Текст книги "Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Он выставил руку, чтобы оттолкнуть. На ладони снова собрался огонь. Выброс в упор.

Я увидел это и ушёл внутрь, не давая ему развернуть кисть. Пробил ногой по опорной – по колену, чуть ниже, туда, где сустав уязвимее.

Он рухнул на бетон. Жёстко. Локоть ударился о пол, он зашипел, а огонь сорвался с его руки вверх, в пустоту, оставив над нами горячий, рваный след.

Он лежал, пытаясь подняться. Пальцы уже снова шевелились, в них дергался огонь. Слабый, рваный, но всё равно огонь.

Я не дал ему шанса.

Я подошёл ближе и ударил ногой по голове. Не в висок, не «на убийство», а на выключение. Тяжёлый, точный. Он дёрнулся, но не отключился полностью. Глаза ещё держали фокус, он пытался вдохнуть, пытался поднять ладонь.

Я поднял ногу снова.

И в этот момент голос ведущего врезался в бой, как лезвие.

– Господин Крайонов.

Я замер на долю секунды. Не потому, что мне хотелось слушать. Потому что любая остановка тут имеет смысл, и часто смертельный. Слова могут быть ловушкой. Могут быть приказом. Могут быть напоминанием о таймере.

– Уточнение правил, – сказал он ровно, как чиновник, который не чувствует крови. – Напомню о правилах раунда: на арене должен остаться один живой.

Вокруг стало тише. Я это почувствовал кожей. Даже шум людей на краю как будто утонул. Они ждали. Не правила. Реакции.

– Если вы не завершаете бой, время продолжает идти, – добавил ведущий. – И вы оба будете устранены по истечении лимита.

То есть, если я сейчас начну «думать», нас просто расстреляют вместе. Под этот же бетон. Под эти же отметины.

Я посмотрел на лежащего мага.

Он пытался дышать, пытался собрать себя. Его грудь поднималась неровно, глаза бегали, огонь в пальцах снова оживал, будто организм цеплялся за единственную кнопку, которая у него есть. Он уже не был опасен как боец ближнего боя. Но он был опасен как причина моей смерти по таймеру.

Я не стал тянуть.

Я сделал шаг ближе и поставил ногу ему на горло.

Он успел захрипеть, схватиться руками за мою голень. Ладони у него были горячие, как после плиты, и я почувствовал, как по коже снова идёт ожог. Но это уже не имело значения. Внутри всё стало очень простым и очень холодным.

Я перенёс вес.

Хруст был короткий. Глухой. Такой, который слышишь не ушами, а костями.

Его тело обмякло сразу. Руки соскользнули. Огонь в пальцах погас, как будто кто-то выдернул из розетки.

Я убрал ногу и отступил на шаг и вытер подошву. Она запачкалась кровью. На секунду просто стоял, переводя дыхание и проверяя себя. Сердце билось часто, но ровно. В груди было тяжело, как после бега, а в боку жгло так, будто мне под ребро положили горячий камень. Ладонь саднила. Бедро под подпаленной тканью ныло.

Внутри было пусто. Не торжество. Не облегчение. Рабочая тишина – как после выстрела, когда цель уже упала, а ты просто фиксируешь результат и ищешь глазами следующую угрозу.

Я развернулся и пошёл обратно к своим.

Бетон под ногами был холоднее, чем мне казалось во время боя. Или мне просто так хотелось думать, чтобы голова не кипела. Штанина на бедре подпалена, местами ткань стянулась и стала жёсткой. Сбоку жгло. Ладонь болела от ожога и от ударов – я пару раз сжимал и разжимал пальцы на ходу, проверяя, не «поплыло» ли.

Ничего смертельного. Но это был первый раунд. И это «ничего смертельного» очень быстро станет проблемой, если дальше придётся держать темп, а не играть в героев.

Я дошёл до нашей линии.

Девушки стояли молча. Ботаник смотрел на меня так, будто видел чужого человека. Яна держалась ровно, взгляд прямой, без лишних эмоций. Она всё поняла. Она не задавала вопросов. И это было правильно: сейчас вопросы не лечат ожоги и не прибавляют сил.

Ведущий снова заговорил, и в его голосе слышалось удовлетворение. Сухое, без радости. Галочка в списке.

