Текст книги "Железная земля: Фантастика русской эмиграции. Том I"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

VI

Алехин посмотрел карту. Розовые огоньки отмечали на ней города и села. Глядя вниз, он видел отблеск стали, как будто эту красоту человеческого строительства покрыли одним металлическим футляром. Просветлевшее небо загоралось радужно. Но в нем ни одной птицы. Солнце скоро поднялось и на железной коре погибшего мира засияло холодными сухими отблесками. Сердце Алехина сдалось. Точно оно билось в острых когтях. Передвинул радиатор быстроты на высшую точку. В резервуаре двигательного газа – захрипело. Слышался свист воздуха, рассекаемого аппаратом. На севере опять выступили вершины гор. Снеговая кайма их золотым зигзагом прорезала безоблачное небо… Снеговая. Остались ледники? Влага – значит жизнь. Там, верно, зелень, и цветы, и белые стены людских гнезд, и пение птиц, и говор ручьев. И благодатные тени дерев в солнечных долинах. И дыхание полей… И нет противного кислого запаха стали.

Скорее… Скорее домой… Домой!

Указатель скорости закачался, как маятник… Стало опасно. Алехин передвинул назад… Указатель успокоился и только слегка вздрагивал в стеклянной коробке.

Делалось жарко… Алехин опустил шелковую занавеску. Все в кабинке утонуло в глубокой тени.

Домой!

Да где же он, дом?

Налево четкая кайма знакомых вершин. Вон и скалы, где в чертовой дыре должен быть его завод. Над ним ни дымка, ни отсвета. Рощи? Изумительные по мощи и красоте рощи, где каждое дерево, как царь, одиноко стоит посреди своей зеленой площадки и помнит времена крестовых походов. Сады?.. Древний город весь в башнях, воздвигнутых Римом цезарей; башнях, которых средневековье точно броней одело барельефами?.. За городом его владения. Его чудесные парки. В прохладной и ароматной тени их сейчас же должны быть и Юю и Митя. Не ошибся же он – тут это, тут. Вон каменный перст, указующий небо – утес св. Николая. И к нему лестница гигантов – ступени доломитов.

Да, это тут… тут… Сейчас… Сию минуту…

И везде железная кора. Стальной блеск. И в воздухе, уже накалившемся под солнцем, тот же кисловатый запах стали.

С головокружительной быстротой, едва управляя рулем – руки дрожат и сердце холонет – Алехин широкими кругами спускается к земле, его земле. Уже не смотрит на розовый огонек карты. Его не уловить сейчас. Пульс регулятора тоже не усчитаешь. Весь в сплошном треске… Только над своим прудом Алехин пришел в себя и повернул рычаг предохранителя… Прудом… В который так четко смотрелись лавры и магнолии… Дом… Белый в террасах… Плоская кровля вся в азотеях… Балконы… Да где же все это? Стальная потрескавшаяся кора хранит еще их очертания, но и там нет жизни, нет движения.

Машина уже бежит по твердой почве. Мягко скользят ее колеса…

Алехин выскакивает. Оглядывается. Земля под ним звенит, как сталь и как сталь накалилась. Жжет подошвы.

– Тут… тут ведь было… Где же… Где?'

Кричит во всю мочь. Даль отзывается опять, как стальная стена. Далеко уносятся странные звуки… Чу? Чей это голос? Ответ ему?

Повернулся туда… Никого… Его старые кипарисы. Стоят длинными иглами в высь, ни хвои, ни ветвей. Стальные иглы. От древней аллеи – железные пни. Солнце везде. Раскаляет и непроницаемую кору земли и остов сказочного сада. Остро сверкает на стальной земле, отражается на стальных стенах мертвого дома… Под ногами? Алехин ткнул ногой. Приросло. Неужели его остроносый шпиц? И тоже твердый, как металл… Ударил… Звенит. Холодный ужас перед чем–то роковым, неисправимым, неизменным… Хочет крикнуть – хрипит. С болью вырываются звуки… И на хрип ему отзывается кто–то…

Бежит туда.

Дыра в землю…

– Сергеев… Вы?

Сергеев шелохнулся… Показывает в колодезь.

– Там… Там… Все вас ждали.

Плохо различимые ступени. Только верхние видны.

– Жена… ребенок.

– Там… Там.

