, чем два года назад кричали, что производство риарден-металла необходимо запретить, потому что его производитель ради собственной жадности подвергает опасности жизнь людей, а сейчас он оказался под судом за то, что отказал обществу в получении порции своего сплава.
В соответствии с процедурой, установленной директивами, процессы подобного рода не подпадали под юрисдикцию суда присяжных, а рассматривались группой из троих судей, назначаемых Бюро экономического планирования и национальных ресурсов. Директивы предписывали Фемиде процедуру неформальную и демократичную.
По этому случаю кресла присяжных из зала суда убрали, заменив их столом на деревянной платформе. Это придало помещению атмосферу некоего совещания, во время которого председательствующий надувает умственно отсталых членов суда.
Один из судей, выступающий как прокурор, зачитал обвинительное заключение.
– Теперь вы можете приводить любые доводы в свою защиту, – провозгласил он.
Глядя на судей, Хэнк Риарден ответил бесстрастным и чистым голосом:
– Я не собираюсь защищаться.
– Вы не… – судья запнулся, он не ожидал, что все произойдет так быстро. – Вы отдаете себя на милость нашего суда?
– Я не признаю этот суд правомочным.
– Что?
– Я не признаю права этого суда на ведение процесса.
– Но, мистер Риарден, суд назначен законно, специально для процессов по этой категории преступлений.
– Я не считаю, что мои действия преступны.
– Но вы должны признать, что нарушили директивы, регулирующие и контролирующие продажу вашего сплава.
– Я не признаю за вами права контролировать продажу моего металла.
– Есть ли необходимость указать, что вашего признания не требуется?
– Нет. Я полностью это осознаю и действую согласно обстоятельствам.
Он заметил, как тихо сделалось в зале. По привычным этим людям правилам притворства и обмана, применявшимся ими по отношению друг к другу ради собственной выгоды, они должны были рассматривать его заявление как недопустимую вольность. Ожидалось, что последуют возгласы изумления и насмешки, но в зале царило молчание, люди сидели тихо, они все понимали.
– Вы хотите сказать, что отказываетесь повиноваться закону? – спросил судья.
– Нет. Я следую закону, его букве. Согласно вашему закону, моя жизнь, моя работа и моя собственность могут быть использованы без моего согласия. Очень хорошо, значит, вы можете обойтись без моего личного участия в деле. Я не стану разыгрывать комедию, защищая себя сам, здесь, где никакая защита невозможна. Я не стану создавать иллюзию справедливого суда.
– Но, мистер Риарден, закон особо указывает, что вы должны иметь возможность представлять себя в суде и вести защиту самостоятельно.
– Подсудимый может защищать себя только в том случае, если существует объективный принцип правосудия, реализуемый судьями, принцип, признающий права подсудимого, который они не могут нарушать, а он может применять. Закон, по которому вы судите меня, устанавливает, что принципов не существует, что у меня нет прав и что вы можете делать со мной все, что пожелаете. Очень хорошо. Делайте.
– Мистер Риарден, закон, который вы осуждаете, основан на высочайшем принципе – принципе общественной пользы.
– Что такое общественность? Что закон объявляет ее пользой? Были времена, когда люди верили, что добро и пользу д олжно определять на основании моральных ценностей, и ни один человек не имеет права получать пользу, нарушая права других людей. Сейчас считается, что ближние могут принести меня в жертву любым известным им способом, ради того, что они сочтут пользой для себя. Если они решили, что могут захватить мою собственность только потому, что она им нужна… ну что ж, так поступают все грабители. Есть, правда, одна разница: грабитель не спрашивает у меня разрешения на свой поступок.