– Отлично. Первый раунд завершён.

Он дал короткую паузу, деловую.

– Две минуты на отдых. Команды могут подготовить следующего бойца к выходу.

Я вдохнул, выдохнул и медленно сжал и разжал пальцы, проверяя ладонь. Жгло. Терпимо. Боль держала меня в моменте, как якорь. Таймер в голове не выключался: две минуты – это ничто. Это даже не отдых. Это насмешка с инструкцией.

Две минуты.

Смешно.

Глава 9

Когда я вернулся к своей линии, та девушка, которую я для себя определил как эскортницу, уже шла ко мне – слишком твердо для человека, который только что слышал, как трещит кость под ботинком. Она тянулась обниматься, словно близость к победителю автоматически превращает её в защищённую.

Не дошла.

Ей перегородила путь Яна.

Она сделала это просто и точно: шаг вперёд, корпусом закрыла между пространство, встала так, что дальше идти стало некуда. Эскортница остановилась на полушаге, будто упёрлась в преграду, быстро оценила ситуацию глазами и замерла. В эту секунду стало понятно, кто здесь «цепляется», а кто держит линию.

– Давай в следующем бою выйду я, – сказала Яна.

Это была не просьба и не попытка заботы. Решение, уже принятое у неё в голове.

Я вдохнул глубже, чем хотелось. Рёбра всё ещё отзывались жаром, как будто там лежал горячий камень. Ладони саднили, кожа на них стянулась, и каждый раз, когда я шевелил пальцами, чувствовалось, что огонь оставил неприятную память. Я пару раз сжал и разжал кулак, проверяя хват, и поймал себя на простом: мне нужна пауза, мне нужен ход, где я не работаю руками.

Яне это было понятно без объяснений.

– У тебя обожжённые руки, – озвучила она как факт, с которым не поспоришь. – Один бой. Ты успеешь восстановиться и выровнять дыхание. Против мага обычному человеку драться тяжело, даже если ты победил.

Я кивнул. Спорить с фактом смысла не было. В голове всё равно тикал таймер, и эти две минуты, которые нам выдали, ощущались не отдыхом, а короткой паузой перед следующим ударом.

– Согласен, – сказал я. – Но надо смотреть, кого они выставят сейчас.

Я перевёл взгляд на противоположную сторону. Они переговаривались, это было видно по наклонам голов и коротким жестам. Я не слышал слов, но мне и не нужны были слова. Им достаточно было договориться, кто когда выходит, и всё. Они играют в серию, не в один бой.

– Если выйдет тот парень, который разогревался, – продолжил я, – ты можешь не вывезти.

Яна не дернулась, не обиделась. Просто слушала.

– Там подготовка, – добавил я, выбирая формулировку ровно такой, как она звучит в голове. – Не моего уровня, но близко. Такой тип любит оставаться напоследок. Он рассчитывает на износ.

Я снова шевельнул пальцами, и ладонь отозвалась тупой болью. Терпимо. Пока терпимо. Только «пока» здесь кончается быстро.

– Он не знает, что у нас есть боевой маг, – сказал я.

И это было нашим единственным преимуществом, которое давало нам хоть какой-то шанс остаться в живых.

Я посмотрел на Яну и проговорил план с аналитической точки зрения, не подключая эмоции.

– Этот бой пока за мной. Будем смотреть, кто выйдет. Если кто-то из четырёх амбалов – нормально, я закрываю. Тогда, возможно, следующий бой твой.

Я сделал паузу и добавил главное, ради чего рассчитывался план:

– Но я предпочту провести ещё один бой сам. Потом отдам тебе два. Следующего я, скорее всего, завалю спокойно, а дальше мне нужны два раунда, чтобы привести в порядок дыхание и руки.

Моя боевая подруга усмехнулась коротко и перебила ровно на том месте, где и должна была перебить девушка, которая тоже просчитывает наперёд.

– Потому что самый опасный из них – тот, который подпрыгивает.

– Да, – подтвердил я. – Тот, который постоянно подпрыгивает.