Колодезь был когда–то… В глубине чуть ли не пятидесяти сажень, не доходя до воды, погреб. Вырыт в незапамятную старь. Сказывают: народ прятался от диких тогда мадьяр, потом от турок… Алехин стремительно спускается. Чудо, как не скользнет. Ведь от ужаса, от предчувствия чего–то страшного, еще более страшного, чем вся эта железная сказка, ноги срываются. Едва–едва дрожащие руки схватываются за кольца в стене. Внизу слабый–слабый мерещится желтым пятном свет. Оттуда рыдания, вопли, голоса, прерываемые истерическим криком, безумием. Взвизгивания, точно хлещут бичами живое тело… Проклятия. Не распахнулись ли врата в ад, веру в который давно утратило человечество?

– Юлия… Юю… Юлия… Жива?…

Исхудавшая. Желтый скелет… цепко хватается за него. Вокруг его шеи смыкаются когти, а не руки. Она… Неужели она? Его Юлия? Точно в черепе черные впадины. В черных впадинах сумасшествие. Не глаза, а красные угли. Огнем палят. Слабый желтый свет догорающей лампы на желтой коже, присохшей к черепу.

– Митя?.. Митя?..

Костлявая кисть стискивает ему пальцы… Тянет в сторону.

– Вот… Вот…

Сбрасывает что–то.

– Митя… Митя!.. Митя!

Железное тело… Очертания ребенка…

– Далеко был… Спасти не могли. Потом нашли… каменного. В нем еще билось, билось.

– Что билось?

– Сердце.

– Митя… Митя!..

– Что ты кричишь, папа… Я никуда не ушел… Я здесь.

– Ты… ты… живой… не железный?

Ребенок с испугом отодвинулся.

Солнце В окна. Алехин жмурится. Вот оно, мягкое, теплое тельце рядом. Алехин схватил его. Ощупывает руки… ножки… Живое, живое, нежное… Отбивается.

– Не шекоти, папочка… Ай!

Сон? Только сон. Волна радости кружит голову.

– Это ты кричишь, что с тобой?

В дверях Юю… Розовая, свежая, как это утро. Ветви шелестят в окно. Одна оттуда в спальне. Вся в цветах. Зеленоватый свет от деревьев заливает все. Зыблется на стенах. Какой чудесный аромат… Прохлада. Дрозды распелись в саду, щебечут синицы, воркуют горлицы, где–то во все горло хвастается петух. Фонтан звонко сказывает вечную сагу.

Алехин подымается… Какое счастье! Каждый нерв, каждая жилка чувствует его.

– Фу ты! – точно отмахивается он ночных призраков.

Длинные синие тени кипарисов. Благоуханное «здравствуй» жасминов. Самовар закипает. Юю в белом пеньюаре наклонилась над чайником. Смеется.

– Никогда больше не дам тебе грибов на ночь.

– Какие тут грибы. Железные…

Митя взбирается к нему на колени. Болтает ножками. Шпиц принимает это за личную обиду. Тявкает на него. Алехин с наслаждением слушает песню самовара и птичий гомон. Смотрит на воробьев слетающихся к столу. Любуется ими. Особенно один бесхвостый. Боевой. Между своими, поди, считается героем. Никогда еще голос жены так не стучался в его сердце. Вдали в глуби аллеи показывается Петр Федорович с громадным белым букетом.

– Японские мукури распустились, – кричит издали. – Как пахнут!

– Зачем рвете! Сами говорите: им больно…

– Это для Юлии Александровны, Митя! – оправдывается студент.

– Для мамы? И для мамы все равно им больно.

С полей долетает песня. Как вольная птица купается в теплом воздухе. В стороне – другая… Обе сплетаются. Алехин с наслаждением слушает.

– На железной земле не поют.

– Что? На какой железной земле… Я о такой не слышала. Где она?

– Здесь и нигде… Впрочем, успокойся… Это все от грибов, – засмеялся он.

Юлия Александровна положила ему на лоб мягкую ладонь.

– Ты заработался. Тебе надо отдохнуть.

– Да, надо… надо… Я уже решил. Помнишь, мы читали о сказочном Багдаде и великолепной некогда Бассоре? Так вот… Хорошо на время отойти от… культуры… Опроститься… на полгода уедем… Египет. Месопотамия. Туда, где сливаются библейские реки Тигр и Евфрат. К Шат – Эль-Арабу. В мусульманскую нирвану. В царство предопределения… К людям XIX-го века, если они еще остались на земле.

* * *

– Слушайте, Сергеев… Вот эту разобрать и развинтить надо…

– Посылать будете куда?

– К черту на рога. Хорошо, что вы вчера погасили. Холодная!