Несколько мест в боковой части зала зарезервировали для именитых гостей, приехавших из Нью-Йорка наблюдать за судебным процессом. Дагни сидела неподвижно, лицо ее не выражало ничего, кроме внимания, она понимала, что от логики его аргументов зависит дальнейший ход ее жизни. Эдди Уиллерс сидел рядом с ней. Джеймс Таггерт не пришел. Пол Ларкин сидел, подавшись вперед всем телом, его испуганно вытянутое лицо, словно мордочка животного, выражало сейчас откровенную ненависть. Мистер Моуэн, сидящий рядом, человек невежественный и мало что понимающий, явно испытывал страх. Он слушал с замешательством и негодованием, шепча Ларкину:
– Боже всемогущий, что он делает! Он убедит народ в том, что все бизнесмены – враги общественной пользы!
– Должны ли мы понимать вас так, что вы ставите свои интересы превыше интересов общественности? – спросил судья.
– Я утверждаю, что подобные вопросы нельзя задавать в обществе людоедов.
– Что… что вы имеете в виду?
– Я утверждаю, что не может быть столкновения интересов среди людей, которые не требуют себе незаслуженного и не приносят человеческих жертв.
– Должны ли мы понять вас так, что, если люди считают необходимым сократить ваши прибыли, то вы не признаете их права на это?
– Отчего же, признаю. Люди могут урезать мои прибыли в любое время, просто отказавшись покупать мой продукт.
– Мы говорим о… других методах.
– Любой другой метод урезания прибыли – метод мародеров, и я рассматриваю эти методы как мародерские.
– Мистер Риарден, ваше выступление вряд ли похоже на защиту.
– Я уже сказал, что не стану себя защищать.
– Но это неслыханно! Вы осознаете всю тяжесть предъявленного вам обвинения?
– Не собираюсь признавать обвинения.
– Вы представляете себе последствия, к которым приведет занятая вами позиция?
– В полном объеме.
– Суд выражает мнение, что факты, представленные обвинением, не являются основанием для смягчения наказания. Суд обладает достаточной властью, чтобы подвергнуть вас самому суровому наказанию.
– Подвергайте.
– Прошу прощения?
– Подвергайте.
Трое судей переглянулись. Потом тот, что оглашал обвинительную речь, вновь обратился к Риардену.
– Ваше поведение беспрецедентно, – заявил он.
– Не укладывается ни в какие рамки, – подхватил второй. – Закон требует от вас выступать в свою защиту. Единственная альтернатива – занести в протокол, что вы просите суд о помиловании.
– Я не стану этого делать.
– Но вы должны.
– Так вы ожидаете от меня, что я поступлю так добровольно?
– Да.
– Я не сделаю этого.
– Но закон требует, чтобы мнение защиты было представлено в протоколе.
– То есть вы утверждаете, что вам нужна моя помощь, дабы придать процедуре видимость законности?
– Ну, нет… да… нужно соблюсти форму.
– Я не стану вам помогать.
Третий судья, самый молодой, нетерпеливо вмешался.
– Это смехотворно и нечестно! Вы что, хотите представить дело таким образом, что человека вашего положения ловко засудили без… – он спохватился на полуслове. Кто-то в задних рядах пронзительно засвистел.
– Я хочу, – сурово ответил Риарден, – показать истинную сущность сегодняшнего процесса. Если вам нужна моя помощь для того, чтобы замаскировать ее, я не стану вам помогать.
– Но мы даем вам шанс защитить себя, а вы сами отказываетесь от этого.
– Я не стану помогать вам создавать видимость того, что у меня есть шанс. Я не стану помогать вам создавать видимость правосудия там, где права нет вообще. Я не стану помогать вам создавать иллюзию рациональности, вступая в дебаты, в которых последний аргумент – дуло пистолета. Я не стану помогать вам делать вид, что вы отправляете правосудие.
– Но закон предоставляет вам право на защиту!
В задних рядах засмеялись.
– В вашей теории есть слабое место, господа, – сурово ответил Риарден. – И я не стану помогать вам выпутываться. Если вы предпочитаете воздействовать на людей принуждением, делайте это. Но тогда вы обнаружите, что вам потребуется добровольное сотрудничество ваших жертв, и в гораздо бульших объемах, чем сегодня. А ваши жертвы откроют для себя, что, оказывается, это их собственная воля, на которую вы не можетеповлиять, делает вашу деятельность возможной. Я предпочитаю быть последовательным, и не стану подчиняться вам в том, на чем вы настаиваете. Каких бы действий вы от меня не потребовали, я сделаю это только под дулом пистолета. Если вы приговорите меня к тюремному заключению, вам придется вызвать армию вооруженных людей, чтобы они дотащили меня туда – добровольноя не сделаю ни шагу. Если вы наложите штраф, вам придется отобрать у меня собственность, потому что добровольноя не стану платить штраф. Если вы думаете, что у вас есть право принудить меня – применяйте ваше оружие открыто. Я не стану помогать вам маскировать суть ваших действий.
Самый старший судья наклонился вперед и иронически спросил вкрадчивым голосом:
– Вы говорите так, мистер Риарден, как будто отстаиваете некий принцип, но на самом деле вы всего лишь боретесь за свою собственность, не так ли?
– Да, конечно. Я борюсь за свою собственность. Вам известно, какой принцип она представляет?
– Вы изображаете борца за свободу, но на самом деле боретесь за свободу делать деньги.
– Да, конечно. Все, что мне нужно – свобода делать деньги. Вам известно, что подразумевает эта свобода?
– Разумеется, мистер Риарден, вам не хотелось бы, чтобы вашу позицию поняли превратно. Вы не хотели бы оказать поддержку широко распространенному мнению, что вы – человек, лишенный общественного сознания, чуждый ответственности за благосостояние своих ближних и работающий только ради собственной выгоды.
– Я работаю только ради собственной выгоды. Я заслужил ее.
По залу пронесся вздох, но не возмущения, а изумления. Лица судей застыли. Риарден спокойно продолжал:
– Нет, я не хочу, чтобы моя позиция была неверно истолкована. И желал бы, чтобы ее внесли в протокол. Я полностью согласен со всеми фактами, которые сообщают обо мне в газетах, но не согласен с их толкованием. Я работаю исключительно ради прибыли, которую получаю, продавая свой продукт людям, которые хотят и могут его купить. Я произвожу его не для их пользы и в ущерб себе, и они покупают его не ради моей пользы и в ущерб себе. Я не жертвую своими интересами, и люди не приносят свои интересы в жертву мне. Мы действуем как равные, при взаимном согласии и ко взаимной выгоде. Я горжусь каждым центом, заработанным мною таким способом. Я богат и горжусь этим. Я сделал свои деньги своими усилиями, на основе свободного обмена и при добровольном согласии каждого человека, с которым я заключал сделку, добровольном согласии тех, кто нанимал меня, когда я начинал, при добровольном согласии тех, кто работает на меня сегодня, и добровольном согласии тех, кто покупает мой продукт. Я отвечу на все вопросы, которые вы боитесь задать мне открыто. Собираюсь ли я платить своим рабочим больше, чем та сумма, что мне приносят их услуги? Нет. Собираюсь ли я продавать свой металл себе в убыток или потерять его? Нет. Если я совершаю зло, сделайте со мной все, что захотите, руководствуясь любыми вашими принципами. Но у меня другие принципы. Я заработал себе на жизнь, как может заработать любой человек. Я отказываюсь признать своей виной тот факт, что я способен делать это и делаю хорошо. Я отказываюсь признать своей виной то, что способен работать лучше, чем большинство людей, тот факт, что моя работа стоит больше, чем работа моих соседей и больше, чем большинство людей согласны мне платить. Я отказываюсь извиняться за свои способности, за достигнутый мной успех, за свои деньги. Если то, что я делаю – зло, попытайтесь извлечь из него пользу. Если общество считает, что моя работа вредит его интересам, пусть оно уничтожит меня. Таков мой кодекс, и другого я не приемлю.
