355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Авраам Шварцбаум » Бамбуковая колыбель » Текст книги (страница 12)
Бамбуковая колыбель
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 17:30

Текст книги "Бамбуковая колыбель"


Автор книги: Авраам Шварцбаум



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5. Сфира и хор

РАЗУМЕЕТСЯ, БРИТ-МИЛУнашего второго сына, Давида Лева, мы с Барбарой хотели устроить в еврейской школе, чтобы ученики и их родители тоже смогли принять участие в этой мицве. Все еще потрясенные нашим чудесным и стремительным превращением из унылой бездетной пары в счастливую семью с тремя очаровательными детьми на руках, мы рассматривали бритДавида Лева как особенный праздник и хотели поделиться этой «симхой» совсей школой.

Поэтому легко можно представить себе наше изумление, когда мы узнали, что некоторые родители выразили директору и председателю попечительского совета школы резкий протест по этому поводу; они утверждали, что такого рода церемония является слишком «жестокой и грубой», чтобы к ней можно было привлекать маленьких детей.

Не желая омрачать радостное событие, мы постарались подавить свое раздражение и приписали эти протесты обычному невежеству, царившему, по-видимому, среди большинства членов общины.

Увы, вскоре мне довелось осознать, что в этом отношении наша община не составляет исключения.

В том году, когда Двора перешла в четвертый класс, в школе был организован ученический хор. Энтузиазм отобранных туда детей был столь велик, что с лихвой перекрывал совершенно неизбежный недостаток таланта.

С помощью молодого одаренного руководителя хор быстро освоил обширный репертуар еврейских песен. Его выступления на школьных празднествах и других общинных мероприятиях вызывали умиленные улыбки и порой даже слезы у слушателей. Вскоре хор сделался предметом гордости всей общины. Его выступления пробуждали в евреях куда большее ощущение единства и причастности, чем любые выступления, проповеди, газетные статьи или заседания общинных комитетов.

Будучи активной участницей хора. Двора с нетерпением ждала каждой репетиции и каждого выступления, а я, гордясь своей дочерью, не менее горячо ее в этом поддерживал. Еще когда хор создавался, я проконсультировался у местных раввинов по вопросу о том, допустимо ли совместное пение мальчиков и девочек. Ответы несколько отличались друг от друга, но большинство авторитетов считало, что обсуждаемые в Талмуде проблемы, связанные с «женским голосом» (коль иша), возникают только после того, как его обладательница достигает возраста бат-мицвы, то есть двенадцати лет. Некоторые раввины вообще высказались в том смысле, что девочкам запрещено петь только светские песни; пока они исполняют исключительно религиозные песнопения, никаких возражений против их участия в хоре быть не может.

Тем временем наш хор получал все больше и больше приглашений, и руководителю пришлось даже напечатать что-то вроде расписания концертов. Когда Двора принесла это расписание домой, я обнаружил, что некоторые концерты назначены на время сфиры —семинедельного периода между праздниками Песах и Шавуот, который вошел в еврейский календарь как период «ограниченного траура». Еврейские источники называют несколько причин, по которым период сфирыдолжен быть для всего еврейского народа периодом молитв и размышлений, наполненных печалью и раскаянием. Одна из причин состоит, в частности, в том, что некогда в этот короткий промежуток времени эпидемия унесла сразу десятки тысяч учеников и последователей рабби Акивы, которые так и не научились у него относиться друг к другу с надлежащим уважением.

В более поздние времена на тот же период года пришлись другие трагедии, обрушившиеся на еврейский народ и всякий раз напоминавшие о бренности нашего существования и его подвластности воле Всевышнего.

Все эти древние события породили целый ряд траурных обычаев, связанных со сфирой, —например, запрет подстригать волосы, праздновать свадьбы, а также – в данном случае это меня и смутило – посещать музыкальные представления, в которых участвуют артисты (однако в это время разрешается слушать музыкальные записи).

Поскольку мне было известно, что эти обычаи, давно и повсеместно соблюдавшиеся, уже приобрели статус законов, я не понимал, как мог руководитель хора, религиозный еврей, назначить выступления хора, да еще в сопровождении рояля, именно на эти недели.

Я обратился к нему – верующему еврею, талант которого я высоко ценил – с просьбой разъяснить мне свой взгляд на эту проблему. Он ответил, что раввин, к которому он всегда обращается в спорных случаях, и «чье мнение его обязывает», считает, что концерты, посвященные исключительно религиозной музыке, можно проводить и в период сфиры. Незнакомое выражение меня удивило.