Собрал в папку с надписью «железная земля» вычисления для новой адской машины, чертежи, сметы, заметки, рисунки. Весь ее послужной список. И подошел к ярко разгоревшемуся камину. Остановился… Вот оно здесь в руках

– его власть над миром, небывалое могущество, честолюбивые мечты, все, что заставило бы народы земли преклониться перед его единой волей. И какой ценою! Три года работал. Над чем! Железная земля. Вся в стальной коре. Мертвая, как застывшая планета.

Оглянулся. В открытый окна далеко раскидывался сияющий, ликующий, цветущий божий мир. В чистой святой лазури тонули горы. Легкий ветерок с полей колыхал верхушки кипарисов.

Швырнул пачку в огонь. Взял щипцы и разворотил, когда она занялась. По чернеющим страницам бежали золотые строки. Листы свивались и корчились, прежде чем вспыхивали ярко. С ненавистью забивал их в раскаленный уголь. – Туда и дорога!

«Жжет… Должно быть, не удалось! – сообразил Сергеев.

– А сколько старался!»

И с сожалением покачал головой…

– Сейчас разбирать?

– Чем скорее, тем лучше.

– Посылать будете куда?

– Плавильня у нас работает?

– Да.

– Все туда. Уеду на полгода. Потом опять начнем… «Только по–новому…», – закончил он про себя.

VII

Через год в Нью – Йорке съезд ученых и изобретателей со всего культурного мира. Собрались на этот невиданный праздник великаны ума и воображения, перед которыми давно преклонялось человечество. Зрители узнавали их по портретам. Эдисон, Маркони, Эйнштейн, Алехин, Резерфорд и с ними молодые, уже занявшие почетное место в науке. Трудно было определить, кому слушатели громче и восторженнее аплодировали – тем ли, кто создавал гигантские страшные орудия для истребления человечества или работавшим над уничтожением до тех пор непобедимых эпидемий и бедствий, над творчеством новых путей к счастью, богатству и благополучию всех племен и народов нашей злополучной земли. Боевые легенды еще отуманивали умы. В переживших былых богатырей преданиях о жертвенном мужестве, слепящих подвигах, рыцарстве сияло столько старой красоты, что слушатели забывали ужас, беспощадность и стихийность новой войны. Когда то она была поединком, теперь стала решением технических задач… издали. Благородство, личное самоотвержение примера и показа были вычеркнуты из страниц современного Плутарха. Противники, зарываясь в землю, захлебываясь кровью, задыхаясь в корчах от смертельных газов, миллионами гибли, даже не видя одни других. Не было восторга мести, ненависти… Шли, как бараны на убой, оставляя позади нищету сиротевших семей, которым не могло помочь государство даже в случае победы. На это ведь не хватило бы никаких средств! Разрушались и не воскресали города. Сады земли обращались в бесплодные пустыни. Землю некому было обрабатывать. Вслед за жертвами этой новой войны шли тюрьма, виселица и проституция. Суворовых, Скобелевых, Наполеонов и Мольтке сменили кабинетные ученые. Их совесть и сердце молчали, для них битва была решением той или другой теоремы и ее применения на боевых полях они не видели. Из своих кабинетов они направляли удары за сотни и тысячи верст на рубежи, где, как черви в земле, зарывались неприятельские армии. И там, где когда–то, «во времена варварства», струились ручьи крови, теперь разливались моря ее…

Громадная арена с тысячами слушателей.

Ее гигантский купол – чудо архитектуры – тонул в высоте. Оптические зеркала сосредоточивали здесь слушателей других континентов. Раздвигали стены ее в бесконечность. И когда на монументальную кафедру взошел Алехин, казалось, стихийный циклон рукоплесканий пронесся по целому миру. До него все говорили о своих открытиях, о новых найденных ими или завоеванных законах недоступной до тех пор природы, о головокружительных экскурсиях в таинственнейшие области знания, о смелых взлетах мысли – в звездные недосягаемости. О том, что было уже сделано их гением и о путях, намеченных ими в будущем. Было только что закончено исследование Саргасского моря, найдены следы поглощенных океаном цивилизаций. Само дно, на той глубине, где, как прежде думали, в вечной тьме прекращается животная и растительная жизнь, нанесено на карты. В их мистически страшных тайнах найдены, зарисованы и исследованы сказочные чудовища… Змеиные дебри Юкатана были открытой книгой, в которой сегодняшний читатель перелистывал страницы Атлантиды. Падение на землю малой планеты, давшей нашему миру Австралию, из фантазий поэта стало научной истиной.