Мы оба повернулись в ту сторону, где он находился. Мы смотрели на него не из-за тревожности или необходимости как у животных держать врага в постоянном поле зрения, а как дополнительная фиксация наших общих выводов. Такой противник ждёт, когда соперник станет медленнее. Такой как он выходит последним, когда у тебя уже нет запаса по силе и выносливости.

– Он будет последним, – сказала Яна. – Он рассчитывает, что ты выдохнешься, и он тебя заберёт.

– Он пока не знает, что среди нас еcть боевой маг, – повторил я.

Эта фраза сама легла в голову второй раз, потому что она держала смысл всей нашей серии. Мы не обязаны выигрывать красиво. Мы обязаны прожить ещё один раунд. Потом ещё один. Потом выйти к последнему так, чтобы руки у меня снова слушались, а у него в голове уже было поздно что-то менять.

* * *

Чешир уже минут пятнадцать пытался объяснить этим четырём идиотам, что он знает, где Рома.

Не «кажется», не «может быть», а знает. Он это ощущал всем своим кошачьим нутром, как ощущают воду до того, как её увидят. Он помнил направление, помнил запахи, помнил тот кусок пути, который успел протащить на упрямстве и голоде, пока лапы не превратились в ватные. И сейчас, когда он наконец добрался до людей, которые должны были понять с полуслова, они вместо этого устроили цирк.

Они гладили его.

Они улыбались.

Они смеялись над тем, какой он «весёлый» и «активный».

Чешир в очередной раз прошёлся по кабинету, остановился у двери, царапнул лапой по нижнему краю и оглянулся через плечо, проверяя: ну? Пойдём? Он даже хвостом махнул в ту сторону, где, по его ощущениям, находился правильный путь. Потом вернулся обратно, ткнулся мордой в колени Жени и снова дёрнулся к двери, показывая связку: «я тут – вы там – идём».

Ноль.

Его снова погладили.

Ксюша вообще в какой-то момент прыснула и сказала что-то в духе «какой же он…», и Чешир понял, что это всё. Это тупик. Они воспринимают его как плюшевую проблему, а не как сообщение.

Если бы у него была рука и ладонь, он бы сделал рука-лицо и стукнул себя по лбу так, чтобы услышали даже в соседнем офисе. Но рук у него не было. Были лапы, хвост, уставшее пузо и желудок, который не намекал, а требовал, чтобы его наконец перестали игнорировать.

Единственное, что радовало: Женя всё-таки допёр до самого очевидного.

– Так, ну иди сюда, – сказал он и поднялся.

Женя подошёл к столу Ромы. Рядом, у стола, был стеллаж, и Чешир сразу оживился, потому что там лежали его паштеты и его миска. Нормальная, знакомая, своя. Это было не решение главной проблемы, но это было хотя бы элементарное уважение к живому существу, которое только что тащило себя по бетонным лестницам.

Женя достал миску, поставил её на стол, шуршание упаковки прозвучало как музыка. Паштет лёг в миску плотной кучей, и запах ударил Чеширу в нос так, что на секунду голова стала легче. Он даже сглотнул, не скрываясь, потому что какой смысл скрываться, когда ты голодный, злой и тебе ещё объяснять людям базовые вещи.

– Ну, иди сюда, я тебя покормлю, – повторил Женя, уже спокойнее.

Чешир запрыгнул на стол не выпендриваясь. Лапы чуть проскользнули по гладкой поверхности, но он удержался. Подошёл к миске, понюхал ещё раз, чтобы подтвердить реальность, и начал есть. Быстро, жадно, но всё-таки не в истерике. Он специально занял позицию так, чтобы видеть людей краем глаза, потому что разговор должен был продолжаться прямо сейчас, а не когда они «наиграются».

И тут случилось чудо.

Катя, та самая новая баба, которую они только что притащили, вдруг сказала вслух то, что должно было прозвучать ещё пятнадцать минут назад:

– Слушайте… а может он пытается подсказать нам, где Рома? Он для кота слишком странно себя ведёт.

Чешир замер с кусочком паштета во рту и очень медленно поднял на них взгляд.

Если бы у него была ладонь, он бы треснул себя по лбу второй раз. Но ладони не было, поэтому он сделал единственное доступное: резко-резко замотал головой, как видел у Ромы, когда тот подтверждает очевидное.

«Да. Да, @#%!, именно это я и делаю.»