«Что это значит – раввин, “чье мнение вас обязывает”?» – спросил я.

«Есть один раввин, с которым у меня особенно близкие отношения», – ответил он.

Оказалось, что он познакомился с этим раввином еще во время обучения в ешиве, и с тех пор всякий раз, когда сталкивается с каким-нибудь сложным религиозным вопросом, обращается к нему за консультацией. Он считал его своим реббеи всегда исполняет его советы.

Этот разговор внезапно заставил меня осознать, что у меня, в сущности, никогда не было близкого человека, к которому я мог бы в любой момент обратиться за советом. Я уже не испытывал того доверия и почтения к местным раввинам, которое питал к ним раньше, и не мог считать их советы достаточно авторитетными, чтобы безоговорочно к ним прислушиваться.

С другой стороны, я все более осознавал, что еврейский закон вовсе не такой черно-белый, как мне раньше казалось. По справедливому замечанию рабби Фрида, в нем много неоднозначных, не поддающихся простому анализу, областей и нюансов. Не имея за плечами настоящего еврейского образования, я пытался плыть в галахическомморе на свой собственный страх и риск, без надежной карты и без собственного реббе, который был бы для меня одновременно штурманом, компасом и секстантом. В своем невежестве я иногда не мог даже обнаружить спасительный берег.

Порывшись в памяти, я вспомнил, что однажды, будучи в Балтиморе, познакомился с рабби Моше Хейнеманом, раввином синагоги «Агудат Исраэль», который произвел на меня тогда исключительно глубокое впечатление. Я вспомнил также, что он дает консультации по галахическимвопросам не только членам своей общины, но и посторонним лицам, которые звонят ему из других городов.

Мы с Барбарой тут же решили, что я позвоню рабби Хей-неману и выясню его мнение касательно хора и сфиры.

Выслушав меня, рабби Хейнеман сразу же попросил разъяснений. Он, в частности, хотел узнать, чем чреват для Дворы отказ от участия в этих концертах.

Сославшись на разговор с руководителем хора, я ответил, что в таком случае ей не разрешат вернуться в коллектив, дисциплину и сплоченность которого она нарушила и, возможно, будет нарушать и впредь.

Взвесив все обстоятельства, рабби Хейнеман высказался в том духе, что, хотя он лично считает не вполне уместным проведение концертов во время сфиры, мне не следует предпринимать решительные действия, которые могли бы отделить Двору от школьного коллектива и тем самым затруднить ее жизнь в классе и саму учебу.

С тех пор я стал регулярно названивать рабби Хейнеману, консультируясь с ним по тем или иным неясным вопросам – благо, такие вопросы возникали у меня непрерывно. Был, например, случай, когда Двору пригласили на день рождения к одной из ее соучениц, которая собирались отметить его в не-кашернойкондитерской.

Рабби Хейнеман разрешил наши сомнения, посоветовав Дворе принять приглашение, но воздержаться от еды в кондитерской.

«В крайнем случае, – сказал он, – пусть она возьмет с собой что-нибудь кошерноеиз дома, чтобы не чувствовать себя белой вороной в кругу подруг.»

Эти становившиеся все более частыми контакты с рабби Хейнеманом оказали на меня благотворное влияние – я стал менее агрессивным и не столь нетерпимым в отношениях с окружающими.

Тем не менее в политике местного еврейского «истеблиш-мента» оставалось еще немало такого, что продолжало меня раздражать или огорчать. А поскольку в ту пору главным местом, где я мог излить свои чувства, была для меня моя еженедельная колонка в местной еврейской газете, то недостатка в темах для своих публикаций я никогда не испытывал.


Глава 6. Статья про брак с неевреем

ОТНОШЕНИЕ НАШЕЙ ОБЩИНЫ к тем или иным вопросам еврейской жизни нередко ставило меня в тупик, и я привык вести свои маленькие войны. Тем не менее, я оказался совершенно неподготовленным к той буре негодования, которую вызвала одна из моих еженедельных статей.

Дело в том, что я опубликовал в нашей газете статью, в которой призвал верующих отказаться от участия в свадебных церемониях, если один из вступающих в брак является неевреем.

