Текст книги "Хроники Мартина Хьюитта"

Автор книги: Артур Моррисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Смотри, – сказал он, – вот правая ступня, подошва треснута и такого же размера левая ступня. Этот человек в изношенной обуви всю дорогу прошел по твердому гравию вниз от истока ручья. Пойдем, Бретт, нам предстоит небольшая пешая прогулка. Судя по всему, обед твоего дядюшки нам придется пропустить.

– Может нам следует предупредить его?

– Мой добрый друг, нельзя терять время. Мы должны проследить за этим человеком, или, по крайней мере, я должен. Выбор за тобой, можешь вернуться в поместье, можешь продолжить расследование вместе со мной.

Я колебался всего мгновение, представляя как будет опечален милейший полковник, ждущий нас к обеду. Но я принял решение следовать за Мартином.

– В любом случае, – сказал я, – если наш путь будет лежать вдоль дороги, мы, вероятно, встретим кого-нибудь, идущего в направлении Рэзерби. И передать сообщение для него не составит большого труда. Но в чем ваша теория, мой друг? Я пока в полном замешательстве. Все, что сказал Хардвик, кажется не подлежащим сомнению. Мы же видели следы, доказывающие, что все трое шли к месту трагедии вместе, да и остальные обстоятельства указывали на то же самое. У кого еще здесь мог быть мотив для такого преступления? Если, конечно, это не был один из вкладчиков, обманутых покойным Снизи.

– Мотив, – сказал Хьюитт, – я полагаю, весьма необычный. Не задавай мне пока вопросов, но я думаю, что ты удивишься, узнав, что это убийство сродни тем, что происходили сотни лет назад. Пойдем, нам надо поспешить.

И мы направились дальше по тропе.

Почва тут была твердой, следы на которой не оставались, разве что по обочинам, но Хьюитт туда даже не смотрел. За поворотом тропинка вывела нас на широкую проселочную дорогу. Тут Хьюитт остановился и внимательно осмотрел землю. Ничего похожего на узнаваемый след не было видно. Вдруг Мартин резко повернул направо, и мы продолжили свою прогулку, не глядя на дорогу.

– Как ты узнал, в какую сторону нам следует идти? – спросил я.

– Разве ты не заметил? – ответил Хьюитт. – Погоди, я покажу на следующем повороте.

Через полмили дорога разветвлялась, и здесь Хьюитт нагнулся и молча указал на пару маленьких веток, поставленных крест-накрест. Самая длинная из них была направлена в левую сторону дороги. Мы взяли влево, и пошли дальше.

– Эти люди совершили ошибку, – заметил Хьюитт, – Они оставляли сообщения своему другу, не задумываясь, что враги тоже могут их прочитать.

Мы поспешили вперед, не говоря больше ни слова. Я был сбит с толку тем, что сказал и сделал Хьюитт, и не мог сформулировать ни одного разумного предположения, что же нас ждет в конце экспедиции. Кем был этот загадочный человек в изношенных туфлях? Какое он имел отношение к убийству Снизи? Что означало это варварство с отрубленной рукой? Кем были эти люди, оставлявшие знаки с помощью скрещенных веток?

По пути нам встретился мой знакомый, с которым я передал короткую записку своему дяде. Мы продолжили наше путешествие и вскоре свернули на главную дорогу. Здесь, на углу, опять было любопытное послание из веточек. Колесо какой-то телеги проехало и раздавило их, но они не сместились настолько, чтобы вызвать сомнение в правильности направления. Дальше мы вошли в гостиницу, и Хьюитт купил пинту ирландского виски в плоской бутылке, а также буханку хлеба и немного сыра, которые мы унесли, завернув в бумагу.

– Это для нашего ужина, – сказал Хьюитт, когда мы вышли.

– Но мы же не собираемся выпить вдвоем пинту виски? – спросил я с некоторым удивлением.

– Не волнуйся, – с улыбкой ответил Хьюитт, – возможно, мы найдем того, кто нам поможет. Кто-то, кто не настолько взыскателен к качеству выпивки как ты.