Они наконец-то поймали смысл.

Первым отреагировал Женя. Он наклонился ближе, и в голосе у него появилась нормальная, рабочая интонация, без улыбочек:

– Че… правда знаешь, где он?

Чешир посмотрел на него и снова кивнул. Ещё раз. Чётко. Чтобы не осталось вариантов трактовки.

Он продолжил есть, но теперь уже медленнее. Не потому, что наелся, а потому, что мозги переключились в режим «наконец-то мы разговариваем». Он даже прошёлся вдоль миски, как будто показывал: давайте, продолжайте думать, я здесь, я слышу, я занят делом, вы тоже занимайтесь делом.

Ксюша, как и положено, сразу упёрлась.

– Вы хотите сказать, что эта бесполезная животинка, которая только жрёт и фыркает, может знать, где Рома? Вы что, издеваетесь?

Чешир не фыркнул. Он удержался. Это было сложно, но он удержался. Он просто поднял взгляд и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который умеет быть умным, но сейчас выбрал быть дурой.

Женя, видимо, решил, что словами до Ксюши дойдёт только через демонстрацию. Он поднял руку, и над ладонью закрутился маленький вихрь. Не буря, не шоу, а компактная спираль воздуха, которая была нужна не для красоты, а как аргумент.

– Ты как бы помнишь про существование магии? – сказал он. – Ты как бы маг иллюзии, а я маг воздуха. Это может быть кот, который понимает человеческую речь. И который знает, где Рома.

Соня отозвалась почти сразу, с сомнением, но без истерики. У неё это звучало как попытка поставить факт на место, а не спорить ради спора:

– Про магию всем известно. Но чтобы коты умели понимать и показывать что-то… Я в первый раз слышу.

Чешир перестал есть на секунду, вылизал нос, чтобы привести себя в порядок, и снова посмотрел на них всех сразу. Не как кот, который выпрашивает внимание. Как существо, которое принесло информацию, а теперь ждёт, когда взрослые люди наконец начнут работать головой.

Он знал одно: если они сейчас опять уйдут в обсуждение, кто во что верит, Рома останется там, где он есть.

И это было уже не смешно.

* * *

– Нууууу чтооооооо ж, – протянул ведущий. – Две минуты прошли. Команды, выпускайте своих бойцов.

И тут же, как будто не удержался, как будто ему физически надо было ткнуть пальцем в глаз и провернуть.

– И так как в прошлом бою проиграла команда не господина Крайнова, нашего аристократа, поэтому сейчас на бой выступают первыми простолюдины. Выпускайте своего бойца, простолюдины.

Да он издевается.

Он специально нагнетает. Он не правила объявляет, он месит нам в головы грязь, чтобы мы друг друга ненавидели сильнее. Мог назвать капитана по фамилии. Мог сказать: «Команда Петрова, ваш боец». Мог сказать просто: «Следующий раунд». Нет. Он давит статусом, давит словом «простолюдины», давит этим «наш аристократ», как клеймом.

Я поймал это кожей.

В противоположной линии шевельнулась злость. Она была нацелена не на ведущего, она пошла ко мне, потому что так проще. Потому что ведущий для них – динамик и бетон, а я – живой. Удобная цель. Её можно ненавидеть в лицо.

Я перевёл взгляд на Яну. Она стояла ровно, спокойно, без лишних движений, и по этой спокойной стойке было видно: она понимает ту же механику. Он не просто ведёт шоу, он разгоняет толпу, чтобы следующий бой стал не боем, а казнью с аплодисментами.

И всё равно работать нужно по плану.

Как мы с Яной и предполагали, на арену вышел один из бугаёв.

Не Петров тот прыгун. Один из четырёх, здоровый, плотный, широкий в плечах, с шеей, которая как будто сразу вырастала из грудной клетки. Он шёл не быстро, без спешки. Шёл так, будто у него вообще нет сомнений, что он здесь сделает.

Значит, по логике сейчас выхожу я.

Яна должна дать мне хотя бы один бой отдыха. Лучше два. Потому что после огня я чувствовал руки постоянно. Они горели не пламенем, а тупой, упрямой болью, которая живёт отдельно от тебя и не отпускает. Ладонь саднила так, что я не хотел лишний раз сгибать пальцы. Под подпаленной штаниной бедро тянуло, и я понимал: если сейчас начну работать руками по жёсткому и начну вцепляться, я сам себе сделаю плохо.

План был простой и рабочий.

Я валю быка. Потом Яна берёт двух, или хотя бы выходит против одного, чтобы я забрал себе время. В сумме у меня будет минимум минут семь, если всё сложится. Этого достаточно, чтобы дыхание выровнялось, чтобы руки перестали дрожать от боли, чтобы ноги снова стали послушными, а не деревянными от перенапряжения.

Я шагнул на арену.

Бетон встретил меня холодом через подошву. После огня это ощущалось особенно резко, будто пол специально напоминал: тут нет ни комфорта, ни нормальной поверхности, всё чужое, всё злое. Я сделал пару шагов и поймал себя на том, что автоматически проверяю опору и расстояние, как будто в голове уже включился таймер, даже без команды ведущего.

Ведущий дождался, пока я выйду полностью, и тут же ухмыльнулся голосом.

– О-о-о… какая неожиданность.

Он выдержал короткую паузу, и я почти услышал, как он облизывается.

– Хотя нет… ожиданность.

Специально испортил слово. Специально. Чтобы и меня уколоть, и публику развеселить, и ещё раз подчеркнуть, что он здесь хозяин даже языка.

– Господин Крайонов, – продолжил он, – вы будете драться снова?

Он не спрашивал. Он предлагал повод унизить меня, если я уйду, и повод разогнать злость, если я останусь.

– Может быть, отдохнёте и выпустите кого-нибудь из простолюдинов? Их же не жалко.

Я даже не сразу вдохнул. Внутри всё поднялось, как волна, и это была не гордость. Это была ярость на его манеру. Он не просто орёт в микрофон, он строит ситуацию так, чтобы любой мой вариант выглядел плохо.

Собака.

Дикая собака.

Я чуть не сказал это вслух, но удержал. Удержал на грани, чтобы это осталось мыслью и не стало подарком для него.

Я выпрямился и ответил так, чтобы слышали все. Твёрдо. Жёстко. Без оправданий.

– Я выйду сам.

И добавил, чтобы у него не осталось пространства развернуть свою «прелесть».

– У меня, знаете, всё-таки честь аристократа имеется. Хоть я им и стал недавно. Практически вчера.

Он сразу же подхватил, как будто ждал именно это, и вцепился в слово «аристократ» зубами.

– Да не скромничайте, – протянул он. – Вы уже поработали с княжескими родами и с герцоговскими. Так что вы очень близко в круге старших аристократов.

И вот тут я увидел, как бычару напротив меня начало коптить.

Не фигурально. Реально. У него пошла злость, как пар. Губы сжались, ноздри раздулись, плечи поднялись чуть выше, и он сделал маленький шаг вперёд – не осознанно, а рефлекторно. Как человек, который слышит «княжеские» и «герцоговские» и чувствует себя униженным одним этим набором слов.

Отлично.

Ведущий добился своего. Он не просто объявил бой. Он поджёг.

Только теперь вопрос был простой: кого он поджёг сильнее – меня или быка.

Я сделал медленный вдох и почувствовал, как воздух идёт в грудь тяжело, будто там всё ещё висит остаток того жара. Сердце работало ровно, но часто. Руки хотелось встряхнуть, чтобы они перестали отдавать болью в суставах, но я этого не сделал. Любое лишнее движение на публику работает против тебя. Особенно здесь.

Я смотрел на быка и собирал его по мелочам.

Как он ставит ноги. Где у него опора. Как он держит плечи. Есть ли у него привычка к удару или он просто надеется задавить массой. И главное – насколько он сейчас злой. Потому что злость делает сильнее на первых десяти секундах, а потом делает тупее. А мне нужен не длинный бой. Мне нужен быстрый, рабочий конец.

Таймер ещё не прозвучал, а бой уже начался.

Глава 10

Бетон под подошвой держал холод, как будто арена специально пыталась выжать из находящихся на ней лишнюю дрожь. Свет бил сверху жёсткими пятнами, и круг становился не площадкой, а витриной: здесь нужно либо работаешь, либо красиво умирать, третьего варианта ведущий нам не оставил.

Бык вышел напротив меня и встал так, будто ему вообще не нужно думать. Плечи шире, чем у меня весь корпус, шея короткая и плотная, руки тяжёлые, кулаки уже сжаты. Лицо простое, злое, и в этой злости было много лишнего топлива. Ведущий добился своего: его слова про «княжеских» и «герцоговских» уже успели превратиться в личную обиду у парня, который, скорее всего, не видел ни одного герцога вживую, не говоря уже о князьях.

Я не отвлекался ни на что, тем более на голос ведущего. Слушать этот голос сейчас означало пустить в голову лишнее. Мне нужно было другое: расстояние, опора, скорость, и понимание, что именно этот человек умеет делать руками.

Он двинулся первым.

Не рывком, не прыжком, а шагом, который сразу давит пространство. Такой шаг не про скорость, а про контроль. Противник отступает, потому что ему тесно, и вот уже тот работает от его темпа, хотя он ещё даже не ударил.

Я сместился по дуге, проверяя покрытие. На бетоне нет привычной мягкости, и каждый разворот отдаёт в колено иначе, чем на земле. Нога ставится чуть грубее, стопа требует точности, иначе возможно поймать песчинку и уехать, как на льду. Я держал дистанцию, пока он набирал уверенность в том, что меня можно загнать в угол одним присутствием.

Первый удар он дал так, будто хотел сломать воздух.

Широкий, размашистый, с плеча. Он не пытался попасть точкой. Он хотел накрыть меня массой.

Я ушёл под руку, корпусом вниз и в сторону, и почувствовал, как поток воздуха от кулака пролетел рядом с ухом. Такой удар, если бы зацепил виски, выключил бы меня на месте. Пять минут лимита тут даже не понадобились бы.

Второй удар был ниже, как продолжение первого. Он быстро перестроился, и это было неприятно. Значит, он не совсем дубина. Значит, он не только злой, он ещё и слышит собственное тело.

Я ушёл ещё раз, и уже на отходе пробил коротко по корпусу, в рёбра, чтобы проверить реакцию. Удар не на пробивание, а на понимание крепкости тела противника и получения информации, как выстраивать дальше план боя.

Кулак вошёл, как в плотный мешок. Бык даже не дёрнулся. Он лишь криво улыбнулся, будто моя попытка была щекоткой.

Ладонь тут же напомнила о себе ожогом, и я поймал это ощущение на краю сознания, как красную лампочку. Руки у меня ещё не восстановились. А значит, любое «вкладываюсь» я должен делать в нужный момент, потому что потом я останусь с пальцами, которые не слушаются.

Я снова ушёл по кругу, заставляя его поворачивать корпус. Двигаться с такой массой сложно, и каждый разворот отбирает у него воздух, даже если он этого не понимает. Он делал шаг, второй, третий, а я держал его в работе ногами, заставляя искать меня глазами и плечами.

Он попробовал ударить ногой.

Короткий пинок, нацеленный не на сбить баланс, чем выбить нахрен мой сустав.

Да, сознание я не потеряю и сдохнуть точно не сдохну, но боец из меня уже никакой. И даже очкарик из моей команды сможет меня добить, потому что боль будет адская, и в глазах будет темно.

В этом тоже была логика: загнать меня в момент, когда я сам оступлюсь.

Я снял это движение шагом, будто просто поменял положение. Удар прошёл мимо, и я увидел, как он раздражённо дёрнул губой. Ему хотелось попасть. Ему хотелось, чтобы я почувствовал его силу, даже если попадание будет грязным.

Я не дал ему этого удовольствия.

Таймер в моей голове уже отсчитал две минуты боя. Я понял с кем я дерусь и даже дал себе немного отдохнуть, чтобы восстановить силы. А сейчас пора переходить к активным действиям.

Время в таких местах не живёт в динамиках, он живёт внутри, и я не мог позволить себе превратить бой в беготню до расстрела. Мне нужен был быстрый, рабочий конец. Бык выглядел идеальной целью для простой тактики: заставить его промахнуться, вытащить на ошибку, выключить ударом в голову или по печени, пока он ещё кипит злостью и не начал думать.

И вот тут он сделал странное.

После очередного моего смещения он вдруг остановился.

Не отступил, не присел, не закрылся. Он просто замер и расправил плечи, как будто приглашал.

На его лице появилась улыбка – противная, с показом зубов, в которой больше вызова, чем радости.

Он стоял и ждал.

И я поймал это как сигнал, который не должен был появиться у человека без плана. Бык, который хочет задавить, не ждёт. Он идёт вперёд и давит, пока ты не ляжешь. А этот остановился и дал мне окно. Значит, либо он уверен в своей защите, либо он готовит что-то ещё. В любом случае, окно на арене всегда пахнет ловушкой.

Я держал взгляд на его подбородке и челюсти. Голова у него тяжёлая, шея короткая, и если выключать, то лучше в челюсть. Печень у него под рёбрами, а рёбра у таких людей обычно крепкие. Колено можно срезать, но тогда это затянется, и он всё равно успеет зацепить меня массой. Мне нужен был удар, который меняет всё сразу.

Я сделал шаг вперёд.

Он не двинулся. Он даже не поднял руки.

И вот это уже стало совсем странно. Я ожидал хотя бы рефлекторной защиты, хотя бы попытки закрыться локтем. Ничего. Он стоял, улыбался и смотрел мне прямо в глаза, будто хотел, чтобы я ударил первым и вложился по полной.

В голове мелькнуло раздражённое, почти злое: «Повезло. Имбецил.»

Я не стал спорить с тем, что видел. Если противник даёт тебе челюсть, ты бьёшь челюсть. Только бьёшь быстро и точно, чтобы не дать ему передумать в последнюю долю секунды.

Я сократил расстояние ещё на полшага и вбил правый в челюсть.

Я вложился.

Не «для проверки». Не «на почувствовать». Я ударил так, как бьют в момент, когда нужно выключить бой здесь и сейчас. Бёдра, корпус, плечо, кулак, вся цепочка пошла в удар, и в голове уже на мгновение появилась картинка: голова дёргается, ноги теряют связь с бетоном, бык падает, я добиваю, возвращаюсь к своим и получаю две минуты.

Кулак встретил препятствие.

Не плотную кожу. Не кость. Не «крепкая челюсть».

Это было ощущение, будто я врезал по камню.

В ту же секунду я увидел это глазами: по его подбородку и по линии челюсти пошла другая фактура, как будто поверхность стала грубее, плотнее, и свет лег на неё иначе. Кожа в месте удара выглядела не как кожа. Она выглядела как камень, который почему-то принял форму лица.

Боль ударила сразу, резко, хищно.

Не по всей кисти, а точкой, в пальце, и дальше по руке, как электричество, которое не спрашивает разрешения.

Я понял, что произошло, ещё до того как тело успело «ойкнуть».

Палец.

Не сломался. Он вылетел из сустава.

Костяшка ушла в сторону, и на долю секунды мир стал очень конкретным: сустав больше не совпадал сам с собой, кожа натянулась, под ней вспухла горячая боль, и палец стал чужим, неправильным, словно его прикрутили не туда. Внутри щёлкнуло знакомое ощущение вывиха, только здесь оно было злее, потому что я вложил силу в удар и получил отдачу.

Я отдёрнул руку рефлекторно, и эта маленькая амплитуда движения дала ещё один укол боли, будто кто-то ввинтил иглу прямо в сустав.

Бык улыбнулся шире.

Он чуть наклонил голову, как человек, который только что показал фокус, и впервые поднял руки, медленно, без спешки, как будто сейчас всё начнётся по-настоящему.

А у меня в голове вспыхнула мысль, холодная и очень ясная, даже сквозь боль.

Да мать его…

Ещё один маг…

* * *

После плотного обеда, по закону Архимеда, Чешир бы лёг поспать. Пузо приятно тянуло вниз, веки сами собой тяжелели, а мозг выдвигал простой план спасения мира: свернуться клубком, прижаться боком к батарее и не отвечать на вопросы до утра.

План был хороший. Надёжный. Кошачий.

Только Рома где-то пропал, и из-за этого ни батарея, ни сон не считались уважительной причиной.

Чешир сидел на торпеде Жениной «восьмёрки» и держал себя так, словно он капитан корабля дальнего плавания, а эти трое сзади просто шумная команда, которую надо довезти до нужной точки. Лапа лежала на пластике, когти время от времени царапали поверхность, когда машина подпрыгивала на ямах. Нос ловил воздух через приоткрытое окно, и в каждом порыве ветра он пытался найти знакомую нитку: тот самый след, то самое направление, то самое «там».

Женя вёл, стиснув зубы, и в глазах у него стояла такая сосредоточенность, будто он сейчас не по городу едет, а через минное поле. Руки на руле держались ровно, но по пальцам было видно, что он себя тормозит. Вихри в нём жили и просились наружу, и Чешир это чувствовал почти кожей: воздух в салоне иногда становился плотнее, словно пространство вокруг Жени на секунду собиралось в спираль, потом отпускало.

В салоне не замолкал Ксюшин голос.

– Я сейчас, честно, не понимаю, – в который раз сказала она, наклонившись вперёд между сиденьями. – Вы реально верите, что это… кот? Что он знает, где Рома? Вы с ума сошли?

Чешир повернул голову и посмотрел на неё тем взглядом, который у него обычно шёл в комплекте к слову «засранка», только вслух он, разумеется, ничего сказать не мог. Лапа сама собой поднялась и ткнула вперёд, в лобовое, в нужную сторону, где через пару кварталов надо было уходить направо.

Женя коротко глянул на торпеду и спокойно сказал:

– Вот так и верю. Видишь? Он показывает. Не лапой в потолок, Ксюш. Конкретно показывает, куда ехать.

– Он может просто дёргаться! – Ксюша упрямо скривилась. – Ему хочется в окно, ему скучно, ему жарко, да что угодно. Это животное. Оно жрёт паштет и падает пузом на пол. Оно не навигатор.

Чешир сглотнул обиду вместе с воздухом. «Падает пузом на пол» было, к сожалению, правдой, но это не отменяло того, что пузо сейчас работало в интересах следствия.

Он снова поднял лапу и указал направо, потом коротко ткнул вниз, почти в ту часть торпеды, где Женя держал телефон, словно подсказка должна лечь железно и без вариантов.

Женя повернул. Машина ушла вправо, и Чешир удовлетворённо прижмурился. Вибрация под лапами сменилась, звук колёс стал другим, и город вокруг, по ощущениям, начал складываться в правильную схему.

Соня, сидевшая рядом с Катей, говорила реже всех, но когда заговорила, прозвучало ровно и тихо, без попытки спорить ради спора.

– Ксюша, – сказала она, подбирая слова осторожно, как будто боялась попасть не туда, – я понимаю, что я у вас… новенькая. Но он правда не просто мечется. Он реагирует на маршрут. Он ждёт поворота, показывает заранее, и потом успокаивается. Это похоже на… ну, на смысл.

Ксюша фыркнула.

– На смысл похоже, когда Рома рядом и говорит человеческим языком. А это кот.

Чешир повернул уши назад и мысленно выдал всё, что он думает о человеческой логике. Потом вспомнил, что спасает Рому, и решил экономить силы. Ему ещё показывать. Ему ещё вести. А главное, ему ещё терпеть разговоры этих людей, которые почему-то в критический момент спорят именно о том, что работает.

Катя молчала всю дорогу. Это было даже страшнее, чем Ксюша. Она сидела, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не демонстративно, не на показ. Просто так, как сжимают руки, когда держат внутри слишком много и не знают, куда это выплеснуть, чтобы не разнести всё вокруг. В салоне от неё шло ощущение, которое Чешир ловил всё яснее: словно воздух рядом с ней становился тяжелее, горячее, а потом, наоборот, проваливался в холодную пустоту.

Чешир пока не умел называть стихии словами, он вообще не любил слова, потому что слова придумали люди, чтобы спорить. Но он уже научился чувствовать, где в человеке есть сила, и где эта сила рвётся наружу. У Кати она рвалась.

И самое неприятное заключалось в том, что в машине сидели четверо магов, и все четверо были на пределе. Магия оказалась привязана к эмоциям. Чем сильнее эмоция, тем сильнее фон. Чешир это ощущал каждой шерстинкой, как ощущают грозу до того, как ударит первый гром.