– Я не буду, – начал Алехин, – говорить о том. что я создал и собираюсь создать в будущем. Я скажу о том, как я уничтожил созданное мною. Пришла пора крикнуть некоторым ученым: ни шагу дальше!.. Остановись, наука, и не работай дальше, воображение! Я говорю о той, которая творит могущественные орудия для истребления жизни на земле. Есть предел, за которым гений делается преступлением. И чем первый выше, тем второе ужаснее и отвратительнее. Передо мною великий германский ученый сообщил вам, что в его лаборатории таится средство, которое даст возможность его родине взорвать пространства, равные, например, Дании или Голландии, похоронив в бездне небывалого катаклизма целый народ – миллионы миров, потому что каждый человек есть мир. Целый народ с его великой старой культурой, давшей столько красоты и счастья миру. И вы аплодировали громче и единодушнее, чем еще более великому, несравненному профессору Беляеву, моему соотечественнику, открытия которого навсегда победили казавшиеся вечными и неодолимыми бичи человечества – рак, проказу и чахотку… Я не останавливаюсь на этом. Дело вашей совести и ума поклоняться одинаково и

творчеству истребления и творчеству созидания.

Я год тому назад построил аппарат и заставил служить ему еще неведомые вам силы. Они отдавали в мою власть всю нашу планету. Я мог любые пространства на ней, с их городами и селами, нивами, садами, и фабриками, и заводами, со всем, что в течение тысячелетий упорным трудом создали благодетельный гений ученого и мозолистые руки рабочего, покрыть непроницаемой корой. Железным саваном смерти! Вот вам ее образец. Это чернозем, который вы могли растирать пальцами, как масло.

Алехин передал вниз комья, отливавшие стальным блеском, состоявшие из чего–то мелкозернистого. В них были видны ожелезившиеся корни и трава…

– В эту кору на глубину нескольких метров могла бы обратиться вся поверхность страны со всем живым и дышащим. Ведь все дело в принципе, в формуле – а размеры его применения даст уже лаборатория, опыт, усовершенствование. Это дело второстепенное, прикладное. Мое открытие, повторяю, бросало в мои руки всю полноту власти над человечеством. И знаете, что я сделал? В ту минуту, когда научная задача, замысел, если хотите, мечта воплотились в неоспоримую действительность – я уничтожил это новое, страшное орудие, это, по–вашему, великое достижение… Я сжег все вычисления, опыты, чертежи, я разбил механизм и отправил его в плавильню. Я отказался от могущества, от непобедимости, от стихийной власти над вами. Я не думаю, чтобы мой пример остановил злых гениев человечества. Они будут работать не на благо его, а на гибель до тех пор, пока не родится Вельзевул науки, соперник Бога–творца. Стрин– берговский демон, который найдет способ зарядить и взорвать нашу несчастную планету. Наш русский поэт сказал когда–то: «Царство науки не знает предела!» Не знает его ни в добре, ни в зле! И если бы наше всемирное торжественное собрание имело законодательную силу для всех племен и народов, я внес бы единственное для спасения жизни на земле предложение: отныне всякого ученого, гений которого направлен на открытие и усовершенствование новых боевых средств к истреблению, судить и казнить, как

опаснейшего убийцу… Лавры – чистой святой науке. Гильотина, топор, виселица, электрический стул ее злодеям и преступникам…

Когда он сошел с кафедры – все кругом молчало.

Для него не нашлось рукоплесканий.

Презрительно оглядев всемирную лабораторию – Алехин кинул ей только одно слово:

– Рабы!

Прага

Комментарии

Все включенные в книгу произведения публикуются по указанным ниже изданиям с исправлением наиболее очевидных опечаток; орфографии и пунктуация приближены к современным нормам. В оформлении обложки использована работа Ф. Мазереля.

В. Никифоров – Волгин. Кошмар

Нарвский листок, 1928, № 9, 31 января, за подписью «В. Волгин».

B. И. Никифоров – Волгин (1900/1901–1941) – нарвский русский писатель, журналист. Закончил церковно–приходскую школу при Свято – Владимирском братстве. Был псаломщиком в Спасо – Преображенском соборе (до 1932 г.). С 1923 г. сотрудничал в нарвских газетах. Соредактор газ. Новый нарвский листок (1926–27), журн. Полевые цветы (1930). С 1927 г. один из учредителей и руководитель лит. кружка русского спортивно–просветительного о-ва «Святогор» (с 1927). Публиковался также в финляндских, таллиннских, рижских газ. и журн. (с 1935 – регулярный автор газ. Сегодня). Автор сб. рассказов Земля именинница (1937), Дорожный посох (1938). В мае 1941 г. был арестован органами НКВД, в августе 1941 г. в Кирове приговорен к расстрелу за книги антисоветского содержания, расстрелян 14 декабря 1941 г.

C. 10. Чубаровщина – Нашумевшее дело о групповом изнасиловании в Чубаровом переулке в Ленинграде (1926). Среди 20 с лишним насильников оказались несколько комсомольцев и секретарь комячейки завода «Кооператор»; семеро обвиняемых были приговорены к расстрелу (приговор в отношении двоих был впоследствии смягчен), остальные – к разным срокам заключения. Слово «чубаровщина» стало нарицательным в языке 20–30‑х гг. как символ хулиганства, половой распущенности и разложения нравов среди молодежи.

Н. Смирнова. Фантазия и реализм

Нарвский листок, 1923, № 43, 18 августа, за подписью «Нонна Смирнова».

С. 14….фантастический рассказ… докторе Черном – Подобный рассказ не выявлен. Не исключено, что автор контаминирует фантастический роман А. Барченко «Доктор Черный» (1913) с каким– либо другим произведением.

Представители науки и спорта…

Нарвский листок, 1928, № 17, 28 февраля.

С. Серый. На святках

Нарвский листок, 1925, № 5 (ill), 13 января.

Сергей Серый (1888–1941) – псевдоним журналиста и общественного деятеля С. С. Сергеева. Выходец из крестьян, участник Первой мировой войны. С 1918 г. жил в Эстонии, работал в Нарве на лесопрядильной фабрике. Участник ряда общественных объединений. Публиковался почти во всех нарвских газетах, лит. альманахах, редактировал и издавал газ. Принаровский край (1930) и юморический журн. Хлыст (1931). В июне 1941 г. был арестован органами НКВД, в ноябре умер в лагере.

А. Аверченко. Выходец с того света

Публикуется по первому кн. изд.: Аверченко А. Отдых на крапиве: Новая книга рассказов. Варшава, 1924.

И. Матусевич. Пар – душа человечья

Сегодня (Рига), 1925, № 20, 25 января.

И. Матусевич (1879 – после 1940) – художник, писатель, журналист. Изучал изобразительное искусство в Одессе и Москве. Был выслан из советской России на «философском пароходе» в конце сентября 1922 г. В эмиграции жил в Берлине, публиковался в периодике. Был арестован гестапо и погиб, очевидно, в нацистских застенках.

Остров затонувших кораблей

Нарвский листок, 1925, № 45 (151), 25 апреля.

О превращениях с одного пола в другой

Нарвский листок, 1925, № 56 (162), 26 мая.

А. Куприн. Суд

Нарвский листок, 1925, № 26 (132), 7 марта.

«Удар смерти» ужасное изобретение

Нарвский листок, 1925, № 86 (192), 18 августа.

В. Никифоров – Волгин. Лучи смерти

Нарвский листок, 1925, № 63 (169), 16 июня, за подписью «В.

В.».

В. Никифоров – Волгин. Колдунья

Нарвский листок, 1925, № 123 (229), 26 декабря, за подписью «В. Волгин».

В. Бельский. Думы покойника

Нарвский листок, 1923, № 15, 2 июня.

Г. Алексеев. Человек и смерть

Сегодня (Рига), 1922, № 233, 15 октября.

Г. В. Алексеев (1892–1938) – писатель, выходец из семьи сельского учителя. Публиковаться начал в конце 1900‑х гг. Участник Первой мировой войны (авиатор, травмирован при аварии самолета). В период Гражданской войны находился на Украине и юге России, работал в периодике. В эмиграции жил в Турции, Греции, Венгрии, Австрии, Югославии, с конца 1921 г. – в Берлине, где публиковался в журналах и был редактором «Книгоиздательства писателей в Берлине». Осенью 1923 г. покинул Берлин и вернулся в Москву. В 1938 г. был арестован и, как считается, либо умер в заточении, либо был расстрелян. Автор многочисленных сб. рассказов, книг очерков, нескольких романов; наиболее известное произведение – авантюрно–фантастическая повесть Подземная Москва (1925) о поисках библиотеки Ивана Грозного.

П. Потемкин. Смерть в клетке

Сегодня (Рига), 1923, № 288, 25 декабря.

