Текст книги "Железная земля: Фантастика русской эмиграции. Том I"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

П. Потемкин
СМЕРТЬ В КЛЕТКЕ
Рис. В. Белкина

…И было однажды так:

Какой–то весельчак, остроумный и ловкий, умевший брать быка за рога, в миг свидания со Смертью ухитрился не только не поддаться ей, но путем какой–то ловушки пригласить ее сесть в клетку.

Как это случилось, никто не узнал, да, вероятно, и мир не узнал бы даже о самом факте заключения Смерти, если бы не произошли некоторые события, о которых речь впереди.

Дни текли, жизни людей все продолжались, люди болели, страдали, кряхтели, охали, но никто не умирал, и ученые, подводя статистические данные, замечали, что не только нет ни одного смертного случая, но что даже почти нет заболеваний.

Это их, конечно, не удивило, они приписали все это результату своих научных трудов и заговорили о всемогуществе статистики. Некоторым из них Академия Наук даже присудила награды.

Но когда старый король той страны, где все это происходило, узнал об этом (известно, что мужья и короли узнают обо всем последними), он потряс седой <головой> и восликнул в диком гневе:

– Не потерплю! Это мятеж! Это нарушение прерогатив власти! Это против конституции, наконец! А как же мои смертные приговоры?! Ведь эдак меня никто в грош ставить не будет! Узнать, в чем дело! Почему никто не умирает! Как смеют! Позвать мне сюда министра внутренних дел!

Министра позвали. Министр пришел и король сказал ему:

– Слушай, у нас есть сейчас в тюрьме убийцы?

– Никак нет, – отвечал самодовольно министр. – За весь год, Ваше величество, благодаря усердию моему и хорошо поставленной полиции, не было во всей стране ни одного убийства. Правда, покушения были, но все неудачные, о чем я особенно счастлив доложить Вашему Величеству.

– Ты глуп, – разгневался король. – Сейчас же подавай в отставку! Ты не умеешь заботиться о королевском престиже! Король конституционной страны, а у нас, слава Богу, конституция, должен быть милостив. А кого же я буду миловать, если не убийц?

– Так точно, Ваше величество, – заявил министр и, обещав исправиться согласно конституции, попросил у короля отсрочки на сорок восемь часов. – «За это время я исправлюсь, – обещался он.

– Посмотрим, – сказал король. – Ступай и впредь будь умнее!

Министр ушел и сейчас же потребовал к себе начальника полиции.

– Ах ты такой–сякой, – набросился он на него. – У тебя в стране беспорядок! Ни одного убийства нет! Пошел сейчас же, и чтоб у меня завтра же утром был убийца по крайней мере пяти душ!

Начальник полиции не удивился (удивляться не входит в обязанности начальника полиции). Он повернулся на каблуках и отправился сам к лучшему своему провокатору.

– Завтра в восемь часов утра должна быть зверски вырезана целая семья в центре города. Убийца должен быть пойман с поличным и приговорен к смертной казни. Необходимо доказать, что мы нужны, а то в этом сомневается король.

Провокатор почесал затылок и спросил: «А убийца будет помилован?» и, узнав, что король должен быть всемилостивым, сказал:

– Не извольте беспокоиться, все будет исполнено!

– «Я сам возьмусь за это дело» – подумал он, выходя от начальника полиции. – «И невинность соблюду и капитал приобрету. Кстати, у меня есть на примете один богач».

А между тем, Смерть сидела в клетке и никто об этом доподлинно еще не знал.

Ночью провокатор отправился на работу. Он взял длинный, острый нож, тяжелый топор и умело пробрался в дом богача.

Богач мирно спал на своей золотой кровати, а под кроватью стоял его несгораемый сундук, наполненный до краев алмазами и червонцами.

Провокатор долго смотрел в лицо богачу, предвкушая, как он сейчас ударит его топором по голове и вонзит нож в сердце, потом потихоньку выдвинул сундук и примерился открыть его.

– «Может быть, и так удастся ограбить его, – не убивая», – подумал он, верный своей психологии человека, соприкасавшегося с уголовными законами, но, вспомнив при

каз начальства, перекрестился и наотмашь хватил богача топором по голове. Тут–то и случилось чудо. Богач даже не проснулся (крепкие головы у этих капиталистов), а только отмахнулся во сне и пробормотал:

– Завтра же выгоню камердинера, – опять он полную спальню мух напустил!

