Текст книги "Осада, или Шахматы со смертью"
Автор книги: Артуро Перес-Реверте
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
– Да, но как это сделать?
– Ну я-то почем знаю… – слышится во тьме смех. – Это, наверно, надо французов спрашивать…
7
Ite, missa est. Восьмичасовая служба в соборе Святого Франциска окончена. Прихожан в это время немного: несколько мужчин сидят на скамьях или стоят в боковых притворах, да десятка два женщин в центральном нефе преклонили колени на подушечках или на расстеленных мантильях. Как только смолкают слова благословения, Лолита Пальма закрывает требник, крестится, идет к дверям, опускает пальцы в чашу со святой водой у стены, увешанной жестяными и восковыми «обетами», и, еще раз осенив себя крестным знамением, покидает церковь. Обычно она не ходит к заутрене, но сегодня – день рождения отца, а тот, человек набожный, хоть и не чрезмерно, всегда перед началом дневных трудов слушал мессу. Лолита знает: Томас Пальма был бы рад узнать, что дочь – здесь, что помнит о дне его рождения. В меру разума и сил она исполняет все, что привито ей католическим воспитанием: время от времени стоит обедню, причащается, получив отпущение грехов на исповеди у старого патера, друга их семьи, – он не задает нескромных вопросов и епитимьи накладывает легкие. Но не более того. Лолита Пальма, у которой с детства, как у и других барышень из хороших кадисских семей, круг чтения был весьма широк и разнообразен – вот они, новые веяния в воспитании девиц, – приобрела вполне либеральные воззрения на мир, дела и жизнь. И, прекрасно совмещая их с соблюдением – пусть формальным, но вполне искренним – церковных обрядов, умеет вместе с тем не впадать в крайности и сторониться исступленных святош, которых так много среди тех, кто принадлежит к ее полу и живет с нею в одно время.
Площадь полна народу. Солнце пока невысоко, и летний воздух еще прохладен. Несколько беженцев – постояльцев соседней гостиницы «Париж», недавно перекрещенной в «Патрик», [32]32
Patria (исп.) – родина, отечество.
[Закрыть]– завтракают за вынесенными на улицу столиками, поглядывая на прохожих. Лавочники и приказчики отпирают двери, убирают с витрин деревянные щиты. Женщины, став на колени, трут мостовую перед домами, сбрызгивают ее водой, другие поливают цвета на балконах. Спустив мантилью на плечи – волосы у Лолиты сегодня собраны в тугой узел на затылке и сколоты черепаховым гребнем, – она прячет молитвенник в черную атласную сумочку, выпускает из руки веер, шнурком привязанный к ее правому запястью, и шагает к книжным лавкам на перекрестке улиц Сан-Франсиско и Консуладо-Вьехо, где вынесены на тротуар ларьки и лотки с гравюрами и литографиями. Перед возвращением домой ей нужно еще дойти до площади Сан-Агустин – забрать там несколько заказанных книг и иностранные газеты. Потом, как всегда, начнется ее рабочий день.
Пепе Лобо она замечает лишь в ту самую минуту, когда, выйдя из дверей лавки со свертком под мышкой, он оказывается прямо перед ней. На нем всегдашняя темно-синяя куртка с золотыми пуговицами, полотняные брюки навыпуск, башмаки с пряжками. Увидев ее, капитан застывает как вкопанный. Потом, сняв флотскую шляпу-двууголку, говорит:
– Сеньора…
– А-а, капитан… Доброе утро, – несколько растерявшись, отвечает Лолита.
Она не ожидала этой встречи. Да и он, судя по всему, тоже. И стоит с непокрытой головой, не зная – надеть шляпу или нет, идти своей дорогой или же приличий ради обменяться парой ничего не значащих фраз с хозяйкой. А та и сама – в легком замешательстве.
– Гуляли?
– На мессе была.
– А-а…
Он смотрит удивленно, словно бы ожидал другого ответа. Надеюсь, не запишет меня в пустосвятки, думает Лолита. И в следующий же миг досадует на себя за эту мимолетно мелькнувшую мысль. Да мне-то что до этого, кем хочет, тем пусть и считает…
– Часто захаживаете в книжные? – в ответ осведомляется она.