Мы ускорили шаг, потому что начинало смеркаться и Хьюитт боялся, что в темноте ему будет трудно распознать знаки из веток. Мы повернули еще два раза, следуя указанию скрещенных палок. Для меня было странно и жутко охотиться за чем-то невидимым и непонятным, следуя по таинственным указателям. После второго поворота мы устремились трусцой по длинному извилистому переулку, но вскоре Хьюитт тронул меня за плечо и мы остановились. Он указал вперед, где за изгибом живой изгороди что-то большое возвышалось и подсвечивалось всполохами света.

– Теперь пойдем спокойным шагом, как бы просто прогуливаясь, – сказал Хьюитт, – сделай вид, что мы забрели сюда совершенно случайно.

Мы пошли прогулочной походкой, Хьюитт весело насвистывал. Вскоре мы свернули за поворот и увидели, что неясные очертания чего-то крупного оказались на самом деле передвижным фургоном, стоявшим вместе с двумя другими на лужайке рядом с переулком. Это был цыганский табор, по-видимому, остановившийся совсем недавно, потому что мужчина закреплял веревку от шатра, стоявшего рядом с фургонами. Двое или трое угрюмых цыган лежали у костра, который горел в центре лагеря. В дверях одного фургона стояла женщина с большим чайником в руке, а у ступенек на перевернутом ведре сидел симпатичный старик. Хьюитт подошел к костру и с непередаваемой смесью неуклюжего поклона и улыбки обратился к компании в целом: «Кушто бок, палс!»[9]9
  Пусть удача будет с вами, друзья! (пер. с цыганского)


[Закрыть]

Мужчины, отдыхающие у костра, даже не шевельнулись, не обратив на незнакомцев ни малейшего внимания. Человек, занятый шатром, лишь мельком окинул нас взглядом, а старик поднял глаза и приветливо кивнул.

Быстро сообразив, кто более расположен к беседе, Хьюитт сразу же подошел к старику.

– Саршин, даддо! Варст делл мэнди тути[10]10
  Как поживаешь, отец? Дай пожму твою руку. (пер. с цыганского)


[Закрыть], – сказал Мартин, протягивая руку.

Старик улыбнулся и пожал руку, но ничего не сказал.

– Тэтти фор певни, чалс. Делл мэнди пешка, лелл пош тэтти,[11]11
  Вода и спирт в бутылке, друзья. Оставьте мне воду, себе возьмите спирт! (пер. с цыганского).


[Закрыть] – продолжил Хьюитт, достав плоскую бутылку виски.

Виски сделало свое дело. Быстрее, чем за двадцать минут мы стали цыганам братьями. И еще нам понадобилось столько же, чтобы уже по-свойски пить с ними чай. Мужчины, которые на первый взгляд производили на нас впечатление настоящих головорезов, на деле оказались достаточно приветливыми. Как оказалось, они были лишь полукровками и мало понимали цыганскую речь. Но двое других, включая старика и женщину, были настоящими цыганами и свободно разговаривали на своем языке. Они направлялись в сторону Уирксби, где планировали оказаться дня через три.

Хьюитт объяснил, что мы тоже путешественники, и заглянули к ним на минутку. Затем он начал рассказывать цыганские истории, а они в ответ свои, чем очень меня озадачили, потому что я не понимал практически ни слова. Позже Хьюитт объяснил, что это были в основном байки об охотниках, время от времени сдабриваемые анекдотами о том, как справиться с лошадьми. Сейчас я достаточно много знаю о цыганах, и смог бы принять участие в таком разговоре, но в то время я понимал от силы пару слов. Пока беседа неспешно лилась у костра, человек занимавшийся веревкой для шатра, не проявлял особого интереса к разговору. Он лежал, отвернувшись от огня, и курил трубку. Его кожа была намного смуглее, чем у большинства присутствующих.

Вскоре, посреди очередного длинного и, конечно, для меня непонятного рассказа старика, я поймал на себе взгляд Хьюитта. Он почти незаметно приподнял бровь и на мгновение взглянул на свою трость. Затем я увидел, что его взор был направлен к ногам смуглого мужчины. Одна нога незнакомца была перекинута через другую, подошвы его ботинок были направлены к огню. В ярком свете от пламени я увидел, что правая подошва мужчины сильно изношена и треснута, а небольшая кожаная набойка повернута и сложена вдвое, в том же месте, что и на следах в роще Рэзерби-Вуд.

Я не мог отвести глаз от этого человека в изношенных ботинках. Неужели этот жалкий бродяга – преступник и мы близки к раскрытию тайны фантастического преступления в Рэзерби? Возможно ли, что все так просто? Хьюитт продолжал беспечно болтать и шутить. Мужчина, который не разговаривал, а в основном мрачно курил, становился оживленнее и оживленнее всякий раз, когда кто-то начинал новую историю. Я пытался один или два раза присоединиться к беседе, но мои усилия не увенчались успехом, за исключением того, что я убедил этого смуглого человека предложить мне табак из его коробки. Табак был очень крепкий, и у меня чуть не закружилась голова. Взамен он попробовал мой, похвалил и с вежливостью выкурил трубку. Было заметно, что по его оценке моя смесь была дрянной и не шла ни в какое сравнение с его собственным табаком.

Вскоре человек с порванным ботинком встал и, ссутулившись, исчез в своем шатре. Далее состоялся такой разговор (перевожу):

– Вы ведь не все цыгане здесь, не так ли? – произнес Хьюитт.

– Нет, брат, мы все цыгане тут.

– Но этот точно не цыган! – и Хьюитт кивнул в сторону шатра.

– Почему нет, брат? Мы цыгане и он с нами, таким образом, он – цыган.

– О да, конечно. Но я уверен, что могу угадать из какой он страны. Скорее всего, из Румынии, да? Возможно, из Валахской ее части?

Мужчины посмотрели друг на друга.

– Ты прав, брат. Ты умнее, чем мы считали, – сказал старый цыган, – Таких, как он, называют тем[12]12
  Так называли румынских цыган в конце XIX века.


[Закрыть]. Он кузнец и идет с нами, чтобы подковывать лошадей и чинить наши повозки.

Разговоры продолжались, и вскоре человек в изношенных ботинках вернулся и снова лег у огня. Затем, когда виски закончились, Хьюитт под каким-то предлогом выпросил кусок веревки у одного из мужчин, и мы покинули новых знакомых, сказав им на прощание: кушто-радис.[13]13
  Доброй ночи! (пер. с цыганского).


[Закрыть]

К этому времени было почти десять часов. Мы быстро вернулись в таверну, где раньше покупали виски. Здесь Хьюитт с некоторым трудом сумел нанять экипаж, и, пока возница запрягал лошадь, он отрезал от живой изгороди пару коротких палок. Каждую из них, он разделил на две части. В итоге получилось четыре отрезка длиной около шести дюймов каждый. Затем Хьюитт соединил их попарно, каждая пара была соединена от центра к центру примерно девятью или десятью дюймами веревки, которую он принес из лагеря цыган. Сделав это, он передал мне одну пару.

– Наручники, – объяснил он, – к тому же неплохие. Смотри, как ими пользоваться.

Он обернул шнур вокруг моего запястья, схватил обе палки, как ручки и слегка повернул их. Я убедился, что такая нехитрая конструкция может причинить мучительную боль и пойманный будет абсолютно беспомощен. Это был идеальный способ удерживать жертву для похитителя.

– Для кого это? – спросил я. – Для человека с порванным ботинком?

– Да, – кивнул Хьюитт, – я думаю, мы найдем его одного около полуночи. Теперь ты знаешь, как ими пользоваться.

Было уже ровно одиннадцать, когда мы двинулись в путь. Примерно в четверти мили от цыганского лагеря Хьюитт остановил экипаж и велел извозчику ждать. Мы прошли через изгородь и направились к фургонам и шатру.

– Сверни носовой платок потуже, – прошептал Хьюитт, – В тот момент, когда я схвачу его, заткни ему рот, думаю это не вызовет затруднений. А сейчас постарайся не шуметь.

Мы затаились и ничто, кроме живой изгороди не отделяло нас от места, на котором стоял лагерь. Было около двенадцати часов, но время, казалось, тянулось бесконечно. Наконец, мы услышали движение в шатре. Через минуту перед нами стоял человек, которого мы искали. Он направился прямо к той бреши в живой изгороди, через которую мы вошли. Пригнувшись, мы стали ждать. Он появился на нашей стороне изгороди спиной к нам и пошел в противоположном от нас направлении. Мы последовали за ним.

В руке он держал что-то, похожее на большую вязанку хвороста. Похоже, у него тоже были свои секреты, как и у нас. Время от времени он останавливался и прислушивался. К счастью, луны в ночном небе не было. Раз или два он оборачивался, но заметить нас он не мог. Прямо перед нами поле уходило вниз, и под прямым углом была еще одна изгородь, ведущая к небольшому оврагу. Туда и направился этот человек, а мы последовали за ним в тени новой изгороди.

Вскоре он внезапно остановился, наклонился и бросил свой узел на землю перед собой. Присев перед ним, он достал из кармана спички, чиркнул одну, и в мгновение ока из веток зажегся огонь, от которого поднялся густой белый дым. Что все это предвещало, я не мог даже вообразить, но меня всего охватило чувство необычайности приключения.

Ужасный труп в лесу с отрубленным запястьем, загадочные предчувствия Хьюитта, таинственное выслеживание человека в порванном ботинке, сцена вокруг цыганского костра, а теперь и странное поведение этого человека, чья связь с трагедией была так очевидна – все это произошло всего за несколько часов и было сильным потрясением для меня.

Мужчина согнул палку вдвое и, используя ее как щипцы, поднес к огню какой-то предмет. Как бы я ни был взволнован, я не мог не заметить, что он, наклонившись, держал палку левой рукой. Мы украдкой подобрались ближе, и когда я стоял всего в трех ярдах от него, то заглянул ему через плечо. Очертания предмета стали четко видны на фоне красного пламени. Это была человеческая рука.

Полагаю, я каким-то образом выдал свое изумление, которое не ускользнуло от острого глаза моего товарища. Внезапно я почувствовал, как его рука крепко сжимает мою руку чуть выше локтя. Я повернулся, палец Мартина был предупреждающе поднят. Затем я увидел, как он сжал свое запястье и сделал движение ладонью ко рту, что, как я понял, должно было напомнить мне о кляпе. Мы вышли из укрытия.

Мужчина переворачивал над потрескивающими от огня ветками свой ужасный деликатес, как будто коптил и зажаривал его. Я увидел, как к нему потянулась рука Хьюитта, и в мгновение ока мы схватили его. Я заткнул ему кляп между зубов, когда он открыл рот. Мы связали его запястья, и я никогда не забуду, как этот мужчина лежал на земле, полный ужаса и отчаяния. Когда же я узнал больше, то понял причину.

Рядом с костром лежала мешковина, куда я по просьбе Хьюитта бросил эту ужасную руку. Затем мы подняли человека на ноги и поспешили к телеге. Вся операция заняла у нас секунд тридцать. Все произошло настолько быстро, что казалось сном.

Вскоре наш пленник, который прежде шел тихо, хотя и фыркал из-за туго свернутого носового платка во рту, вдруг внезапно дернулся, пытаясь освободить запястья. Но Хьюитт был настороже и повернул палки на импровизированных наручниках, заставив узника запрокинуть голову от боли с мрачным, сдавленным воплем. Вдруг, по какой-то причине кляп выпал. Тотчас же человек громко закричал, прося о помощи.

– Скорее, – сказал Хьюитт, – тащи его. Они могли слышать его крики. Прихвати руку!

Я схватил упавший носовой платок и сунул его в рот нашему пленнику. Мы потащили его быстрее. Хьюитт подавлял любое сопротивление с его стороны, скручивая ему запястья. Двести пятьдесят ярдов до переулка были очень непростыми для нас, а уж для нашего пленника это была просто пытка. Пока мы тащили его, ему удалось издать крик еще раз, и как нам показалось, мы услышали ответ со стороны цыганского лагеря.

Мы протолкнули мужчину через небольшую щель в живой изгороди, и пролезли следом за ним. Оказавшись недалеко от оставленного нами ранее экипажа, мне и Мартину удалось быстро забросить пленника туда, не теряя времени даром. Возница испуганно смотрел на происходящее, раздумывая: закричать ли ему, прося о помощи, или все же разумнее будет промолчать. Оказавшись в экипаже, я схватил поводья и хлыст, оставив пленника на попечении Хьюитта.

Мы мчались в направлении Рэзерби со скоростью почти десять миль в час. Сначала мы направились к мистеру Хардвику, но не застали его. Как нам сообщили, он был у моего дяди, поэтому мы проследовали в поместье полковника. Там нам сообщили, что арест Фостеров был произведен вскоре после того, как мы покинули лес, а братья вернулись другим путем в Ранворт. Мы отвели нашего пленника в библиотеку полковника, где сидели мой дядюшка и мистер Хардвик.

– Я не совсем уверен, по какой статье обвинять этого человека, если только в краже части тела, – заметил Хьюитт, – но в любом случае, это преступление.

Мужчина посупился с угрюмым непроницаемым лицом. Хьюитт заговорил с ним один или два раза, и, наконец, тот ответил со странным акцентом что-то, похожее на «кекин джиннавви».

– Кек джин[14]14
  Не понимаешь? (пер. с цыганского).


[Закрыть]? – спросил Хьюитт громким тоном, ясно проговаривая все буквы, как обычно инстинктивно говорят с иностранцем, – Кекено джинни?

Мужчина все понял и покачал головой, но ни слова не сказал и на вопрос не ответил.

– Он не местный цыган, – объяснил Хьюитт, – как я и думал. Он – валахец. Их диалект более старый и чистый, чем диалект английских цыган, и только некоторые из основных слов похожи друг на друга. Но я думаю, завтра мы можем заставить его объяснить, что Фостеры не имели отношения к отрезанной руке покойного мистера Снизи. Посмотрите на это.

И он осторожно приподнял складки мешковины с ужасного предмета, лежащего на столе, и снова накрыл его.

– Но что все это значит? – удивился мистер Хардвик, – Вы имеете в виду, что этот человек был сообщником убийц?

– Вовсе нет. Я полагаю, что мистер Снизи добровольно ушел из жизни, совершив самоубийство. А этот человек просто нашел тело висящим и украл руку.

– О, Боже! Но зачем?

– Он хотел получить амулет, который называют «Рука Славы»[15]15
  Амулет, который цыгане делали в средневековье вплоть до XVIII века из руки висельника или корня мандрагоры.


[Закрыть]. Не так ли? – Хьюитт повернулся к цыгану и указал на руку на столе, – Яг-варст[16]16
  Опаленная рука (пер. с цыганского).


[Закрыть]?

В глазах мужчины промелькнула какое-то озарение, но он ничего не сказал. Что до меня, то я был более чем поражен. Возможно ли, что старое суеверие «Руки Славы» сохранилось, не изменившись в наши дни?

– Вы, конечно, слышали об этом суеверии, – начал свой рассказ Мистер Хьюитт. – Оно действительно существовало в Англии в прошлом веке, когда на перекрестках висело множество мертвецов. На континенте кое-где сохранилось и позже. У валахских цыган верование распространено и сейчас. Этот амулет, как они считают, является магическим. Основа легенды состоит в том, что нужно взять отрезанную правую руку повешенного и высушить ее над дымом горящих деревьев и трав определенных пород. Затем снабдить фитилями на каждом пальце – они изготавливаются из волос мертвеца. Сделав это, далее необходимо зажечь каждый фитиль, произнести специальное заклинание и амулет готов к действию. С его помощью вор может беспрепятственно ходить в чужом доме, где ему заблагорассудится, распахивать все двери и брать то, что ему нравится. Никто не сможет остановить его, потому что «Рука Славы» будет действовать своей магической силой на каждого, кто захочет помешать, парализуя его волю и тело. Вы, возможно, помните, недавно ходили слухи о «воровских свечах» в связи с ужасной серией убийств в Уайтчепле. Так вот, это одна из форм культа «Руки Славы».

– Да, – сказал дядя, – я помню, что читал об этом в «Сказаниях Инголдсби»[17]17
  Сборник мифов, историй о привидениях, якобы написанный Томасом Инголдсби (на самом деле это псевдоним английского священника по имени Ричард Харрис Барэм).


[Закрыть].

– Там есть одна история, называется «Рука славы», – продолжил Хьюитт, – я помню даже начало заклинания оттуда: «Откройся замок на стук мертвеца» и дальше в том же духе. Я думаю, лучше вызвать констебля и взять этого человека под стражу. Его, конечно, следует обыскать. Предполагаю, у него можно найти волосы, которые были срезаны с головы Снизи.

Прибыл деревенский констебль с уже настоящими металлическими наручниками взамен тех, что Хьюитт сделал из веревки, которые так сильно раздражали запястья нашего пленника, и поместил его тотчас же под замок в сарае на лужайке рядом с домом. Затем мой дядя и мистер Хардвик обратились к Мартину Хьюитту со своими вопросами.

– Почему вы называете это самоубийством? – спросил мистер Хардвик. – По следам очевидно – Фостеры шли с ним вместе. Вы хотите сказать, что они стояли там и смотрели, как Снизи повесился, не мешая ему?

– Ошибаетесь, – ответил Хьюитт, закуривая сигару, – я уже говорил вам, что они не видели Снизи в тот день.

– Вы упоминали об этом. И Фостеры при аресте тоже утверждали, что не видели покойного. Но это же невозможно. Да и следы доказывают обратное.

– Именно отпечатки ног и показали мне, что братья не виновны, – ответил Хьюитт, – я расскажу вам, как это дело виделось мне с самого начала. Во-первых, информация, которую вы получили от кучера Ранворта: разговор между Фостерами, который он подслушал, вполне мог означать что-то менее серьезное, чем убийство. Итак, за ними спешно послали, затем они имели только короткую беседу с матерью и сестрой. Затем Генри сказал, что «нужно поторопиться» и «поскольку их двое, это должно быть легко». Роберт добавил, что Генри, как врач, «лучше знает, что делать».

Во-вторых, полковник Бретт, вы говорили, что поведение Снизи в последнее время стало настолько плохим, что он казался сумасшедшим. Затем была история о его внезапном нападении на торговца в деревне и столь же внезапный побег. Это выглядит как импульсивный, дикий поступок, который совершают безумцы. Почему же тогда неразумно предположить, что Снизи сошел с ума, особенно учитывая все обстоятельства дела: его банкротство, позор и его ужасная жизнь с женой и ее семьей? Думаю, ему внезапно стало хуже, и он не мог себя контролировать, не зря же две несчастные женщины, оставшись наедине с ним, были вынуждены спешно послать за помощью к Генри и Роберту?

Братья приехали сразу после того, как Снизи ушел. В коротком разговоре с матерью и сестрой они узнали, как обстоят дела, и решили, что Снизи нужно немедленно обезопасить и поместить в лечебницу, прежде чем произойдет что-то серьезное. Братья решили последовать за ним и обезопасить его, где бы он ни был. Тогда смысл их разговора очевиден. То, с чем «нужно поторомиться», – это не что иное, как поимка Снизи и его заключение в психиатрическую лечебницу. Генри, как врач «знал, что делать» в отношении необходимых формальностей. Повод от уздечки они взяли на случай, если отчим окажет сопротивление, и придется его связать. Моя версия достаточно правдоподобна и объяснение логично, не так ли?

– Не могу с вами не согласиться! – ответил мистер Хардвик, – я никогда не рассматривал все обстоятельства с этой точки зрения.

– Вы изначально считали, что было совершено убийство, поэтому сопоставив все улики и полученную информацию, вы пришли к определенным выводам о несомненной виновности молодых Фостеров. Следы на тропинке явно указывают, что Снизи прошел путь первым. Братья следовали за ним, идя следом. Далее отпечатки ног идут рядом друг с другом, как если бы Фостеры нагнали Снизи и шли по одному с каждой стороны от него.

Но что-то во всем этом не сходилось. И у меня возникло еще одно объяснение, почему следы братьев шли по обе стороны от центра дороги. Именно в том месте, где следы братьев расходились, тропа внезапно становилась намного грязнее, особенно в середине. Для двух хорошо одетых молодых людей, прибывших сюда их города, было самым естественным поведением – разделиться и стараться не запачкать обувь и одежду, избегая мокрой глины в центре тропы.

С другой стороны, Снизи (предполагая, что он на данный момент сумасшедший и подумывает о самоубийстве) будет идти прямо по дорожке, не обращая внимания на грязь или что-то еще. Я исследовал все следы очень осторожно, и моя теория подтвердилась. Ноги братьев повсюду отпечатывались ближе к самым сухим местам, длина их шагов отличалась, ведь выбирая наиболее чистые участки шаги становятся неоднородными. Следы Снизи же нигде не отклонялись, даже от самой грязной лужи…

Тут у меня и появились зачатки моей версии происходящего. У ручья, на твердом гравии, конечно, следы не были видны. Тело лежало на холме слева, на стороне, поросшей травой. Там следы обнаружить практически невозможно, хотя мне в моей практике и удавалось иногда находить незаметные для других следы в траве. Однако здесь это было почти бесполезно.

Под веткой, на которой висел человек, был старый пень с плоской вершиной. Я изучил его, и стало очевидно, что Снизи стоял на нем, чтобы дотянуться до веревки и затянуть петлю. След от его грязных ботинок хорошо виден; грязь не была размазана, вероятно, он с силой оттолкнулся ногами от пня. Этот четкий след – еще один намек на самоубийство.

Но затем я столкнулся с некоторым противоречием, о котором вы упомянули сами. Очевидно, что братья Фостеры следовали за Снизи и шли по тому же пути. Поэтому, если он повесился до их прибытия, они, несомненно, натолкнулись бы на тело. Кстати, осмотрев тело, я обнаружил на коленях грязь, а к одному из колен прилип маленький лист. Это был лист, подобный тем, что росли на кустах за деревом. Он не был пожухлым, как если бы был оторван или опал естественным образом.

Я подошел к кустам и там, в их гуще, увидел отчетливый след на мягкой земле от колен и носок ботинок, как если бы там кто-то упал на колени, споткнувшись и запачкав грязью ветки с листьями у самой земли. С этого места, полагаю, он и заметил ветку со свисавшей веревкой. И жажда самоубийства стала непреодолимой. Для людей с психическими отклонениями простой вариант самоубийства часто оказывается фатальным искушением. В этот момент он, должно быть, услышал шаги или голоса – братья шли позади него по извилистой тропе. Он немедленно спрятался в кустах, пока они не миновали его. Вероятно, он предположил, что молодые Фостеры преследуют его за грехи перед матерью. Чувство загнанности, отчаяния, вины и, несомненно, помутненный рассудок Снизи спровоцировали, к сожалению, тот печальный финал, которому мы и были свидетелями.

Еще я хотел бы обратить ваше внимание на одну деталь. Когда я осматривал тело, я заметил еще кое-что. Вы помните, я спросил, не левша ли кто-нибудь из братьев Фостер, и меня заверили, что ни один, ни другой им не являются. Но рука явно была отрезана левшой, большим ножом с острым концом. Ибо справа от того места, где висело запястье, острие ножа проделало крошечную треугольную дырку в пальто покойного. Было логично предположить, что некто правой рукой держал запястье висевшего на ветке мистера Снизи, а левой – нож, которым отрезал кисть, таким образом, наш подозреваемый является левшой.

Но самым важным аргументом послужили волосы над правым ухом, которые были отрезаны небрежно и явно в спешке, тогда как прочие были аккуратно подстрижены и уложены. Я задался вопросом: кому могла понадобиться правая рука и прядь волос? И вдруг меня осенило – кто-то пытался сделать амулет «Рука Славы»!

Теперь я должен был подумать, как найти человека, отрезавшего руку Снизи. Он не должен был избежать наказания за нанесение увечий, к тому же он необходим в качестве свидетеля. Нами были осмотрены все окрестности и найдены следы: Снизи, братьев, вашего человека, мистера Хардвика, человека, нашедшего тело и деревенских жителей, пришедших поглазеть на случившееся. Да! Забыл упомянуть про наши собственные следы. Теперь все отпечатки ног были учтены. Но, что удивило меня, следов человека, отрезавшего руку, не было. Я задумался, как он мог не оставить на земле ни одного отпечатка и мне стало очевидно, что он, должно быть, шел по твердому гравию у ручья.

Мы с Бреттом оставили вас и пересекли ручей. На вершине холма мы нашли след. Его недавно оставил человек в порванной обуви. Спустившись, мы снова увидели подобный отпечаток. Возле самого тела, как вы помните, росла трава, и исследовать ее было бесполезно. Но внизу, у развилки дороги, снова появился след.

Именно в направлении проселочной дороги я должен был искать левшу в сильно изношенной обуви с треснувшей подошвой, вероятнее всего цыгана, и скорее всего приехавшего с континента. Потому что только там до сих пор продолжают верить в «Руку Славы». Я предположил, что этот человек отстал от своего табора и следовал за ним, срезая себе путь, двигаясь прямиком через лес. Поэтому на развилках дорог я начал искать патрин. Это специальный знак, который цыгане оставляют для отставших от табора. Иногда это куча опавших листьев, иногда несколько камней, но чаще всего это – пара скрещенных веток, причем более длинная ветка указывает дорогу.

Следуя указаниям патринов, мы с Бреттом, в конце концов, прибыли в цыганский лагерь, когда тот располагался на ночь. Мы проявили хитрость, и выяснили всю необходимую информацию (мой дорогой друг лучше опишет вам все детали нашего пребывания в таборе). Вскоре мы покинули цыган и стали из укрытия наблюдать за джентльменом, который сейчас находится взаперти. Он, как я ожидал, должен был закончить изготовление амулета из своего трофея, предписанным в легендах способом. Не вызывало сомнения, что для этого он выберет время после полуночи. Мы немного подготовились к встрече с подозреваемым, надели на него наручники из веревки и теперь он у вас. Так что, чем скорее вы отпустите братьев Фостер, тем лучше.

– Но почему же вы не поделились со мной своими догадками раньше? – спросил мистер Хардвик.

– Вы были так уверены, что все очевидно, – с тихой улыбкой ответил Хьюитт, – а мои предположения были слишком фантастичны, чтобы вы безоговорочно поверили мне. Я не хотел долгих споров и боялся потерять драгоценное время. Сами представьте, чтобы вы подумали, сообщи я вам о том, что руку Снизи отрезали, дабы изготовить средневековый амулет, позволяющий вору пройти через запертую дверь и спокойно украсть тарелку из-под носа хозяина.

– Ну, возможно, я бы и отнесся к этому немного скептически. Все детали этого дела, как нельзя лучше сложились в картину очевидной виновности Фостеров. В тот момент, я допускаю, что мог не прислушаться к другой, тем более маловероятной версии. Но это просто удивительно, как цыгане верят в такую дикость до сих пор.

– Да, безусловно. Но, тем не менее, мы очень часто находим такие пережитки средневековья в наши дни. Валахцы до сих пор ужасно суеверны, особенно цыгане. Вы должны помнить случай, о котором сообщалось несколько месяцев назад. В Румынии в княжестве Валахия было совершено жертвоприношение. Чтобы вызвать дождь, был утоплен младенец. И это было сделано руками цыган. Даже в Англии в 1865 году бедный парализованный француз был убит в Эссексе. Он стал жертвой дикого ритуала. Менее ужасающие случаи веры в колдовство и магию происходят рядом с нами даже сейчас.

Мистер Хардвик и мой дядя вступили в дискуссию о том, как можно по закону наказать цыгана, сидящего под замком. Мистер Хардвик считал, что его преступление следует рассматривать как кражу части трупа, но моему дяде казалось, что существует наказание за надругательство над телом покойного, хотя он и не мог указать конкретную статью закона, подходящую под данное злодеяние. Однако они были избавлены от необходимости прийти к какому-то решению, потому что утром обнаружилось, что узник сбежал. Всю ночь, он выламывал прутья из задней стены маленького сарая, служившего временной тюрьмой. Его усилия, в конце концов, увенчались успехом и он сбежал. Больше его никто не видел, а через месяц семья Фостеров покинула Резерби.