Провокатор ошалел сначала, потом схватил нож и тщательно вонзил его в самое сердце богачу. – «Теперь уж не вывернешься!», – подумал он.

Но богач, слегка почесавшись, как будто от укуса блохи, повернулся на другой бок и захрапел еще сильней.

На провокатора нашло бешенство. Как безумный колол и рубил он богача. Удары ножа и топора сыпались градом, провокатор весь вспотел – и хоть бы капелька крови показалась на теле богача. Богач спал, спал… как убитый.

* * *

Между тем, Весельчак, избавившись от смерти, кутил и веселился напропалую.

Каждый день он был пьян, каждый день любил женщин и добросовестно проматывал свое состояние, причем, раз познакомившись со Смертью, настолько увлекся жизнью, что спешил жить захлебываясь, точно вот–вот нагрянет Смерть и оборвет цепь его удовольствий.

Он впопыхах даже забыл о том, что Смерть сидит у него в клетке, что коса ее ржавеет на чердаке и что, собственно говоря, торопиться некуда.

Этими милыми делами занимался он так усердно, что в один год спустил не только все свое имение, но даже ухитрился заложить у ростовщиков два наследства, которые предстояло ему получить от двоюродных тетушек, причем явно вводил ростовщиков в невыгодную сделку, так как какое же наследство, раз вообще нет больше Смерти?!

Но пришел такой день, когда Весельчак проснулся и стал думать, как же быть дальше! Все проиграно, все пропито, все промотано, – надежд никаких… И выдумал он ездить из города в город и показывать Смерть в клетке.

* * *

А старый король был прав. Революция близилась. Народ был взволнован странным отсутствием Смерти. Он еще не догадывался, в чем дело, но сильно недоумевал.

Попы стали жаловаться, что плохие дела, совсем по миру пошли содержатели бюро похоронных процессий и доктора, разорились могильщики и хроникеры, жившие некрологами.

И вот однажды в одной из газет была напечатана сенсационпая новость: «Смерти больше нет! Никто больше не умрет! Человек стал вечен!»

По личному повелению короля газету, вопреки конституции, закрыли, а редактора отправили на рудники за бесполезностью смертной казни. Но дело было сделано.

Номер газеты продавался нарасхват за бешеные деньги, переходил из рук в руки и действовал, как искра на пороховой погреб. Начались сходки, митинги, демонстрации.

Полиция била нагайками и палками, а народа смеялся, не испытывая боли.

В полицейских летели булыжники, но как упругие мячики отскакивали ото лбов, не оставляя ни малейших царапин.

Лошади плясали по телам упавших, а те смеялись им в брюхо и только кричали:

– Ой, как щекотно!

Тут всем стало ясно, что Смерти нет, во вместе с тем до очевидности ясно стало и то, что Смерть должна быть, что

ее надо выдумать, если ее нет, потому что без Смерти уж очень увеличилось число безработных и т. д, и т. д.

Народ решил, что это новые шутки империалистов и решил потребовать Смерти у короля.

– Он, он виной всему! – кричали подстрекатели и вожаки. – Долой его! Смерть ему! – хотя уже знали, что Смерти нет.

* * *

Однажды днем на площади перед королевским дворцом была устроена особо грандиозная демонстрация.

В полном порядке шли густые массы народа по восемь человек в ряд с черными знаменами, соединившись по цехам и профессиям.

Впереди шли могильщики. Они несли гробы и кричали:

– Вот наши гробы! Они пусты так же, как и наши желудки. Нам нечего есть. Дайте нам право на жизнь – дайте нам Смерть!

За ними шли доктора и аптекари с черным знаменем, на котором была изображена мертвая голова с костями. Они несли свои инструменты и лекарства и кричали:

– Вот наши инструменты! Вот наши лекарства! Они раньше были всемогущи, они несли с собою Жизнь и Смерть, теперь они бессильны, как бессильны и мы, умирающие с голоду! – Дайте нам Смерть!