П. П. Потемкин (1886–1926) – поэт, драматург, переводчик, критик, видный шахматист–любитель. Родился в Орле в семье гимназического учителя. Обучался в Санкт – Петербургском университете (физико–математический и историко–филологические факультеты), но был отчислен за невнесение платы. Публиковаться начал в 1905 г. в сатирических журналах, позднее был близок к «Миру искусства» и др. новаторам. Написал несколько пьес и скетчей для театров–кабаре «Бродячая собака» и «Летучая мышь». С 1921 – в эмиграции (Прага, Париж). В эмиграции переводил чешских и немецких поэтов, выступал со стихами и критич. статьями. Автор сб. стихов Смешная любовь (1908), Герань (1912), Отцветшая герань (1923) и др.

Фантастические обещания американского врача

Впервые: Старый нарвский листок, 1929, № 47 (524), 30 апреля.

И. Лукаш. Путешествие на Марс

Сегодня (Рига), 1923, № 44, 25 февраля. Публикуется с незначительным сокращением неск. слов, связанным с дефектом доступного экз. издания.

И. С. Лукаш (1892–1940) – прозаик, поэт, драматург, критик, художник–иллюстратор. Родился в семье швейцара и натурщика петербургской Академии художеств. Окончил юридический факультет Санкт – Петербургского университета. Дебютировал как поэт– эгофутурист (сб. Цветы ядовитые, 1910). В период гражданской войны воевал в Добровольческой армии, печатался в газ. Юг России, Голос Таврии. В эмиграции с 1920 г., жил в Турции, Болгарии, Чехии, с 1922 г. в Берлине, с 1927 в Париже. Широко публиковался в периодике, выпустил в эмиграции ряд сборников рассказов и очерков, несколько исторических романов.

И. Лукаш. Потерянная ботфорта Сегодня

(Рига), 1923, № 222, 7 октября.

И. Лукаш. Табакерка Сегодня

(Рига), 1924, № 192, 26 августа.

С. 82….втором абцуге фараона – т. е. во время выкладывания на стол второй пары карт (абцуга) в азартной карточной игре, называемой «фараон» или «штосс».

С. 82….графа Калиостро – Личность графа Калиостро являлась в двадцатые годы предметом постоянного интереса Лукаша; см. его повесть «Граф Калиостро» (1925).

С. 82….абшид – увольнение со службы.

И. Лукаш. Летучий Голландец

Сегодня (Рига), 1923, № 288, 25 декабря.

Человек будущего

Старый нарвский листок, 1929, № 57 (534), 28 мая.

В. Немирович – Данченко. Клад великой царицы

Сегодня (Рига), 1922, № 291, 24 декабря.

Василий Иванович Немирович – Данченко (1844–1936) – писатель, журналист, путешественник. Брат театрального деятеля В. Немировича – Данченко. Родился в Тифлисе в семье офицера, учился в Александровском кадетском корпусе в Москве. Публиковался с 1860 гг. Военный корреспондент во время русско–турецкой войны 187778 гг. (как участник боевых действий был награжден двумя солдатскими Георгиевскими крестами, русско–японской войны (19041905), Первой Балканской войны (1912–13); во время Первой мировой войны был на фронте в чине ротмистра. С 1921 г. – в эмиграции в Германии, затем Чехословакии. Чрезвычайно плодовитый писатель, оставил десятки книг этнографических и путевых очерков, военных и бытовых романов, рассказов, стихотворений.

В. Немирович – Данченко. Оазис прохладных вод

Сегодня (Рига), 1923, № 10, 14 января.

В. Немирович – Данченко. В пустыне

Сегодня (Рига), 1931, № 316, 15 ноября.

Что будет 1 января 2000 года

Старый нарвский листок, 1929, № 109 (586), 28 сентября.

Сегодня (Рига), 1928, № 251, 16 сентября.

В. Немирович – Данченко. Железная земля

Сегодня (Рига), 1927, № 240 (23 октября) – № 243 (27 октября).

С. 142. Глядя вниз. футляром – В оригинальной публ. в этой фразе лакуна, фраза реконструирована по смыслу.

POLARIS

ПУТЕШЕСТВИЯ ПРИКЛЮЧЕНИЕ • ФАНТАСТИКА

Настоящая публикация преследует исключительно культурно–образовательные цели и не предназначена для какого–либо коммерческого воспроизведения и распространения, извлечения прибыли и т. п.

SALAMANDRA P. V.V.