Капитан словно бы не замечает насмешливой подоплеки этих слов. Оборачивается на дверь лавки, откуда только что вышел. Потом показывает на сверток у себя под мышкой. На бронзово-загорелом лице вспыхивает полоска белоснежных зубов – улыбкой Пепе Лобо показывает, что это, мол, так, пустяки.
– Нет, не часто, – отвечает он с подкупающей искренностью. – Это, можно сказать, по службе… «Naval Gazetteer», [33]33
Имеется в виду «Морской географический справочник» Джона Молэма, впервые изданный в Лондоне в 1795–1796 гг.
[Закрыть]в двух томах. Один английский капитан умер от ожогов, имущество его пошло с молотка. Я узнал, что кое-что из книг оказалось здесь.
Лолита кивает. Такие аукционы нередко проводятся неподалеку от Пуэрта-де-Мар, когда корабли возвращаются из долгих и трудных рейсов. На голой земле, на расстеленной парусине выкладываются скудные остатки чьих-то жизней, вроде тех, что выбрасывает на берег после кораблекрушения, – обломок кости из китового хвоста, кое-какая одежда, карманные часы, наваха с почерневшей роговой рукоятью, высокая оловянная кружка с крышкой, на которой выгравированы инициалы владельца, женский портрет-миниатюра, иногда – какие-то книги. В моряцкий сундучок много не влезет.
– Печально, – говорит Лолита.
– Для британца – весьма. – Лобо похлопывает по свертку. – А для меня – настоящая удача. Такую книгу полезно иметь на борту…
На последнем слове он осекается, как будто не может решить – оборвать разговор здесь или все же продолжить еще немного. Словно ищет золотую середину между вежливостью и уместностью. Сомневается и Лолита. Но ситуация начинает чем-то забавлять ее.
– Прошу вас, капитан, наденьте шляпу.
Тот, еще немного поколебавшись, покрывает голову. Сюртук на нем – прежний, потертый, однако сорочка – свежая, новая, тонкого батиста, и белый галстучек повязан по-американски, с торчащими в стороны концами. Лолита улыбается про себя. Чем-то ее умиляет его смущение. Эта чисто мужская неловкость, даже некоторая мешковатость, странно сочетающаяся со спокойным взглядом, живо занимает ее. Ни с того ни с сего, думает она. Да нет, как раз понятно, приходит следующая мысль. Человек его профессии и образа жизни, привыкший к женщинам несколько другого пошиба. Едва ли он имеет навык общения с нашей сестрой как с хозяйкой или старшим партнером. С тем, кто может нанять его, а может – и уволить.
– А вы знаете английский?
– Объясняюсь кое-как.
– На Гибралтаре выучили?
Это вырывается у Лолиты как-то само собой. Бездумно и неосознанно. А зачем, спрашивает она себя, я это сказала? Пепе Лобо смотрит на нее в задумчивости. Зеленые глаза, так похожие на кошачьи, теперь не опускаются под ее взглядом. Он настороже. Недоверчив, как истинный кот.
– Да нет, я и раньше знал. Более или менее. Но правда ваша – на Гибралтаре усовершенствовался…
– Понимаю.
Они все еще смотрят друг другу в глаза, молча и изучающе. Что касается Лолиты, она изучает скорей себя, нежели стоящего перед ней человека. Ее занимает своеобразная смесь собственных ощущений – несколько опасливое любопытство, одновременно и благосклонное, и досадливое. Когда в последний раз она разговаривала с корсаром, тон был совсем иным. Более чем деловой, но, впрочем, могло ли быть иначе в присутствии третьих лиц? Беседа происходила неделю назад у нее в рабочем кабинете. Присутствовали дон Эмилио Санчес с сыном, а речь шла о французской бригантине «Мадонна Диолет», которая после двухмесячных проволочек и благодаря деньгам, попавшим в загребущие руки судейских чиновников, была наконец со всем своим грузом кож, зерна и водки признана законной добычей, то бишь «призом». После уплаты королевской пятины Пепе Лобо получил причитающуюся команде «Кулебры» треть, а из нее, помимо 25 песо ежемесячного аванса в счет будущих трофеев, он по договору имеет право на семь долей. Он же должен распоряжаться средствами, предназначенными для семей тех кто погиб или получил тяжкое увечье во время захватов, – по две доли на каждую, не считая выплаты из общего фонда, созданного для искалеченных, вдов и сирот. Там, в кабинете Лолиты Пальмы, капитан выказал и быстроту соображения, и цепкость ума: тщательно проверил каждую цифру, не упустив ничего, что полагалось его экипажу. Прежде чем поставить свою подпись, изучил все бумаги с методической обстоятельностью, лист за листом. Лолита Пальма догадывалась, что не от недоверия к арматорам, не из опасений, что облапошат, так дотошно Пепе Лобо проверял итог – ту сумму, ради которой он и сто матросы месяцами качаются в замкнутом пространстве своей шхуны, где снаружи – ветер, волны и враги, а внутри – смрад, сырость и скученность. У капитана – крохотный отсек на корме, в каюте побольше, занавесками поделенной на три части, размещены старший помощник, боцман и писарь-баталер, а для всей прочей команды, то бишь подвахтенной смены, имеются парусиновые койки на голой, ходуном ходящей палубе, где нет никакой защиты от ветра и волн. И ежедневно надо пытать судьбу, ожидая смерти от стихии или врага, и ежеминутно быть настороже, ибо старинная морская поговорка гласит: «Одну руку себе оставь, другую королю отдай». И вот, наблюдая за корсаром, покуда тот просматривал и подписывал документы, Лолита убедилась, что хороший капитан хорош не только в море, но и на суше. Еще поняла наконец, почему отец и сын Гинеа так горячо ратовали за Пепе Лобо и почему при такой отчаянной нехватке матросов и, значит, огромном спросе на них экипаж «Кулебры» всегда укомплектован полностью. «Он из той породы людей, – уже давно сказал о нем старый дон Эмилио, – за которых все припортовое бабье готово передраться, а мужчины – отдать последнюю рубаху».
…Они продолжают стоять на улице у входа в книжную лавку. Стоят и смотрят друг на друга. Потом капитан притрагивается к шляпе, обозначая намерение отправиться своей дорогой. Лолита же с недоумением чувствует, что ей не хочется, чтобы он уходил. По крайней мере, прямо сейчас. А хочется, наоборот, чтобы это странное ощущение продлилось. Чтобы подольше не унимался этот непривычный озноб страха, или предчувствия, или слегка будоражащего любопытства.
– Вы не могли бы проводить меня? Мне нужно кое-что забрать. Книги, если говорить точно.
Эти слова звучат так уверенно и непринужденно, что она сама себе удивляется. Лолита безмятежно спокойна – по крайней мере, хочет казаться такой. Но жилки на запястьях бьются чаще и сильнее. Пум. Пум. Пум.Капитан секунду глядит на нее в легкой растерянности, потом снова улыбается. Внезапно и простодушно. Или это опять же ей так кажется? Не отводя глаз, Лолита смотрит на твердо очерченный, угловатый выгиб его нижней челюсти: рано утром капитан был, без сомнения, чисто выбрит, но сейчас щеки и подбородок уже вновь обметаны тенью проступающей щетины. Густые темно-каштановые бачки отпущены по моде низко, до углов рта. Да, Пепе Лобо никак не вписывается в разряд «утонченных мужчин». Вот уж нет. Ничего общего с капитаном Вируэсом или изысканными молодыми людьми, что фланируют по Аламеде и сидят в кофейнях. Ничего похожего. В нем есть что-то неизбывно простонародное, крестьянское, только подчеркнутое необычной прозрачностью его кошачьих глаз. Что-то первобытное и проникнутое при этом смутной подспудной угрозой. Широкая спина, крепкие руки, плотно сбитая фигура. Утонченности никакой, но мужчина, что уж тут говорить, настоящий, в полном смысле слова мужчина. И опасный к тому же. Вот оно, подходящее слово. Нетрудно представить, как на палубе шхуны, которой зарабатывает себе на жизнь, он со спутанными, взлохмаченными волосами, без бушлата, со взмокшим от пота, перепачканным селитрой лицом, в орудийном дыму выкрикивает, заглушая свист ветра в снастях, команды вперемежку с бранью. Или – как возится на смятых простынях с женщиной.
Лолита, смущенная этим нежданным оборотом своих мыслей, подыскивает какие-то слова, чтобы скрыть свою растерянность. Они идут вниз по улице Сан-Франсиско. На расстоянии в две пяди. Идут молча и не глядят друг на друга.
– Когда же опять в море?
– Через одиннадцать дней. Если Армада предоставит все, что нам нужно.
Лолита держит сумку в обеих опущенных руках. Медленно миновали поворот на улицу Балуарте. Перекресток остался позади.
– Вашим матросам грех жаловаться. Французская бригантина принесла нам недурной доход. А сейчас ждем судебного решения еще по одному трофею.
– Да… Дело только в том, что кое-кто из моих людей уже загодя продал свою долю городским торговцам. Предпочли получить денег, пусть поменьше да пораньше, чем дожидаться, пока раскачается Трибунал. Ну и разумеется, все уже спустили.
Лолита безо всякого усилия представляет себе, как именно это происходило в притонах и кабаках на узких улочках квартала Бокете. Нетрудно вообразить и как тратил свой куш капитан Лобо.
– Полагаю, для дела это даже не так уж плохо, – говорит она. – Захотят поскорее выйти в море, чтобы заработать еще.
– Кто захочет, а кто и нет… Там не очень-то сладко.
За железной вязью кованых балконных перил над головами – цветы в горшках. Кажется, там раскинулись висячие сады. У магазина игрушек несколько грязных, оборванных детишек с жадностью смотрят на вылепленные из теста фигурки людей и лошадей, на барабаны, волчки, колясочки, висящие в витрине.
– Мне совестно, капитан, что я отрываю вас от дел…
– Не беспокойтесь, мне по дороге, я иду в порт. На судно.
– У вас нет жилья в городе?
Корсар качает головой. Пока сидел на берегу, была нужна крыша над головой, рассказывает он. А сейчас – нет. Тем более что снять дом или квартиру стоит сейчас в Кадисе несусветных денег; так что при его достатках кормовой отсек на «Кулебре» ему в самый раз.
– Но теперь-то вы вполне платежеспособны.
Снова ярко-белая полоска улыбки пересекает бронзовое лицо.
– Ну да… В сущности… Однако наперед ведь никогда не узнаешь, чего ждать. От моря, да и от жизни вообще. Обе – такие твари… – Он машинально подносит палец к шляпе. – Извините за грубое слово.
– Дон Эмилио сказал, будто вы положили все свои деньги на счет.
– Положил. И он, и сын его – люди порядочные. Дают хороший процент.
– У меня к вам личный вопрос… Вы позволите?
– Ну разумеется.
– Зачем вы ходите в море?
Пепе Лобо отвечает не сразу. Можно подумать, берет время на обдумывание.
– По необходимости, сеньора. Как и почти все, кого я знаю. Ради собственного удовольствия по морям будет болтаться только дурак.
– А я, случись мне родиться мужчиной, была бы, вероятно, в их числе.
Лолита произносит эти слова, не замедляя шагов и глядя прямо перед собой. Но чувствует, что Пепе Лобо смотрит на нее пристально. Когда же она поворачивает к нему голову, замечает у него в глазах еще не погасшие искры удивления.
– Странная вы женщина, сеньора, если позволено мне будет заметить…
– Отчего ж не будет?
На углу улицы Карне, возле церкви Росарио, кучка местных жителей и прохожих горячо спорит перед наклеенной на стену афишкой. Это бюллетень Регенства о ходе боевых действий – о поражении генерала Блейка в графстве Ньебла, о сдаче французам Таррагоны. Рядом с официальным бюллетенем висит другой – анонимный, где очень хлестко и язвительно объясняется: каталанский город капитулировал потому, что английский генерал Грэм вовремя не пришел на выручку гарнизону. Если не считать Кадиса, по-прежнему неприступного в кольце своих крепостных стен и пушек, новости со всего Полуострова самые скверные: генералы не знают своего дела, дисциплина – из рук вон, британцы действуют, как им заблагорассудится, и не вдруг поймешь, где отряды повстанцев-геррильеров, где – разбойничьи банды. От поражения к поражению, как острит злоязычный кузен Тоньо, и – к окончательной победе! Все как-то шиворот-навыворот…
– Капитан, а известно ли вам, что репутация у вас – так себе? Я имею в виду не то, насколько вы сведущи в морском деле и профессии судоводителя.
Наступает продолжительное молчание. Шагов двадцать, до самой площади Сан-Агустин проходят они, не произнося ни слова. Лолита спрашивает себя, ради чего и какого черта решилась вдруг ляпнуть такое. И по какому праву. Не узнаю, думает она, эту дуру, что вздумала говорить моими устами. С чего бы дерзить так бессовестно человеку, который не сделал мне ничего дурного… я и видела-то его несколько раз в жизни. Несколько минут спустя, у самой книжкой лавки Сальседо, она резко останавливается. Смотрит Пепе Лобо прямо в глаза, в упор. Решительно и уверенно.
– Кое-кто утверждает, что вы – не кабальеро.
Забавно, но ни замешательства, ни обиды ее слова не вызывают. Капитан неподвижен, сверток с «Naval Gazetteer» прижат к груди. Лицо его спокойно по-прежнему, но теперь улыбки на нем нет.
– Что ж, правильно говорят, кто бы это ни был. Я в самом деле – не кабальеро. И не тщусь им стать.
Ни бахвальства, ни вызова, ни сожаления. Сказано очень естественно. И глаза не отводит. Лолита слегка склоняет голову набок. Оценивающе.
– Такое редко услышишь. Всякий желает не стать, так прослыть истинным кабальеро.
– Ну вот видите – значит, не все.
– Какая бравада… Или тут что-то другое?
Быстрый взмах ресниц. Слово «бравада» удивило его. Может быть, он вообще не знает, что оно значит, спрашивает себя Лолита. Может быть, это никакая не бравада и не цинизм, а он и не думает притворяться? Ведет себя как привык как вел всегда, всю жизнь, столь не похожую на жизнь Лолиты Пальмы. Но вот на губах у него вновь заиграла улыбка. Мягкая и задумчивая.
– В моем положении есть свои преимущества, – говорит Пепе Лобо. – Времена теперь не те, чтоб провозглашать: «Ваш выстрел – первый». [34]34
Полулегендарный эпизод, произошедший в битве при Фонтенуа (1745), когда англичане и французы уступали друг другу право первыми открыть огонь. Это соперничество в великодушии могло объясняться прозаическими причинами: при неудачном залпе стрелявшие первыми оставались безоружны.
[Закрыть]Этим сыт не будешь. Уж лучше червивые сухари, прогорклая солонина и разведенное вино, как на корабле.
Он замолкает, озирается, охватывая взглядом двери в церковь под изваянием святого, голубей, копошащихся на мостовой, открытые книжные лавки Сальседо, а чуть поодаль – Орталя, Мургии и Наварро с выставленными на улицу лотками. Капитан созерцает все это с безразличным видом – так, словно мимо шел и смотрит со стороны.
– Было приятно поговорить с вами, сеньора.
В его словах не чувствуется злой насмешки. И это удивляет Лолиту.
– Что ж тут приятного? Уж наверно, не то, что я вам сказала. Боюсь, что…
– Дело не в том, что вы сказали.
Лолита с трудом подавляет желание развернуть веер и обмахнуться. Да не слегка, а как следует.
– Может быть…
Это произносит корсар. Но тотчас замолкает. Снова пауза, но на этот раз – недолгая.
– Я полагаю, капитан, вам пора следовать своим путем.
Пепе Лобо кивает. Рассеянно или, скорее, машинально, будто думая о чем-то постороннем.
– Да, конечно.
Потом, прикоснувшись к шляпе и пробормотав «с вашего позволения», изъявляет намерение удалиться. Лолита все же раскрывает веер. Пепе Лобо, уже собираясь сделать шаг, вдруг устремляет пристальный взгляд на верхнюю его часть, расписанную от руки. Лолита, проследив направление его взгляда, поясняет:
– Это «драконово дерево». Есть такое экзотическое растение… Не приходилось видеть?
Капитан, как будто не расслышав, стоит неподвижно, склонив голову к плечу.
– В Кадисе, – добавляет Лолита, – есть два уникальных экземпляра. Dracaena dracoназывается.
«Вы издеваетесь?» – говорят глаза капитана. Наблюдая, как меняет выражение его лицо, где растерянность борется с любопытством, Лолита получает тайное удовольствие от того, что затаскивает Пепе Лобо в мир, ему доселе неведомый.
– Один – в патио церкви Сан-Франсиско, неподалеку от моего дома… Я иногда захожу полюбоваться на него и как будто навещаю старого друга.
– И что же вы там делаете?
– Сажусь на скамейку перед ним и смотрю. И думаю.
Пепе Лобо, не сводя с нее глаз, перекладывает сверток в другую руку. Причем делает это так долго, словно одновременно вглядывается в некое таинственное явление, силясь отгадать его смысл. И Лолита с удовольствием сознает, что этот пытливый взгляд ей приятен. Она уже вновь вполне овладела собой, мысли больше не разбредаются, и язык послушен. Успокоилась. Ей хочется улыбнуться, но она сдерживается. Без улыбки все пройдет лучше.
– Вы и в растениях разбираетесь? – спрашивает он наконец.
– Да, немного. Увлекаюсь ботаникой.
– Ботаникой… – еле слышно повторяет капитан.
– Да. Ботаникой.
Кошачьи глаза с явным интересом ловят ее взгляд.
– Я как-то раз… – осторожно, словно бы с опаской, говорит он, – участвовал в ботанической экспедиции.
– Да что вы?
Капитан кивает, явно довольный тем, что на лице хозяйки проступило удивление. Мягко улыбается:
– В восемьдесят восьмом году был вторым штурманом на судне, которое везло экспедицию назад, в Испанию… Со всеми их горшками, кадками, семенами, отростками и прочим. И так забавно получается… Знаете, как назывался корабль?
Лолита с непритворной радостью хлопает в ладоши:
– Вы говорите, дело было в восемьдесят восьмом? Знаю, конечно! «Дракон»! Почти как это дерево!
– Ну вот видите… – Корсар улыбается шире. – Мир удивительно тесен.
Лолита все никак не отойдет от удивления. В самом деле… дракон и драконово дерево… бывают же такие совпадения… да, вот как в жизни-то бывает…
– Не могу поверить… Просто невероятно! Двадцать три года назад вы везли из Кальяо дона Иполито Руиса!
– Ну да. Я, по правде сказать, не помню, как звали тех сеньоров. Но вам, без сомнения, видней.
– Ну еще бы! Экспедиция в Чили и Перу была важнейшим делом: эти растения сейчас в Мадридском ботаническом саду. А у меня есть несколько книг дона Иполито и его коллеги Павона… И там упоминается название корабля!
Теперь они с новым интересом всматриваются друг в друга. Первой спохватывается Лолита.
– Необыкновенно интересно, – говорит она со своим всегдашним благожелательным спокойствием. – Вы должны рассказать мне все подробно, капитан! Доставите огромное удовольствие.
Легчайшая, еле заметная заминка. В глазах Пепе Лобо вспыхивает и тотчас гаснет огонек.
– Сейчас?
– Нет, не сейчас… – Она смягчает отказ ласковым тоном. – Как-нибудь в другой раз… Когда вернетесь из рейса.
Трое на соломенных плетеных стульях под навесом по-мужичьи основательны, кряжисты, степенны. Передавая из рук в руки кисет, сворачивают самокрутки, высекают огнивом искру. Вот задымился трут, а следом за ним – и табак. Большой стеклянный кувшин с вином четырежды пропутешествовал вокруг стола и опустел уже наполовину.
– Две тысячи дуро, – напоминает Курро Панисо. – На всех.
Фелипе Мохарра задумчиво глядит на своего соседа – такого же солевара, как и он сам. Соблазнительно, что и говорить. Они уже довольно давно обсуждают подробности дела.
– Ночи сейчас короткие, но мы успеем, – настаивает Панисо. – Подберемся без шума, вплавь, по каналу, как в тот раз мы с сыном…
– И докуда тогда доплыли?
– До Матильи. Чуть ли не к самому причалу. И видели там еще два баркаса – но подальше. Их потруднее было бы взять.
Мохарра, запрокинув голову, делает большой глоток красного вина из кувшина. Потом передает его свояку, тощему, с узловатыми, как корневища, руками Бартоло Карденасу, а тот, выпив в свой черед, – Панисо. Солнце отблескивает на неподвижной воде ближних градирен и растушевывает очертания сосен и пологие склоны Чикланы в отдалении. Хибарка Мохарры – убогое жилище о двух комнатках и патио, где растут герани, вьется виноградная лоза и разбит крохотный огородик, – стоит в предместье Исла-де-Леона, как раз между ним и соседним каналом Сапорито, в самом конце длинной улицы, берущей начало от площади Трес-Крусес.
– А ну расскажи-ка еще раз, – просит Мохарра. – Поподробней.
Канонерская лодка, безропотно начинает Панисо. Футов сорок в длину. Пришвартована в канале Алькорнокаль, подле мельницы Санта-Крус. Охраняющие ее капрал и человек пять солдат по большей части дрыхнут, потому что в тех местах лягушатники ни о чем не тревожатся. Они с сыном заметили канонерку, когда ходили в разведку – проверить, продолжают ли еще брать из карьера песок под укрепления. Целый день пролежали в зарослях, изучали местность, соображали, как лучше ударить. Дело нетрудное. Потом по каналу Камарон, потом плавнями до большого канала, стараясь, чтоб не заметили с английской батареи на Сан-Педро. Потом до самого Алькорнокаля – уже потише и только вплавь. Отлив и весла помогут на обратном пути. А уж если будет ветер попутный – и говорить нечего.
– Нашим воякам это не понравится, – возражает Мохарра.
– Они-то не осмеливаются сунуться так далеко. А сунулись бы – все себе забрали бы, а нам ни гроша бы не досталось… Это большие деньги, Фелипе.
Мохарра знает – он прав. Нечем крыть. Испанские власти платят двадцать тысяч реалов серебром в награду тем, кто сумеет захватить вражескую канонерку, командирский катер или баркас с орудием. По десять тысяч – за любую вооруженную посудину помельче, по двести – за каждого неприятельского солдата или матроса, взятого в плен. И вот что еще важно: чтобы поощрить такого рода захваты, платят, можно сказать, на месте и притом наличными. Так, по крайней мере, говорят. В нынешние скудные времена, когда почти что всем морякам и едва ли не каждому, кто воюет на сухопутье, задолжали жалованье месяцев за двадцать, а на все жалобы и требования отвечают: «Нет средств», – получить две тысячи дуро вот так, звонкой монетой, да без проволочек – просто подарок судьбы. Особенно для людей малоимущих, каковы они с кумом Панисо – браконьеры и солевары с Исла-де-Леона – или свояк Бартоло Карденас, рабочий с канатной фабрики в Карраке.
– Вот заловят нас мусью, хороши тогда будем…
Панисо улыбается. Крепкий, с лысым загорелым черепом, с седыми нитями в бороде. Наваха за кушаком – некогда черным, а теперь выцветшим до степени неопределенной серизны, рубаха во многих местах штопаная и заплатанная. Парусиновые штаны до подколенок, босые ноги обросли сплошной коркой мозолей, как у Мохарры.
– За такие деньжищи я склонен рискнуть.
– И я, – подхватывает Карденас.
– Такая овчинка уж точно стоит выделки…
Все трое улыбаются. Жмурятся от удовольствия. Никто из них в жизни не видал столько денег сразу. Да и по частям тоже.
Вдалеке слышится грохот, и они смотрят за канал Сапорито, на восток, где плавни тянутся до самой Чикланы. В это время французы обычно не стреляют, но кто ж их знает?.. Как правило, по Исла-де-Леону бьют, когда где-нибудь на линии идут тяжелые бои, да и то чаще всего ночью. И потому многие предпочитают ночевать в погребах и подвалах своих домов. Но в хибарке Мохарры ни того ни другого нет, так что при обстреле спасаться бегут в церкви Кармен, Святого Франциска или в приходскую, благо у нее тоже стены толстые и сложены из камня. Но это все – если есть время. А если, как сейчас, бомбы полетели неожиданно, только и остается – обхватить детей, залечь да молиться.
Жена Мохарры – черные волосы распатланы, кожа на лице прежде времени поблекла, под грубым полотном блузы мотаются обвисшие груди – тоже услышала грохот. И появляется на пороге, вытирая руки о передник, глядит в сторону Чикланы. На лице у нее не страх, а усталое покорное смирение. Муж одним взглядом отсылает ее назад.
– Дней через пять смогли бы двинуться, – говорит Курро Панисо, понизив голос. – Выберем ночь потемнее, безлунную…
– Как бы они к тому времени не перегнали ее в другое место…
– Не перегонят. Так и будет стоять у малого причала. Она ведь нужна, чтобы запереть канал и палить по английской батарее в Сан-Педро. Дезертир, которого мы взяли на обратном пути, рассказал. Прятался в лагуне Пелона, ждал ночи – переплыть на наш берег.
– Так, говоришь, там одно орудие?
– Своими глазами видели. Здоровенная пушка. Француз сказал – не то шесть, не то восемь фунтов.
Дымят самокрутки, кувшин с вином совершает еще один круг. Трое переглядываются со значительным видом. Все понимают, о чем речь.
– Нас всего трое.
– Еще малого моего возьмем.
Малому – четырнадцать лет. Зовут так же, как отца, – Франсиско. Живой, верткий и проворный, как все равно белка из сосновых лесов. Записаться в егеря ему еще года не вышли, а потому время от времени сопровождает отца на разведку по плавням. Сейчас сидит шагах в тридцати отсюда на берегу Сапорито с удочкой в руках – думает чего-нибудь поймать. Панисо велел сидеть и не встревать, пока не позовут да не спросят. Вот так жизнью рисковать – гож, а для разговоров взрослых – мал еще. И уж тем паче для вина с табаком.
– Много шуму наделаем… – с сомнением говорит Карденас. – Как бы на обратном пути британцы не лупанули с Сан-Педро или наши – с Маседы… Еще примут за лягушатников.
– Четверо – в самый раз, – заключает Мохарра. – Нас трое да парнишка.
Панисо что-то считает, загибая пальцы.
– И выходит ровно. По пяти сотен на брата.
Карденас пытливо смотрит на Мохарру, но тот остается бесстрастен. Парнишка будет рисковать наравне со всеми, значит, и получить должен столько же, сколько и остальные. С Курро они близки не только потому, что в свойстве состоят.
Кувшин еще раз вкруговую обошел стол – и опустел. Мохарра поднимается, идет в дом, чтобы наполнить заново. Вино скверное, едкое, но уж какое есть. Все-таки греет нутро, веселит душу. У погасшего очага возится жена, Мануэла Карденас, при содействии одиннадцатилетней дочки готовит обед – незамысловатый гаспачо с зубчиком чеснока, ломтиками сухого перца, растолченного с маслом, уксусом, капелькой воды и с хлебом. Две другие девочки – восьми и пяти лет от роду – играют на полу какими-то деревянными чурбачками и мотком бечевки, а теща Мохарры – старая и совсем уже почти немощная – дремлет в плетеном кресле перед большим глиняным кувшином с водой. Старшая дочь – Мари-Пас – служит в горничных в доме Пальма, одном из первых в Кадисе. Только тем, что она посылает, да тем, что получает отец семейства в ополченской егерской роте, и сыто семейство.
– Пять тысяч реалов, – шепчет Мохарра жене.
Та все слышала. Смотрит на него молча и устало. Поблекшая кожа, морщины, прежде времени залегшие вокруг глаз и в складках губ, ясней ясного говорят о тяготах жизни, об изнурительных заботах по хозяйству, о неизбывной бедности, о семи произведенных ею на свет детях, из которых трое умерли во младенчестве. И солевар, наполняя кувшин из огромной оплетенной бутыли, угадывает в глазах жены то, что она не высказывает словами. Уйдешь далеко, чуть не на край света, где французы сидят, а кто нас кормить будет, если тебя там убьют? Останешься лежать в канале, а кто нам тогда пропитание доставит? Неужто не наигрался еще со смертью, чтобы еще раз пытать судьбу?
– Пять тысяч реалов, – настойчиво повторяет он.
Женщина безучастно отводит взгляд. Что остается ей, рожденной в это время, в этой среде, в этой беспросветности, как не принимать покорно все, что ни пошлет судьба. Свояк Карденас, который знает грамоте и счету, подсчитал недавно: три тысячи двухфунтовых буханок белого хлеба, двести пятьдесят пар башмаков, триста фунтов мяса, восемьдесят – молотого кофе, две с половиной тысячи квартильо [35]35
Мера жидкости, 0,504 л.
[Закрыть]вина… Это все и много еще всякого другого сможет купить Фелипе Мохарра, если на буксире, на веслах или как угодно еще сумеет привести французскую канонерку от причала в Санта-Крус через пол-лиги каналов, через болотистые плавни и ничейную землю. Масла для лампы, еды, хворосту, чтобы эту еду готовить и чтобы дом согреть зимой, одежду для девочек, оборвавшихся хуже нищенок, крышу перекрыть, новые одеяла, чтоб было чем укрыться, когда в комнате с закопченными стенами и родители, и дети укладываются на ночь на один матрас. Чтобы хоть немножко выбиться из этой нужды, которую редко-редко удается скрасить выловленной в канале рыбой или подстреленной на берегу птицей – а и то и другое добывать стало все труднее, потому что какая теперь, к дьяволу, охота, если идет война и весь Исла-де-Леон изрезан траншеями.