Еще дальше шла процессия профессионального союза самоубийц:

– Мы не можем так больше жить! – кричали они. – Это наглая эксплуатация! Мы работаем 24 часа в сутки, стараясь умереть! От яда переходим мы к ножу, от ножа к револьверу, от револьвера к веревке. Отчаявшись повеситься, мы спешим утопиться. Мы бросаемся с шестых этажей, мы стряхнули своими телами вековую пыль пропастей, стараясь убиться насмерть, – но мы не можем! 24 часа в сутки работаем мы, а платы не видим. Дайте нам Смерть!

Потом шли другие цеха и союзы и у всех на знаменах была надпись: «Хлеба и Смерти!»

Буржуазия тоже приняла участие в демонстрации, только она сделала это не лично, а через газеты.

Во всех газетах были в траурных рамках напечатаны громадные столбцы объявлений, занимающие собой бесконечное количество страниц.

«Фирма такая–то с прискорбием извещает, что неизвестно куда скрылась Смерть!»

«Общество купцов такого–то города сим объявляет, что сбежала Смерть. Доставившему будет выдана награда».

«Сословие адвокатов, стоявшее всегда впереди требований народа, сим извещает, что оно глубоко протестует против насилия правительства, выразившегося в отобрании права на Смерть».

Только общества страхования жизни оказались не с демонстрантами – почему, понятно каждому.

Так делалась революция.

И король все это видел и понял, что надо что–нибудь предпринимать для спасения трона и династии.

Он издал манифест, в котором, соглашаясь, с присущей ему монаршей милостью, на все условия и требования, предъявленные ему возлюбленным народом, вводил институт смертной казни всех видов и сортов, от простого повешения до четвертования, колесования и пр., и пр.

Но манифест остался клочком бумаги – Смерти не было, а революция тоже не могла ничего поделать, так как была бескровной!

Напрасно король объявил, что нашедшему Смерть отдаст он свою дочь в жены и половину царства – Смерть не находилась.

Объясняется это тем, что Весельчак в то время беспробудно пьянствовал и газет не читал, почему о происходящем и не знал. Но однажды утром, как уже говорил я, проснувшись без копейки в кармане, решил он добывать себе пропитание показыванием Смерти в клетке.

Так как малый он был смелый и неглупый, он решил сразу поставить дело на широкую ногу и отправился в саму столицу, на саму площадь у королевского дворца.

По дороге останавливался он у многих трактиров и много пил, однако секрета своего не разбалтывал, хоть в голове у него и шумело.

Смерть выдавал он просто за обезьяну, только без хвоста, ну а на обезьяну, да еще худую как Смерть, не очень–то много охотников любоваться найдется!..

Сам он ничего не знал ни о революции, ни о манифесте, ни об объявлении.

Выехал он на площадь и столь народ зазывать:

– Вот Смерть в клетке! Смотрите, граждане, вот Смерть в клетке! Не теснись! Но толкайся! Плати по пятаку с рыла! Дай маленьким вперед пройти – им дольше вашего Смерти ждать!

Первыми прибежали старики и самоубийцы. Озверели, с палками на Весельчака лезут: выпускай, такой–сякой, Смерть!

Последним прибежал начальник полиции. Моментально арестовал Весельчака и за обман и за спекуляцию на на родном бедствии и предоставил по начальству. Начальство ради такого экстренного случая отправилось во дворец и туда же отвезли Весельчака со Смертью.

– Как же ты докажешь, что это действительно Смерть, а не обезьяна? – спросил король. – Согласись сам, не могу же я отдать за тебя свою дочь, не убедившись!

– Как докажу? – сказал Весельчак. – А вот выпущу ее сейчас из клетки, так она сама докажет!

И пошел к клетке.

– Стой, стой! – окликнул его король и замялся. – Ты бы ее лучше того… на площади выпустил. Все ей свободнее будет, больше простора! Выпускать так выпускать, – это ведь не канарейка!

Между нами говоря, король любил пожить.

Вывезли клетку на площадь, и приладился было уж Весельчак длинным багром открыть клетку, как вдруг вспомнил, что косу Смерти не чердаке забыл.

Пока посылали за косой нарочного, пока он успел вернуться, город разукрасился флагами, цветами, гирляндами, плакатами: «Добро пожаловать!» и все высыпали на улицу – рады невесть чему.

Председатель профессионального союза самоубийц, конечно, потребовал, чтоб ему предоставили честь открыть клетку, но Весельчак требование отклонил, так как, будучи анархистом–индивидуалистом, не терпел никаких профессиональных союзов.

Когда привезли косу, оказалось, что она вся зазубрена и изъедена ржавчиной.

Весельчак, который уже успел почувствовать себя героем дня и влюбиться в королевну, испугался даже, что Смерть не сможет работать такой косой, и прослывет он, Весельчак, обманщиком, а значит, и мужем королевны не будет, но делать нечего, сунул косу в клетку и дернул багром за дверцы.

Тут… Тут все и попали под ржавую косу и остался один недорезанный автор.

И. Лукаш
ПУТЕШЕСТВИЕ НА МАРС

Вы предложили мне изложить историю моего путешествия письменно. Конечно, не так легко это сделать, но я постараюсь быть отчетлив и краток, освещая лишь основные события.

Как Вам известно, по профессии я инженер, а по специальности химик. В 1918 голу, покинув Россию, превращенную в синюшную мертвецкую, – я отправился в Англию, имея лестное предложение на знаменитые химические заводы «Джорджа Саунтон и К°» в Манчестере.

Еще ребенком, еще гимназистом, еще в первых днях юности моей, – любил сидеть я у звездных окон в ночи <…> Книги по астрономии – были моими любимыми книгами, а мечта о полете, о возможности побывать на ближайшей к нам звезде, – была затяжной и постоянной мечтой моего одинокого отрочества.

Я знал, что Марс есть тот ближайший к нам мир, где все условия жизни вполне соответствуют нашему земному бытию, и я допускал, что на Марсе могут быть люди, – наши звездные братья.

Всегда, как я помню себя. – хотелось мне повидать ту близкую и бесконечно далекую, непредставимо–прекрасную и непредставляемо–фантастическую, звездную, но нашу человеческую жизнь на Марсе.

Землю я особенно не любил, а когда я потерял единственное, ради чего стоит жить на земле, – свою родину, мысль о полете на Марс стала повелительной мыслью всей моей жизни.

И вот, на химических заводах мистера Джорджа, где заведовал я воздухоплавательным отделом, – удача и случай натолкнули меня на решение еще никем не решенной задачи.

18 апреля 1921 года я открыл основные принципы моей летательной световой машины, «Светосилы А», как значилась она в первых моих чертежах, ныне мною утерянных.

Было бы очень долго, да и бесплодно, излагать Вам лабиринты запутанных формул, тот хаос химических сочетаний и ту цепь математических сочленений, – среди которых я обрел принцип моего полета на Марс. Скажу только, что сам принцип был прост, как просто все гениальное.

Ежели солнечный свет пролетает пространство со скоростью около 300.000 километро–секунд, – такой же световой скоростью должна обладать и моя летательная машина.

Здесь на помощь мне пришло – всем известное световое излучение радия. Изучение свойств радия дало мне возможность построить гигантской силы радиоактивные пластинки, а углубленным изучением спектрального анализа я отыскал магнетический полюс радиопритяжения на Марсе. Этим – я победил силу земного притяжения.

4 декабря 1922 года моя крайне портативная световая машина была мною изготовлена: с виду это были четыре радиоящика свинцового цвета, прикрепляемые системой ремешков к рукам и ногам.

Я должен указать, что заканчивал я свои работы уже в Берлине, куда переехал из Манчестера в конце ноября. Здесь, в моей частной лаборатории на Уландштрассе № 90, приветливая и добрая хозяйка моя фрау Брунс, – позволяла мне всю комнату заваливать чертежами и даже прожигать полы и стены при химических моих опытах.

Надобно сказать, что сын фрау Брунс, студент математических наук Генрих, незадолго до моего приезда сошел с ума, отыскивая формулу «потери земного веса», при обладании которой человечество могло бы победить три измерения своего физического тела и ступить в область внетелесного четвертого измерения.

К сожалению, Генрих формул своих до конца не довел, сойдя с ума. Тем не менее, почтенная фрау Брунс не верила врачам, отправившим ее сына в желтый дом, и продолжала считать своего Генриха гениальным математиком. Мой искренне восторженный отзыв о гениальных попытках студента сделал нас с фрау Брунс крепкими друзьями, и мне было позволено все

Итак, 4 декабря – моя Светосила была готова.

Утром, 5 декабря, я решил начать мой полет. Путешествие не волновало меня, в расчетах своих я был тверд

вполне, а бесчисленные лабораторные опыты точно потвердили все мои выкладки, – но не хотелось мне ни убогой газетной шумихи, ни ослиного вопля варваров в профессорских сюртуках. Поэтому я решил свершить свой полет в полной тайне.

Утром, 5 декабря, я распахнул примерзлое за ночь окно и стал на подоконнике. Внизу белела улица: за ночь выпал пушистый и рыхлый снег.

Учитывая полет сквозь ледяные воздушные пространства, я накрепко закутался в шерстяные фуфайки и одел поверх всего шубу. Помню, когда я пустил в ход систему моих ременных тросов, на моих карманных часах было без 13 минут 9.

Я поднял руки и ступил из окна в беловатую бездну…

«Светосила А», как я уже говорил, – быстрее солнечного луча, и потому, разумеется, в вихре полета я немедленно потерял сознание.

На земле люди отсчитывали свои версты, часы, секунды, годы, а может быть, и столетия, а для меня, – в световом вихре полета прошло не более мгновения беспамятства.

В звездных просторах я летел, как пылинка света. Повторяю, весь мой полет в волнах света был не более обморочного мига…

Я очнулся, почувствовав боль от удара. Какие–то люди, бородатые и на вид добродушные, склонялись надо мной. Я слышал тревожные и смутные голоса. Чьи–то руки пробовали поднять меня, но я сам вскочил на ноги и радостно сорвал с головы мою меховую шапку —

– Слава Богу, я на Марсе!

Земля бесконечно далеко. Бесконечно далеки ее муки, ее ложь и подлость, голод и кровавое истребление и все ужасы моей родины, что теперь дышит там, бесконечно далеко в звездных пространствах, холодом смерти на всю вселенную… Я протянул руки этим звездным существам, я жал и стискивал чьи–то пальцы.

– Марсиане, марсиане… Вы впервые видите пред собой сына далекой Земли.

Кругом меня все были одеты по–зимнему. Меня удивил покрой их пальто, близко напоминающий наш, земной. И лица марсиан меня удивили: точно земные лица, серые и озябшие, в морщинах, обрюзглые и с мешками около глаз. Все марсиане дышали мерзлым паром. «Значит, и на Марсе бывают зимы», – подумал я.

– Откуда вы упали? – взял меня за борт шубы пропеченный морщинами старик с багровыми, видимо, отмороженными щеками. Клеенчатой фуражкой с козырьком и синей пелериной этот старик очень походил на земного, берлинского возницу. Странно, – но я понял его. Старик говорил как будто на грубом немецком языке.

– Я не упал, а прилетел с Земли, – ответил я старику.

– С Земли, с Земли, – засмеялись вокруг. – Подите выспаться, иностранец.

– Этот русский пьян, как свинья.

– Русские всегда скандалят.

– С Земли, с Земли – ха, ха, ха…

За моей спиной смеялись сипло и простуженно, – я еле вырвался из грубой толпы. За углом я очистил снег с колен и с груди.

Улицы, улицы…. Как странно, как тягостно знакомы марсианские улицы, громады серых, тяжких и холодных домов, а на всех углах одинаково черные стеклянные вывески с одинаковыми белыми буквами «Cigarren».

На углу я увидел обычный газетный киоск, а в киоске старушку–газетчицу, обернутую байковыми платками. Но ведь я знаю эту газетчицу: каждое утро она продает мне газету и каждое утро жалуется мне, что марка все падает, что маргарин дорожает, что в Германии будет голод и зимой придут большевики…

Я побежал, дрожа от ужаса. Все это походило на сумасшествие. Я потерял на бегу мои радиоящики, я обрывал с пальцев тонкие плетения моих летательных тросов. «Сумасшествие, сумасшествие, – думал я. – Весь мой полет – бред безумия…»

Меж облетелых деревьев мелькали автомобили, провизжал на железных рельсах красный трамвай. «Я безумен, – подумал я, – у меня один путь – под трамвай…» Но в эту минуту попался мне навстречу малыш–школьник. Я хорошо помню его румяное на свежем холоде лицо, и голые крепкие ножки в коротких синих штанишках, и рыжий ранец за спиной. Я тронул его за плечо:

– Постойте… Скажите, это город Берлин?

– Ну конечно, Берлин, – изумленно и тревожно глянул на меня малыш.

– Значит, я в Германии, в Европе, на Земле?

– Да, да, – где же иначе, – на Земле.

– А это какая улица?

– Уландштрассе… Пустите меня!

Малыш вырвался. Я не преследовал его, я все понял мгновенно: ежели на Марсе все жизненные условия равны нашим земным, то, должно быть, на Марсе все то же самое, что и на Земле, все то же самое, как зеркальное отражение, до мельчайших подробностей.

Марс – двойник Земли. Я понял это и мне оставалось только проверить мое заключение. Я попал в зеркало Земли, и я должен отыскать в нем моего двойника, – самого меня.

В несколько прыжков я был у № 90.

Я влетел по лестнице в пансион фрау Брунс. Меня никто не видел: фрау Брунс, вероятно, ушла на базар.

Проверяя себя, – я нарочно постучал в дверь моей комнаты: ежели я на Марсе, мне должен отозваться мой двойник… И вот я услышал глухой голос:

– Войдите!

Я вошел и увидел, что мой двойник, я сам, идет мне навстречу. Он был в расстегнутой меховой шубе, без шапки, с искаженным, бледным лицом и блуждающими глазами…

Повторяю, – мне все стало понятно: Марс – двойник Земли и обе планеты взаимно повторяют себя во всем, отражая друг друга в каждом движении бытия, как зеркала.

Следовательно, в те мгновения, когда я вылетел на Марс, – мой двойник, после долгих работ и исканий, должен был перелететь на Землю… Почему же я вижу его перед собой эдесь, на Марсе, почему же я разглядываю его в тягостном замешательстве?

– Я прилетел к вам с Земли, – отрывисто сказал я.

– Я понял вас, – отвечал он растерянно и глухо. – Вы опередили меня на ¹/юо секунды. Я шел уже к окну, когда вы в него прыгнули. Еще миг и вы никогда не увидели бы меня: вы бы остались на Марсе, а я, вместо вас, попал бы на Землю.

– Но ведь это то же самое, что Марс, что Земля…

– Теперь я вижу, что то же самое.

– Значит, и на Марсе та же ложь, нищета, злоба и кровь, что и у нас.

– Да, – та же.

– И большевики – вместо России, и поглупелая и оподлевшая Европа, и падение марки, и маргарин…

– Все то же, все то же самое. Как в зеркале. Мы – ваше отражение, или вы – наше, но все то же.

– Это очень скучно.

– Я думаю так же. И знаете что, – лучше вам вернуться на свою планету.

– Но я потерял свою летательную машину, мне не вернуться на Землю, – сказал я.

– У меня машина в порядке. Тогда на Землю полечу я, а вы оставайтесь вместо меня на Марсе… Я лечу, прощайте.

Он наскоро пожал мне руку, бросился к окну и распахнул раму. Через мгновение моего двойника–марсианина не было в моей комнате.

Теперь вы, мой уважаемый и милый доктор, каждый день уверяете меня, что я, разбив в моей комнате зеркало и приняв в нем свое отражение за двойника, – выкинулся в нервном припадке в окно.

Вы каждый день уверяете меня, уважаемый доктор, что я вовсе не на Марсе, а на Земле, и что я вскоре оправлюсь от моих потрясений.

Милый доктор, – Вы меня не проведете… Какая же это Земля, когда я вчера видел здесь, в палате № 8, двойника безумного, бедного Генриха. Мне очень жаль этого поме

шанного марсианина – виновного лишь в том, что его земной двойник, берлинский студент, – помешался где–то там на бесконечно–далекой отсюда Земле.

В заключение не могу выразить Вам благодарности за тот уход, которым Вы окружили меня в Вашей марсианской психиатрической лечебнице.

О себе скажу, что изредка я хочу снова приняться за чертежи моей летательной световой машины, чтобы с Марса вернуться на Землю, но опасаюсь, что тяжкие испытания пережитого не позволят мне этого сделать.

Никогда, неужели никогда не увижу мою Землю…

Доктор, – мне бы Россию поглядеть, не марсианскую, а земную Россию, милую мою…

Россия, Россия – где ты?… Боже, – какой раскаленный обруч давит на голову. Не хочу, не хочу я быть больше на Марсе. Где ты, моя родная земля?