Должен признаться – я даже смягчил этот призыв оговоркой, что запрет не может распространяться на те случаи, когда в брак вступают близкие родственники или же нееврейский партнер прошел гиюрхоть у какого-нибудь раввина.

Одновременно я предложил общине воздержаться от назначения на любые должности в еврейских организациях неевреев или людей, которые состоят в браке с неевреями. Я аргументировал свой призыв тем, что в силу общественного характера как свадебных церемоний, так и должностных назначений, участие представителей еврейского «истеблишмента» в таких свадьбах или его согласие на такие назначения часто равносильно молчаливому поощрению смешанных браков.

Честно говоря, я не потрудился ознакомиться с галахическимиисточниками, чтобы выяснить, насколько правильны мои рассуждения. Не проконсультировался я и с рабби Хейнеманом. Я просто выразил в своей статье то, что мне подсказывало мое сердце. Мне казалось, что другие, такие же как я, религиозные евреи, думают точно так же. Признаюсь – я не могу припомнить другого случая, когда бы я так серьезно ошибся.

Мой телефон звонил, не переставая. Я получил свыше сотни писем с выражением самого резкого негодования, порой даже откровенной ненависти. За кулисами предпринимались попытки выжить меня из университета.

В своей очевидной наивности я проморгал то простое обстоятельство, что критериям и требованиям, изложенным в моей статье, не отвечала гораздо большая часть нашей общины, чем я мог предположить (в том числе одна важная дама, председательствовавшая в некой женской организации, и один столь же важный джентльмен, возглавлявший влиятельное еврейское агентство).

По существу, сам того не желая, я атаковал большинство членов самой крупной в городе реформистской общины.

В ОДИН ИЗ ВЕЧЕРОВ, совершенно взбешенный этим потоком нападок, я яростно сорвал со стены телефон, чтобы прекратить поток звонков. Барбара сочувственно посмотрела на меня. Она прекрасно понимала, в каком состоянии я нахожусь.

«Ну как, ты еще держишься?» – спросила она. «Пока еще держусь, – ответил я. – Но признаюсь откровенно, такого я не ожидал. Должно быть, я задел их за живое!»

«Знаешь, я полностью согласна со всем, что ты написал, – сказала Барбара. – Но мне кажется, что все эти нападки и столкновения не идут нам на пользу. Временами ты мне представляешься этаким еврейским Дон-Кихотом, только тот воевал с ветряными мельницами, а ты сражаешься с ассимилированными евреями. Не лучше ли нам заняться нашими собственными делами вместо того, чтобы пытаться перевоспитать всю еврейскую общину?»

Барбара была настолько же права в отношении наших собственных дел, насколько я ошибался в оценке настроений еврейской общины. Я вдруг понял, что мы потратили многие годы, стремясь достигнуть неведомых горизонтов, в то время как нам следовало бы гораздо серьезнее заняться самими собой, ступить на путь очищения и совершенствования.

Да, пришло время пересмотреть многие наши привычки и взгляды.

С этого момента я начал постепенно и совершенно сознательно сокращать свое участие в общественных делах. А когда подошел срок моего очередного полугодичного академического отпуска, я немедленно подал соответствующее заявление.

Попутешествовав по чужим странам, пожив в самых разных местах, мы решили, что пора уже отправиться «домой», – по-настоящему домой, в то единственное место, где мы сможем жить полной еврейской жизнью. В тот же день мы заказали билеты на ближайший авиарейс, направлявшийся в Эрец Исраэль.


Часть 5. УТРО

Поутру пойдем в виноградники...

Песнь песней, 7:13


Глава 1. Иерусалимский квартал Шмуэль а-Нави. Ешива Ор Самеах

Я СНЯЛ КВАРТИРУ в иерусалимском квартале Маалот Дафна, недалеко от ешивы «Ор Самеах», в которой намерен был провести все шесть месяцев моего отпуска. Квартира была очень простая, даже немного запущенная, обставленная старой мебелью, находившейся на различных стадиях разрушения. С небольшого внешнего балкона (на иврите – мирпесет), открывался вид на обширное открытое пространство – отчасти автостоянку, отчасти просто пустырь.

Этот пустырь обрывался у квартала, состоявшего из многоквартирных жилых домов. Квартал назывался Шмуэль а-Нави(«Пророк Шмуэль»), и в нем жили очень небогатые иерусалимцы. По нему еще недавно проходила граница между Израилем и его недружественным арабским соседом, Иорданией.

В квартире было две спальни – одна для Дворы, Дова Хаима и Давида, и другая – для нас с Барбарой. В кухне, оборудованной крохотной газовой плитой и допотопным холодильником, по стенам тянулись узкие, потрескавшиеся и покрытые пятнами каменные полки; имелось в ней и небольшое окно, из которого открывался более чем впечатляющий вид на громадный металлический бак для мусора, стоявший прямо посреди двора.

Но несмотря на все свое убожество, впрочем, относительное, и само жилье, и окружающая обстановка казались нам, пребывавшим в восторженном и возбужденном состоянии, совершенно идиллическими. Чего стоило уже то, что каждое утро в наши окна врывался яркий солнечный свет, который немедленно заливал все окружающее пространство сверкающим, пламенным блеском Йерушалаима.

Буквально на следующий день после приезда я быстрым шагом отправился в ешиву «Ор Самеах». Идти было недалеко – ешиванаходилась всего лишь в нескольких кварталах от нашего дома, вдобавок всю дорогу мысли мои были заняты непростой аналогией между мною, профессором Аланом Шварцбаумом, и нашим знаменитым мудрецом рабби Акивой. Как и этот великий мудрец и руководитель, я тоже впервые в жизни собрался изучать Тору и поступить в ешиву, уже переступив порог сорокалетия. Будущее волновало и страшило меня одновременно.

РАББИ ЙИРМИЯГУ АБРАМОВ, ответственный за прием новичков, побеседовал со мной и почти сразу же предложил мне список курсов, которые, по его мнению, соответствовали уровню моего еврейского образования. Мы составили расписание занятий, которое позволило бы мне как можно эффективнее использовать мой недолгий отпуск, после чего я с головой окунулся в учебу.

Примечание автора: в этой части книги я буду называть подлинные имена раввинов, учителей и других встреченных мною в Израиле людей, поскольку я обязан им своим религиозным образованием и испытываю по отношению к ним самую глубокую и сердечную благодарность.

Мой день начинался теперь с утренней молитвы, после которой я отправлялся в класс, где изучались законы тшувы(покаяния). Вел занятия рабби Авигдор Бончек, по «светской» профессии – практикующий психолог. Он изо дня в день знакомил нас с проницательными суждениями Маймонида относительно тшувы, которые показались мне не только необычайно интересными, но и весьма актуальными.

После короткого перерыва мы приступали к занятиям по Гемаре, во время которых под руководством рабби Эли Мерла изучали трактат Талмуда Сангедрин, а после обеда я отправлялся в классы по Мишнеи Хумашу(Пятикнижию).

По вечерам я вместе со своим хеврута —студентом старшего курса, прикрепленным ко мне в качестве «репетитора», – повторял материал, пройденный на уроке Гемары, а в 10 вечера отправлялся на одну из многочисленных ежедневных лекций, касавшихся весьма широкого спектра вопросов. Меня особенно интересовали комментарии рабби Мордехая Перл-мана к парашат а-шавуа —недельной главе Торы – и обсуждение философских проблем на семинарах рабби Давида Готтлиба.

Каждый из уроков, в которых я принимал участие, был по-своему увлекателен, но самыми интересными для меня оказались занятия Гемарой. Ни во время учебы в университете, ни в своей научной работе я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Мое прежнее знакомство с иудаизмом можно было, в сущности, сравнить с плаванием без компаса и карты в неведомых водах. И вот, стоило мне в первый раз открыть том Гемары, как я ощутил, что пускаюсь в плавание совершенно иного рода – отправляюсь во вполне целенаправленную экспедицию, на поиск давно спрятанных сокровищ.

Вдобавок, поскольку мои занятия стоили мне огромных интеллектуальных и душевных усилий, благодаря им я переставал быть простым пассажиром и становился равноправным, может быть, даже полезным членом большого дружного экипажа.

Пунктом отправления для нас была Мишна. Сжатым и точным языком она излагала систему принципов, которую на гуманитарном университетском жаргоне можно было бы назвать «характеристикой исходного состояния».

Детально разработанная и точнейшим образом оформленная, она была нашим главным судовым документом. На совершенно особом языке, непохожем на язык других священных еврейских текстов, она указывала нам маршрут к далекому кладу, главные вехи и ориентиры предстоящего пути. Потом начиналось собственно путешествие.

Следуя указаниям Мишны, мы углублялись в какой-нибудь определенный пролив и вскоре обнаруживали, что другие кладоискатели уже прошли здесь до нас и описали свои открытия в особой лоции под названием барайта. Тогда мы возвращались обратно и начинали двигаться в другом направлении, время от времени сверяясь с картой Мишны, чтобы не забраться слишком уж далеко.

Ориентиром или вехой могло служить что угодно: необычная фраза, нестандартный грамматический оборот, даже правописание – все шло в дело. По ходу плавания мы заходили в многочисленные порты, к нам на борт поднимались необычайно интересные и яркие попутчики, в том числе – величайшие мудрецы древности.

Не раз и не два я ощущал себя безнадежно запутавшимся на этом долгом пути. К счастью, к моим услугам было несколько превосходных навигационных карт, прежде всего те из них, которые были составлены такими знатоками моря, как Рашии Баалей а-Тосафот.

Со временем я понял, что, хотя наше плавание и имело конечную цель, обычно – какой-то юридический вывод или галахическоепредписание, но его главной целью было оно само, скрытый в любом путешествии познавательный потенциал, а не пункт назначения. Столь желанные богатства не были зарыты в какой-нибудь пещере или на дне океана – мы собирали их по пути.

Глубокое проникновение в суть вопроса, неустанная погоня за строгой логичностью, изощренные талмудические дискуссии – все эти приобретения, усваиваемые нами в ходе долгого плавания, постепенно становились частью нас самих, слагались в некий особый, целостный образ жизни, основанный на принципах Торы.

Гемараоказалась величайшим интеллектуальным вызовом из всех, с какими я сталкивался в своей жизни. В сравнении с величественными волнами ненасытного талмудического океана мои прежние научные занятия, магистерская и докторская диссертации представлялись теперь всего лишь рябью на воде. Я впервые ощутил структурную монолитность еврейского знания: чтобы правильно понять один какой-либо вопрос, необходимо было познакомиться со всем огромным зданием Торы. Поэтому здесь нет ни начал, ни концов.

Обсуждение любого частного вопроса здесь всегда напоминает движение по извилистому лабиринту через всю пирамиду Торы; нить рассуждений протягивается между вехами, которыми служат то пасук(стих) из Пятикнижия, то фраза из Пророков, то отрывок из Псалмов, то ссылка на Притчицаря Соломона.

Чем больше (и дольше) ты ищешь, тем больше находишь; чем больше находишь, тем сильнее становится желание двигаться дальше.

Все эти месяцы изучение Торы заполняло мои дни, вечера и ночи напролет; в своей жажде знаний я был совершенно ненасытен. Занятия в ешиведавали мне богатейшую духовную пищу, которая не шла ни в какое сравнение с чем-либо, изведанным мною прежде. Я ни с чем не мог сравнить и принятый в ешивеспособ занятий – систему хеврутот, учебных пар, которая до сих пор не перестает меня восхищать.

Наш учебный зал, бейт мидраш, совершенно не походил на чинную университетскую аудиторию.

Разбившись на пары и не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг, студенты увлеченно обсуждают друг с другом пройденный сегодня утром материал, пытаясь разобраться в сложном и запутанном лабиринте идей и галахическихпринципов, который возникает на каждой странице Гемары. Зачастую напарники тут же, на месте, вступают в ожесточенные споры между собой, причем каждый яростно настаивает на правильности своей интерпретации и пытается найти неувязки и противоречия в трактовке другого.

Постороннему наблюдателю эта словесная перепалка могла бы показаться шумной и чересчур запальчивой, но, в действительности, ее участники испытывают друг к другу чувство глубокого уважения и признательности, которое почти всегда перерастает потом в долгую тесную дружбу. Подобно двум клинкам, которые бьются в ходе поединка друг об друга, умы этих «соратников по учебе» постоянно оттачиваются в таких схватках над Гемарой.

Система хеврутотработает лучше всего, когда партнеры соответствуют друг другу по темпераменту и интеллекту. В идеале, их сильные и слабые места должны дополнять друг друга. Самая подходящая аналогия для хевруты —брак; раввины, подбирающие напарников, играют здесь роль своего рода «сватов». Однако, как и во всяком браке, идеальных «партнеров по учебе» не существует, и каждый член хеврутыдолжен привыкнуть к недостаткам своего коллеги.

Эта система, частью которой является признание своей прямой ответственности за успех партнера, кажется мне необычайно плодотворной. Она резко контрастирует с той яростной конкуренцией и эгоистическим «ячеством», которые так характерны для нынешнего секулярного общества, в том числе и для университетов.

Еще более примечательным показался мне тот факт, что студенты приходили в класс (и посвящали долгие часы внеклассным занятиям) совершенно добровольно, без всяких внешних стимулов в виде системы поощрений и наказаний:

ешиване признавала никаких оценок, экзаменов, дипломов или наград.

Студенты учились, потому что они сами этого хотели, потому что изучаемый материал близко их касался, казался им глубоко волнующим и осмысленным, наконец, потому, что все они считали учебу своим религиозным долгом и привилегией.

Ничто не заставляло их учиться – ни конъюнктурные соображения, ни давление со стороны родителей. Напротив, – ближе познакомившись со своими «одноклассниками», я узнал, что многим из них родители пытались запретить поступать в ешиву.

СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ СТУДЕНТОВ составлял двадцать два года. В свои сорок два я был одним из немногих «стариков» в ешиве, и потому ко мне довольно часто обращались за советом и консультацией. Постоянной темой таких разговоров были возражения родителей против избранного их детьми образа жизни. Зачастую этот родительский протест принимал форму неприкрытого давления – родители пытались заставить своих сыновей покинуть ешивуи поступить в один из зарубежных колледжей или университетов, чтобы приобрести профессию и заодно получить светское образование.

Мне трудно было дать однозначный совет или предложить какую-либо общую формулу поведения в такой ситуации. Тем не менее, я всегда старался подчеркнуть, что, каковы бы ни были расхождения во взглядах, следует сохранять уважение к родителям и попытаться понять их точку зрения.

Когда сыновья так резко и внезапно меняют свой образ жизни, всю прежнюю систему убеждений и ценностей, род занятий и даже внешний вид, да к тому же еще начинают вести себя необычным образом, радикально отличающимся от более или менее принятого в обществе стиля поведения, то вполне естественно, что их отцы и матери воспринимают этот резкий перелом как скрытое порицание, как отрицание того воспитания, которое они старались дать детям. Родительские чувства при этом неизбежно оказываются задетыми. А если еще добавить к этому пропасть в тысячи миль, отделяющую родителей в США от их сыновей в Израиле, то легко понять всю меру родительской озабоченности и тревоги.

Про себя я считал, что чересчур торопливое, чуть ли не мгновенное превращение вчерашнего хиппи, беззаботно перепрыгивавшего из страны в страну, в одетого в черное бахур ешивасо свисающими поверх одежды (напоказ!) цицит, нередко происходило слишком внезапно и импульсивно, так что трансформация внешнего облика зачастую обгоняла совершавшееся гораздо медленнее внутреннее перерождение, и подгонка естественных стереотипов к новому образу жизни происходила, что называется, на ходу. Разительное изменение облика сыновей в результате такого внезапного скачка порой ошарашивало родителей, и даже пассивное усвоение новой реальности требовало от них весьма значительных усилий.

Эти мои размышления, относившиеся к студентам из западных стран, были совершенно неприменимы к студентам-израильтянам. Я с изумлением наблюдал, с какой естественностью происходит это решительное преображение, почти перерождение, у коренных уроженцев Израиля. Выросшие в атмосфере, естественной частью которой всегда были уникальная еврейская история, язык иврит и элементы религиозного образа жизни, а также глубочайшее осознание особой ценности и специфичности Земли Израиля, и в то же время ощущавшие невозможность активного и осмысленного участия в окружающей жизни, эти молодые секулярные израильтяне напоминали сухой хворост, готовый вспыхнуть от первой искры. В тот момент, когда в их душах загоралась искра Торы, они буквально превращались в пылающий факел. Каждый, кто видел, с какой страстью и рвением они приступают к учебе или молитве, не мог не проникнуться их энтузиазмом.

Трудно было сказать, каким образом этим молодым людям удастся впоследствии совместить учебу в ешивесо светским образованием и профессиональной карьерой. По собственному многолетнему университетскому опыту я знал, что кампус никак нельзя назвать самым подходящим местом для формирования молодых душ.

Разумеется, колледжи и университеты дают своим студентам и преподавателям возможность знакомиться с различными идеями и обмениваться ими, изучать физический и духовный мир, осваивать и развивать различные направления науки, искусства, музыки и литературы, общаться с крупными учеными и наблюдать их в процессе работы; но увы – эти замечательные возможности предоставляются всем желающим в атмосфере вопиющего, необычайно легкомысленного подхода к моральным вопросам и пренебрежительного отношения к проблеме интеллектуальной, духовной и воспитательной ответственности.

Молодые, впечатлительные люди, впервые в жизни освободившиеся из-под родительской опеки, попадают в университетах в мир облегченных норм поведения, легко допускающих сексуальную распущенность и экспериментирование с наркотиками. Они сталкиваются с ошарашивающим разнообразием молодежных субкультур, с которыми не были знакомы прежде. По своему духу эта обстановка прямо противоположна духу Торы и несовместима с ней. Мне повезло – меня она в свое время практически не задела, и, завершая свою студенческую биографию, я был преисполнен чувством глубокого уважения к людям, поделившимся со мной знаниями, привившим мне гуманность и тягу к научному поиску, но очень многие оказались гораздо менее защищенными.

Оглядываясь на свое прошлое с высоты моего сегодняшнего опыта, я вижу в нем много скрытых ловушек, – но можно ли заключить из этого, что следует вообще отказаться от высшего образования?

Чем больше я размышлял, тем яснее мне становилось, что между светским и религиозным миром, тем более – светским и религиозным образованием, нет никакой непроходимой грани. Корпускулярная структура материального мира, сложнейший символизм лингвистических систем, головоломные ритмы баховских фуг, законы приливов и тайны земного ядра, маршруты птичьих миграций – все это демонстрирует прежде всего безграничную, недосягаемую мудрость Всевышнего. В сущности, светские занятия должны были бы стать окном в небесный мир, в мир Торы.

Нет, не в отказе от изучения светских наук, думалось мне, состоит решение вопроса, а в том, чтобы прежде всего укорениться в мире Торы и усвоить ее особый взгляд на окружающий мир. Мой собственный путь: сначала светские занятия, а потом, годы спустя, приход в ешиву —был чрезвычайно опасен. Сколько моих друзей и соучеников так и не нашли правильную дорогу! Сколько их, не добившихся особого успеха ни в одной области и не испытавших особых разочарований, воспринимают весь мир как радиоприемник, который можно включить, послушать и выключить! Маловероятно, что такие люди со временем найдут дорогу в ешиву.

Кроме того, ежедневно «грызя гранит Гемары», я осознал, как трудно начинать серьезно заниматься в моем возрасте. Увы, рабби Акива был единственным в своем роде. Только настоящие гении, – а их всегда считанные единицы – начав так поздно, могут стать со временем настоящими знатоками Торы, учителями поколения. А может быть, вообще только он один…

В то же время меня не на шутку встревожило то незаслуженно пренебрежительное, искаженное представление о светских науках, которое, как мне показалось, широко распространено среди представителей еврейского религиозного мира.

Как раз в то время, когда я начал заниматься в ешиве, в Иерусалиме бушевали страсти вокруг археологических раскопок в Старом городе, которые, по мнению многих раввинов, могли потревожить древние еврейские захоронения. В связи с этим в ешивуприбыл известный религиозный оратор и прочитал нам лекцию на жгучую тему.

Он говорил о еврейском взгляде на погребение, который базируется прежде всего на глубоком убеждении в святости человеческой жизни. Человека можно сравнить со свитком Торы – поврежденный, он больше не может служить святой цели, но, тем не менее, продолжает оставаться предметом почитания в силу той возвышенной роли, которую играл когда-то.

Поскольку человек создан по образу и подобию Всевышнего, человеческое тело – не просто пустая оболочка, груда костей или источник анатомических сведений; его надлежит почитать и после смерти, ибо некогда оно было вместилищем человеческой души, которую вдохнул в него Всевышний. Вот почему извлечение трупов из могил, если оно не оправдано какими-то особыми, совершенно исключительными обстоятельствами, – это надругательство над покойниками.

Я понимал всю мудрость этого подхода, а мои многочисленные странствия научили меня, что отношение общества к своим мертвецам обычно довольно верно отражает его отношение к живым людям. Но по мере того, как оратор продолжал свою речь, он все чаще и яростнее нападал на антропологию вообще, изображая ее как лжеучение, диаметрально противоположное учению Торы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю