355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Айла Дьюар » Непричесанные разговоры » Текст книги (страница 2)
Непричесанные разговоры
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 23:50

Текст книги "Непричесанные разговоры"


Автор книги: Айла Дьюар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Мать вернулась домой за полночь. Привалилась к дверному косяку, замерла, вся пепельно-серая. На лице, лишенном всех прежних выражений, застыло новое – ужаса и боли.

– Он умер, – сказала она и согнулась пополам, обхватив себя руками. – Ваш отец умер.

И зарыдала, громко-громко. Ей было трудно дышать. Плечи ее тряслись, она хватала ртом воздух, хрипя и поскуливая по-звериному. Эллен и Розалинда в пижамах, теплые со сна, молча смотрели на нее. Эллен застыла от ужаса. Она не знала, что так бывает. Не знала, что мамы тоже могут страдать, плакать. Эллен робко шагнула вперед, протянула руку, чтобы обнять мать. Но лицо той исказилось горем и внезапной ненавистью.

– Только не ты, – прошипела она, тряся головой. – Только не ты. Не хочу, чтобы ты!

В прихожей было темно и зябко. Розалинда шагнула к матери и прижала ее к себе.

– Тсс… – шепнула она. – Ну-ну, успокойся. – Обняла мать покрепче и стала баюкать, поглаживать.

Страшные всхлипы стихли, по лицу Жанин заструились потоки беззвучных слез. Мать и дочь, обнявшись, исчезли в гостиной.

Эллен осталась одна в темной прихожей; на ее худеньком личике отразились смятение, тревога, желание угодить. По телу бегали мурашки. Эллен была противна самой себе. Никто ее не любит, маме она не нужна. Что теперь – все-таки пойти в гостиную или остаться здесь навсегда, в холоде и темноте? Что делать? Ледяной ветер дохнул в щель под входной дверью. Продрогшая до костей Эллен переминалась с ноги на ногу. Она хмуро оглядела свои руки, всю себя, такую ненужную, нелюбимую. И снова легла в постель. Тот миг перевернул всю ее жизнь. Эллен стыдилась его и не могла себя заставить рассказать о нем кому-нибудь.

Позже, много позже, когда стихли плач, шепот, звон чашек, и мать с сестрой уснули, Эллен поднялась. Достала из-под груды одежды скомканный пакет с печенкой и вылезла через окно в сад, чтобы закопать улику. Папа умер, мама любит только Розалинду – значит, от печенки надо избавиться побыстрей. Не хватало, чтобы мама нашла. Ох и влетит же ей тогда! Ночь выдалась дивная: небо в сияющих звездах, а трава вся в инее и похрустывает под ногами. Эллен, в пижаме и синих мохнатых тапочках, изумленно крутила головой. Оказывается, пока она лежала под одеялом, сжавшись в комок от ужаса, все эти чудеса ждали ее. И здесь ни капельки не страшно.

Эллен принесла из сарая совок и вырыла ямку – за кустом сирени, чтобы не было видно из окна гостиной. Закопав злосчастный пакет, разровняла землю. Вот и все, теперь никто не узнает. Эллен оглянулась, и вот тут-то к ней в первый раз прискакал Гром.

Окажись кто-нибудь поблизости, он увидел бы девочку в байковой пижаме и мохнатых тапочках, стоявшую на цыпочках в крохотном, невыносимо опрятном садике. Она радостно протягивала руки, обнимала и гладила пустоту, холодную пустоту. Нужно было видеть мир глазами Эллен, стать частью ее вселенной, чтобы понять, что обнимала она самое дорогое существо, могучего и статного вороного жеребца, который постукивал копытом по аккуратно подстриженному газону.

Глава третья

Иногда Эллен перебирала в памяти события своей жизни, выстраивая целый ряд «если бы». Не будь она в детстве такой непоседой, не скачи по ночам на невидимом коне по полю для гольфа – не засыпала бы на уроках. Не засыпай она на уроках – слушала бы учителей повнимательней. Слушала бы учителей – получила бы аттестат получше. С хорошим аттестатом нашла бы работу поприличней, а не стала бы продавщицей в универмаге, в отделе канцтоваров и книг. Не пошла бы работать в универмаг – не стала бы читать комиксы, которые там продавались, и не встретила бы своих подруг и сестер по разуму, Карен, Шарон, Элис и Кэти. Не встретила бы их – не придумала бы «Гангстерш», свой первый комикс («Вперед, гангстерши, отомстим за наших сестер!»), не отправила бы его Стэнли Макферсону, владельцу студии «Небо без звезд Лимитед», деловому человеку и мечтателю, и ей не поручили бы писать сценарии для фантастических комиксов. Если бы не эта работа, не обедали бы они со Стэнли в баре «Устрица» и не заметила бы она у стойки Дэниэла Куинна, смотревшего на нее в упор. Если бы Эллен не увидела его и тут же не притворилась, что не замечает, – он не подошел бы поболтать, она не отправилась бы в тот же вечер к нему на свидание, не легла бы с ним той же ночью в постель, не вышла бы через полтора месяца за него замуж и не было бы стольких глупостей, ругани, раскаяния, хорошего и плохого секса и нескончаемых споров, в которых всегда побеждал Дэниэл. Он не срывал бы на Эллен свою злость, а Эллен не стала бы свидетельницей его страстных исканий. Чего же он искал? Ни он, ни она не знали.

Порой Эллен кажется, что главная цель ее жизни – вновь испытать мгновения абсолютного счастья, которые ей довелось пережить в то лето, лето сиу.

В следующий раз Эллен улизнула на встречу с Громом в ночь после похорон отца. Она принесла Грому кусочек печенья и бутерброд с красной рыбой, которые чуть погодя сама же и съела. На вторую ночь она снова ушла к Грому. И еще через пару ночей. Вскоре ночные вылазки вошли в привычку. Каждый вечер Эллен ложилась в постель, борясь с искушением: за окном ждала ночь, звезды, мягкая весенняя трава, чудесный скакун. Всякий раз она не выдерживала и сбегала и вскоре совсем ушла в мир фантазий.

Однажды, скача на Громе, Эллен оглянулась и увидела сиу. Горделивые, в головных уборах из перьев, верхом на разукрашенных индейских пони, выстроились они позади нее. Теперь Эллен не одна. Целое племя воинов защищает ее. Больше нечего бояться. С тех пор воины сиу не покидали Эллен. Она разрисовала себя с ног до головы маминой помадой и тенями; в красно-голубых узорах читалась история всей ее жизни: геройская гибель отца, могучего вождя; жизнь в вигваме с матерью и сестрой; пощечина от учителя за то, что Эллен в который раз заснула на уроке. И неудивительно – ведь по ночам ей было не до сна. Почти голышом, в одних штанишках от пижамы, скакала она, протягивая руки к небу, с визгом и гиканьем. Через много лет, глядя на поле для гольфа и вспоминая свой сказочный мир, Эллен вновь мечтала о такой же беспечной свободе.

После смерти отца в доме Дэвидсонов стало мрачно. Еще мрачнее, чем прежде. В семье воцарилась всеобщая тихая тоска. Тосковать – дело нехитрое; скука ни от кого ничего не требовала и всех устраивала. Ужинать садились в тот же час, что и раньше, когда ждали отца с работы, и в остальном жили так, будто Дугласа Дэвидсона вовсе не было на свете. Никогда не говорили о нем. Лишь изредка, в четыре-пять утра, когда Эллен возвращалась домой после ночных приключений с индейцами, из спальни матери слышались приглушенные рыдания. Но со временем и они стихли.

Мать Эллен нашла утешение в однообразной, скучной готовке: в понедельник – рагу, во вторник – печенка, в среду – котлеты, в четверг – снова котлеты, пятница – рыбный день, хоть Дэвидсоны и не католики. В субботу – разогретый пирог, а по воскресеньям – ростбиф. В доме стало неуютно, безрадостно. Семья собиралась вместе только во время унылых обедов Жанин. У этой женщины был дар превращать хорошие, питательные продукты в безвкусные блюда.

– Накрой на стол, Эллен, – приказывала она.

Эллен послушно отрывалась от любимой передачи. Стелила скатерть. Раскладывала ложки и вилки, соль и перец ставила посередине, а сахар и молоко – на другом конце стола, где обычно сидит глава семьи, пусть никто уже там не сидел. Это место так и осталось пустым. За едой мать и дочери почти не говорили, разве что изредка вставляли: «Рыба удалась». «Лучше, чем в прошлый раз». «Вкусно».

Уже тогда (впрочем, как и сейчас) Эллен не понимала, зачем нужны такие разговоры. Для чего обсуждать какую-то рыбу, когда вокруг столько всего интересного? Матери с сестрой, понятное дело, не расскажешь о стадах бизонов на поле для гольфа, или о том, как цапля, застыв на одной ноге, подкарауливает угрей возле десятой лунки, или о диких пони, о танцах войны и бешеных скачках на Громе по прерии. Но ведь можно говорить и о другом, мало ли интересных тем.

Эллен с вилкой в руке склонилась над столом; худенькое бледное личико, горящие глаза. Видно было, что девочка плохо ест и не высыпается. Но мать, погруженная в свою скорбь, ничего не замечала. А Эллен столько всего хотелось ей рассказать, столько накопилось у нее историй из ребячьей жизни после уроков, что она и не заметила, как влезла рукавом в кетчуп.

– Рукав! – прикрикнула мать, безнадежно махнув рукой.

Эллен, взглянув на яркое пятно, поднесла рукав ко рту. Мать в отчаянии вздохнула. Эта девчонка ее в могилу сведет.

И Эллен ушла в себя, спряталась от упреков, скрывая свое настоящее «я», свои мысли. Оказалось, в палисадник к миссис Робб можно пробраться через лаз в живой изгороди. Эллен часами пряталась в кустах крыжовника и смотрела, как старушка хлопочет на кухне. Девочке казалось, что она надежно укрыта. Между тем миссис Робб знала, что Эллен наблюдает за ней. Бедный ребенок: что за чушь у нее в голове – подумать страшно! Миссис Робб на своем веку повидала немало таких, как Эллен. Маленькая голодная бродяжка, которая всюду разъезжает на невидимом коне. Никто ее не приголубит, не убаюкает. И никто никогда не скажет, что любит ее.

Вспоминая свою жизнь (а Эллен без конца ворошила прошлое, сожалела, ругала себя), Эллен поняла, что именно тогда – сидя на корточках в саду у миссис Робб и гарцуя по ночам на коне – она и начала придумывать приключения, свои и чужие. «Иначе я не стала бы такой, как сейчас», – размышляла Эллен. Впрочем, она всю жизнь пыталась разобраться в себе.

Мать и дочери жили каждая своей жизнью. Жанин Дэвидсон боролась с горем и чувством вины, оплакивала мужа, казнилась, что плохо знала его, не пыталась понять, заглянуть ему в душу. Эллен разъезжала на своем любимце Громе, а Розалинда, семью годами старше, познавала тайны секса. Во всей семье лишь она одна была в здравом уме. По пятницам и субботам она возвращалась домой вся в засосах.

– Ну и ужас, Эллен! Говорила же ему: не надо! Чур, маме ни слова. – Единственный раз в жизни Розалинда повела себя с Эллен действительно как сестра – показала ей, на будущее, как избавляться от багровых засосов: слегка смазать маминым кремом «Нивея», а сверху закрасить маскирующим карандашом.

Эллен следила, сидя на краешке ванны. Как интересно! Больше всего она хотела знать, но стеснялась спросить, как же они до этого дошли. И для чего.

Эллен понимала лишь одно: это страшная тайна, которую знает мама, знает Розалинда, знают все умные, бойкие ребята на игровой площадке – словом, знают все, кроме нее. Как же страдала тогда Эллен! И как страдает до сих пор!

Глава четвертая

Каждый день после уроков Эллен отправлялась на своем воображаемом коне туда, где сад миссис Робб примыкал к полю для гольфа. Привязав Грома к флагштоку у второй лунки, пробиралась через лазейку – шпионить. Вот бы увидеть что-нибудь колдовское! Может быть, на кухне стоит котел, а в нем варятся жабы с крапивой, слизняками, кошачьей слюной и школьными обедами. Брр. То и дело Эллен вставала на цыпочки в надежде разглядеть метлу или остроконечный колпак, хоть и не у каждой ведьмы они есть. Вдруг миссис Робб вонзает иглы в самодельных куколок, напевая под нос что-то зловещее? Или передвигает предметы одной лишь силой злобного взгляда?

К собственному удивлению, миссис Робб все больше радовалась серьезному личику, выглядывавшему из-за кустов крыжовника. Худенькая девочка, смотрит на мир из-под густой темной челки. Руки и ноги большие. Вырастет – будет высокой, и сейчас ей нужно хорошо питаться. Это сразу видно. Миссис Робб твердила про себя: вмешиваться ни к чему, до добра это не доведет. И все же решила, что пара пшеничных лепешек и кусок шоколадного торта не повредят.

Девочку она завлекала в сад, как приманивают лазоревок и воробьев, – лакомыми кусочками. На кусте крыжовника Эллен находила маленькие яркие свертки, развешанные, будто елочные игрушки. Вначале они лишь укрепили ее подозрения. «Ага! – думала Эллен. – Это обман, ведьмины штучки! Меня не проведешь». На другой день – новый сверток. Потом – еще и еще. И в один прекрасный день Эллен не удержалась. Открыла сверток, а оттуда блеснули три конфеты в прозрачных лиловых фантиках. Но есть их нельзя. А то, чего доброго, полетишь над землей, извергая фонтаны рвоты. Уж ее никакая ведьма не проведет, ни за что на свете. Но шоколадные конфеты лежали в руке у Эллен, такие вкусные на вид! Девочка развернула одну, не спеша положила в рот, улеглась на спину и стала смотреть сквозь обертку – через нее весь мир казался лиловым.

День за днем ходила Эллен в сад, и каждый раз ее ждал новый подарок, в яркой обертке, обвязанный золотой лентой. Сидя на корточках, Эллен лакомилась домашними ирисками или шоколадным пудингом, терпеливо ждала, когда же начнут действовать чары, вдыхала аромат свежей земли и прислушивалась: где-то лает собака, в окрестных садах поют дрозды, соседка миссис Раш несет белье из стирки, мистер Джонсон заводит машину, вдалеке играет детвора. Эллен все про всех знала. Прохладными весенними днями она, наблюдая, как изо рта вырывается пар, шептала свои любимые слова. Те самые, что сказала сестра, когда уронила помаду в унитаз. Повторяла много-много раз. «Черт подери». Замечательно! «Черт подери-дери-дери!»

Эллен прислушивалась к звукам, доносившимся с поля для гольфа. Двое игроков, в клетчатых брюках и твидовых кепках, прошагали мимо с тележками, обсуждая игру. Где-то вдали прогрохотал обоз колонистов, кричали и свистели погонщики, понукая усталых лошадей. Поздновато им переезжать, подумала Эллен. Пора спать ложиться. Разжигать костры. А женщинам – варить кофе и бобы.

Вот возвращаются домой мальчишки с палками. Говорят о чем-то непонятном. Хитрые они, эти мальчишки. Не разберешь, о чем разговаривают. И сами озвучивают свои рассказы, как в фильмах. «И тут черная машина перевернулась – ииии-тр-рах-бабах!»

Мимо не спеша проскакал одинокий индейский воин, с оленьей тушей поперек седла. То-то обрадуются его соплеменники, подумала Эллен.

Везде набухали почки, но для цветов было еще прохладно. Эллен посмотрела на куст крыжовника, на серебристую березу у ограды. Почки маленькие, зеленые, вот-вот лопнут. Интересно, это больно? Может, деревья тяжело дышат и кричат, как женщины в воскресных ковбойских фильмах? «До врача ее довезти не успеем. Она вот-вот родит. Принеси-ка немного виски и вскипяти воды, да побольше. И найди, что бы ей такое прикусить, а то орать здорово будет». Крупный план: лицо будущей матери, искаженное болью. Вцепилась в железную кровать, пальцы побелели, лоб влажный, по вискам струится пот. Волосы спутаны. Будущий отец мечется взад-вперед по комнате, а жена его вопит. Кричит и кричит, не унимаясь. Она никогда так не будет вопить. Нет уж. У нее никогда не будет детей, ни за что на свете. Рожать больно. Больнее, чем розги или разбитая коленка. И вообще расти страшно. Страшно превращаться из девочки в женщину. Неужели она станет похожей на маму? Будет носить чулки с поясом? И спать в бигуди? Нет уж, спасибо.

Целую неделю миссис Робб развешивала маленькие блестящие свертки, а потом взяла да и постучала в стекло. Эллен застыла от ужаса. Ну и дела! Ведьма, конечно, знает, что за ней шпионят, но неужто она и впрямь откроет окно и заговорит? А вдруг она вовсе не ведьма, а самая обычная старушка? Вот будет обидно! Но от взрослых никогда не знаешь, чего ждать, особенно от таких.

Ведьма протянула тарелку с шоколадным тортом и поманила Эллен к себе. Идти, ясное дело, нельзя. Мама учила остерегаться незнакомых. Только уж очень интересно взглянуть наконец на ведьмину кухню: есть ли там котел, или черная кошка, или еще что-нибудь колдовское? Да и шоколадный торт с виду совсем как настоящий: большой и пышный, сверху, как полагается, глазурь, а внутри – крем. Точь-в-точь как в книжках – как же не попробовать?

Диковинная оказалась у миссис Робб кухня – совсем не такая, как дома у Эллен. С перекладины над белой плитой свисали начищенные до блеска медные кастрюли. Мать Эллен готовила на плите с тремя конфорками, у нее были две большие кастрюли и одна маленькая, одна сковородка для картошки, другая – для всякой всячины. А здесь на стенах висели рядами полки, уставленные белыми и синими тарелками, кружками, мисками. На крючках аккуратно развешаны чашки. Но ничего зловещего не видно. Эллен огляделась. Ни подозрительных зелий, ни жаб, ни вонючих кореньев, ни бутылочек с едкими настоями. А так хотелось бы найти волшебную книгу – старинную, толстую, в кожаном переплете, всю в пятнах. Или крысиную кровь, рог единорога, вороний глаз или что-нибудь еще. Но, увы, в доме пахло лавандой и сдобой. Эллен стало обидно. Эта старушка живет в тепле и уюте. Как она смеет?

– Это зелье? – спросила наконец Эллен.

– Зелье? – удивилась миссис Робб. – Это чай. Просто чай с шоколадным тортом.

Чай с молоком в большой сине-белой чашке, поблескивающий глазурью кусок торта – ну и сокровища, вот так угощение! Одной рукой такую тяжелую чашку ко рту не поднесешь, придется двумя. Но разве можно пить ведьмино варево? Пробовать ведьмины лакомства? Ведь так недолго превратиться в вешалку для шляп или в букашку-козявку. И что тогда? Стану такой крошечной, что до дома ползти придется целую неделю, а когда доползешь, никто и не узнает.

«Где эта девчонка? – спросит сердито мать. – Уже целый месяц дома не появлялась. Продадим-ка ее кровать, да забудем о ней». «Но я же здесь, в кладовке!» – пропищит Эллен еле слышным голоском, едва сдерживая слезы. Но никто не догадается, что это она. Раздавят ее или выгонят на улицу метлой да кочергой.

– Ну? – начала ведьма, усаживаясь напротив Эллен. – И что ты делаешь в моем крыжовнике? – Голос у нее был низкий, старушечий. Потрескался от времени, как чашки, подумалось Эллен.

– Смотрю.

– Смотришь? На что же ты смотришь?

– На все подряд. На птиц, на скворцов.

– Так-так. Понятно.

– А вам не страшно? – вдруг вырвалось у Эллен. – Одной?

Миссис Робб покачала головой:

– Я люблю одиночество.

– У вас что, нет детей? И мужа? Миссис Робб вновь покачала головой.

Дети давным-давно уехали, навещают ее редко, а муж умер десять с лишним лет назад.

– А мне страшно одной в темноте, – призналась Эллен. – По ночам за мной приходят убийцы.

– Глупости.

– Нет, не глупости. Вы просто не знаете. Я совсем одна, одна-одинешенька.

Только когда скачешь с сиу, это уже не одиночество, а уединение. Совсем другое дело.

– Я знаю, что за мной должна прийти леди в белом или мужчина в шляпе, – продолжала Эллен. – Бывает, они спорят, кому из них меня убивать. «Я хочу!» – говорит леди. – Эллен повысила голос, изображая женщину. – «Нет, я!» – настаивает мужчина. – Низкий, грудной голос. – «Ты в прошлый раз убивала. Теперь моя очередь».

– Боже праведный! – Миссис Робб погладила девочку по руке. – Тебе нужен защитник.

– Защитник?

– Да, как у многих людей. Ангел-хранитель, который тебя оберегает. Представь, ты спишь, а он стоит у изголовья, скрестив руки на груди, и обещает охранять тебя ночь напролет.

В эту ночь у ее изголовья стоял вождь Лунная Клюшка. Эллен не боролась со сном, не высматривала во тьме убийц, не ждала, когда придет время скачки. Она крепко спала с половины девятого до семи утра. Может быть, помог ангел-хранитель. Или колдовское зелье Эми Робб – еда.

Целое лето Эллен носилась верхом на Громе.

– Господи, Эллен, сколько можно гарцевать на придуманной лошади? – отчитывала ее мать. – Тебе почти девять лет! Стыдно!

Эллен, смущенно потупившись, смотрела на свои стоптанные теннисные туфли. А выйдя за порог, седлала Грома и, пришпорив, пускалась вскачь.

Летними вечерами Эллен разрешали гулять после ужина. Верхом на Громе она скакала по Уэйкфилд-авеню, через Уэйкфилд-роуд к Северному Бродвею. Хорошее название, Бродвей. Совсем как в Америке. Может быть, однажды она здесь встретит Бена Кинга с электрогитарой. Но не только название нравилось Эллен. На Северном Бродвее была лавка, в которой торговали жареной картошкой. Вечерами Эллен, безоблачно счастливая, простаивала под фонарем возле входа в магазин. Воздух там был особенный: запах жареной картошки вперемешку с громкой музыкой, любимыми мелодиями начала шестидесятых – «Да-ду-рон-рон», «Вожак стаи», «И он меня поцеловал». Эллен пританцовывала и подпевала: «Мы повстречались в понедельник… ля-ляля-ля-ля». Но Энрико Россу, хозяину магазина, было не по нраву, что под окнами торчит маленькая бродяжка.

– Ступай отсюда, – сказал он однажды. – Нечего здесь ошиваться. Ты мне всех покупателей распугаешь.

Эллен понурилась.

– Проваливай. Не то скажу твоему отцу.

– У меня нет отца.

– Значит, матери.

– У меня и мамы нет. Мои родители погибли. В автокатастрофе. А я поранила ногу. – Эллен захромала. – Надо в больницу. – Хотелось присочинить, что ногу наверняка отрежут, но тогда уж к магазину не придешь. Энрико увидит, что нога на месте. И не будет больше ни чудесного пряного запаха, ни громких раскатов музыки. – Мне в ногу вставят спицу.

Энрико стало стыдно. Как у него язык повернулся сказать этому несчастному ребенку «проваливай»? Как же ей не поверить? Девочка бледная, худенькая. Волосы давно не стрижены, штанишки куцые.

Слеза скатилась по щеке Эллен. Она и сама поверила своему рассказу. Живо представила автокатастрофу. Машина перевернулась, по асфальту растеклась бензиновая лужица. Отец, мертвый, изуродованный, так и остался за рулем, а мать, которую выбросило из машины, распростерлась на земле, сжимая в руке любимую черную сумочку. На ней зеленое пальто с черным бархатным воротником на пуговицах. Рот разинут.

На лице застыло слегка удивленное выражение.

– Эй! – позвал Энрико. – Вот, угостись-ка картошечкой. Бери-бери, бесплатно. Глядишь, и нога на поправку пойдет.

Эллен взяла несколько картофелин. Ломтики обжигали пальцы. «Бедная сиротка» едва могла есть, ее душили слезы. Слезы и смех. Почему-то делалось смешно при мысли о матери, распростертой на асфальте, изумленной и мертвой. Радуясь удаче с жареной картошкой, Эллен поспешила к своей новой подруге, миссис Робб.

Эллен и миссис Робб, заброшенный ребенок и одинокая старушка, понимали друг друга с полуслова. Вокруг них сам собой образовался уютный мирок из маленьких тайн и шуток, понятных лишь им двоим.

– Иди сюда, – звала миссис Робб. – Надень-ка мой запасной передник, будем печь блины.

Или:

– Давай-ка покормим птичек крошками.

И они с Эллен усаживались у окна, наблюдали за птичьими битвами у кормушки и сочиняли истории про драчливых воробьев и нахальных лазоревок. Миссис Робб знала, что Эллен трудно дается деление в столбик и что она никак не может прыгнуть через коня в спортзале.

– Не беда. – Миссис Робб ласково похлопывала Эллен по плечу. – Я совершенно уверена, что Альберт Эйнштейн не умел прыгать через коня. И Джеймс Дин, конечно же, не умел, и Мария Каллас, и Леонардо да Винчи, и Достоевский, и…

– Кто?

– Неважно. Просто знай, что прыжки через коня – еще не залог будущего успеха. Даже наоборот: те, кто в девять лет прыгает через коня, могут ничего больше в жизни не добиться. Это так и останется их высшим достижением. Им теперь одна дорога, вниз.

Эллен ни слова не понимала, но на душе становилось легче. Значит, и она на что-то годится.

В тот вечер в саду у старушки было тихо. Дом стоял безмолвный, одинокий. Страшная тишина, не такая, как обычно, подумалось Эллен. Облизнув соленые губы и вытерев ладони о штанишки, Эллен нырнула в сад. Низко припала к земле. Мало ли что. В такой тишине нужна осторожность. Девочка заглянула в окно кухни. Миссис Робб сидела в кресле у плиты. Эллен громко постучала в окно, замахала рукой. Миссис Робб не шелохнулась. Наверное, спит, решила Эллен и постучала еще сильней. Нет ответа. Эллен прижалась лицом к стеклу. Миссис Робб глядела прямо перед собой, в пустоту, рука бессильно свесилась. И на вид она была странная, вся обмякла. Умерла, подумала Эллен; внутри у нее что-то оборвалось, к глазам подступили слезы. Вечно эти взрослые умирают!

Эллен знала, что нужно позвать на помощь, но за матерью идти побоялась. «Что ты шляешься по чужим садам?» – спросит она. Эллен позвонила в соседнюю дверь, к мистеру Мартину, шпиону. Они вместе заглянули в окно миссис Робб.

– Пойду вызывать полицию, – сказал «шпион». А потом ранил Эллен в самое сердце. Повернулся и рявкнул: – Проваливай, черт тебя подери! – Те самые слова, «черт подери-дери-дери». И сказал их взрослый. Не успела Эллен юркнуть в заветную лазейку в живой изгороди, как мистер Мартин, будто желая удержать ее, добавил: – Я тебя видел. Видел, как ты по ночам скачешь по полю для гольфа. Знаешь, что бывает с такими, как ты? Курва безмозглая!

Никогда в жизни Эллен не обзывали хуже. Ругательство – грубое, злое – повисло между ними в вечернем воздухе. Эллен пустилась бежать. Слова «шпиона» нарушили ее детскую чистоту. Какое-то шестое чувство говорило Эллен: нельзя спрашивать у матери, что они значат.

Из окна своей комнаты Эллен видела, как выносили миссис Робб. Приехала полиция и взломала дверь. Потом завыла сирена «скорой помощи». Неужели та самая, что увезла папу? Поднялась суматоха, люди в форме суетились. Вскоре единственную подругу Эллен вынесли на носилках, накрытых ярко-красным одеялом. Лицо ей не прикрыли. Значит, не умерла, утешала себя Эллен. Но больше она миссис Робб не видела.

Через пару дней Эллен ненароком услышала беседу матери с соседкой. «Удар, – качали они головами. – Так весь день и пролежала, пока мистер Мартин не нашел ее. Бедная старушка». Эллен этот разговор очень не понравился. Миссис Робб – бедная старушка? Еще чего! Вскоре приехала родня миссис Робб и вывезла из дома все сокровища, все до последней чашки. А потом в дом вселились чужие люди. Эллен они не нравились. Неважно, кто они такие, все равно не нравились.

Эллен воспитывали в страхе Божьем. Занятия в школе начинались с чтения Библии, а по воскресеньям Эллен, чистенькую и одетую в лучшее платье, отправляли в воскресную школу. День-деньской ей твердили: Господь Бог смотрит на тебя, знает все твои мысли и дела. Значит, вот кто подсматривал за ней, когда она врала продавцу картошки и, хихикая про себя, представляла, как мама лежит на дороге. Он, кто же еще? А теперь, в наказание, он забрал миссис Робб. Вот так. Он всегда убивает людей. Пути его неисповедимы, это страшно, ужасно. Гадать тут нечего. Она совершила зло, согрешила, страшно согрешила, а поплатилась за это миссис Робб. Бедная миссис Робб, черт подери-дери. По ночам, лежа в постели, Эллен думала о своей подруге: вдруг и она где-то лежит и думает обо мне?

А ведь есть еще и сиу. Вот уже несколько недель Эллен не виделась с ними. При мысли о друзьях сердце ее разрывалось на части. Она знала, конечно, что на самом деле их не существует. И все равно чувствовала, что они по ней скучают.

Примерно в то время Эллен начала заикаться. Вначале очень сильно: страшная пропасть пролегла между мыслями и словами. Вся красная, задыхаясь и дрожа от стыда, Эллен спотыкалась на трудных звуках и буквах. «П-п-передайте, п-п-пожалуйста, соль…» Из-за этого, да еще оттого, что у нее стала шелушиться и облезать кожа на лице и руках, об Эллен в школе поползли гадкие, обидные слухи. Мать повела ее к врачу.

– Не было ли у нее в последнее время тяжелых потрясений? – спросил врач.

– Нет, – ответила Жанин. – Хотя… у нее ведь умер отец. Но с тех пор прошло уже несколько месяцев, и, по правде говоря, я не заметила особого горя. А сейчас она еще и мочится в постель.

– Отсроченный шок, – кивнул врач. – У детей всякое бывает. Не знаешь, что творится в детских головах.

Об Эллен говорили, словно ее здесь не было. Словно она ненастоящая. Эллен слушала, как ее обсуждают, и вертела туда-сюда головой, будто смотрела теннисный матч.

– Не беспокойтесь, – продолжал врач. – Все пройдет. Нужно время и витамин С. Лучшие лекари. Она это перерастет.

Так думал доктор. Старенький, много переживший на своем веку, он верил в витамин С, целебную силу времени и лошадиные дозы антибиотиков. Был убежден, что с возрастом Эллен перестанет заикаться. И оказался не прав. Через год заикание прошло, но, когда Эллен волнуется, непреодолимая пропасть вновь пролегает между тем, что она хочет сказать, и словами, путаными и бессвязными.

Со временем дела в семействе Дэвидсонов пошли на лад. Иначе и быть не могло. Деньги в доме кончились, и Жанин пришлось искать работу. Ее взяли в магазин поблизости: сначала она расставляла товар по полкам, потом сидела за кассой и наконец стала старшим продавцом. Жанин носила зеленый форменный халат в белую полоску, у нее появились подруги. Эллен видела, как мать смеется, шутит, и глазам своим не верила. Оказывается, мама такая же, как все люди. И еда в доме стала вкуснее. На столе появились лакомства из магазина – рыбные палочки, гамбургеры, консервированная фасоль, шоколадное печенье в пачках. За ужином теперь говорили не только о рыбе: мать рассказывала о своей работе.

Работа нравилась Жанин. Работа вносила в жизнь самое главное – порядок. По утрам Жанин просыпалась, вставала, надевала трусы с лифчиком и протирала губкой неприкрытые части тела, затем одевалась, варила кофе, жарила гренки, будила дочерей, кормила и отправляла в школу. И так день за днем. А вечером возвращалась с работы, снимала форменный халат, включала на кухне радио, ставила еду в микроволновку, открывала банку фасоли. Порядок отвлекал ее от мыслей. От них все беды, считала Жанин. Если не давать мыслям воли, все будет хорошо.

И все же иногда она не выдерживала. На работе, глядя, как супружеские пары ходят взад-вперед по рядам, выбирают, что купить на ужин, и спорят, какие сухие завтраки лучше, она задумывалась: будь Дуглас жив, у нас было бы так же? Шли годы, и вместо тихого, серьезного, слегка ворчливого Дугласа Жанин стала представлять мужа, о котором втайне мечтала: спокойного, веселого, общительного. Воображала свою жизнь с этим выдуманным мужем. Они смотрели бы по телевизору любимые сериалы. Катались бы в воскресенье на машине. По субботам пили бы на заднем крыльце утренний чай и составляли список покупок на неделю. Оба любили бы полакомиться красной рыбой (разумеется, из банок – свежая им не по карману). На день рождения и в годовщину свадьбы он приносил бы ей чай в постель. Жанин мечтала и жила вполне счастливо. В одном она была твердо уверена: из мертвого мужа намного проще сделать мужчину своей мечты, чем из живого.

Время шло, Эллен подрастала. Она по-прежнему натыкалась на дверные косяки и извинялась перед ними. При матери роняла чашки и немела от страха. Но все дальше отодвигалась в прошлое та минута, когда мать в горе и гневе бросила ей: «Только не ты, не ты!» Ужас и одиночество поблекли в памяти, Эллен редко вспоминала о них. Но стена между нею и матерью осталась, сделалась частью ее жизни. Никуда не денешься. Мать и дочь не говорили об этом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю