Текст книги "Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, будто его вытаскивали из вязкой темноты крючком.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжёлая, распухшая в затылке. Она не вспыхнула и не ударила резко – она уже была там, просто становилась громче с каждым вдохом. Я вдохнул глубже, проверяя, слушается ли грудь, и попытался открыть глаза.

Темнота осталась темнотой.

Я моргнул ещё раз – машинально, упрямо. Темнота даже не дрогнула. В этот момент до меня дошло: глаза у меня открыты. Просто поверх них повязка. Ткань давила на веки и переносицу, ресницы цеплялись за волокна. Где-то сбоку тянуло узлом, как будто повязку затягивали быстро и уверенно, без попытки сделать «комфортно».

Я попробовал чуть повернуть голову, и затылок отозвался глухим, липким импульсом боли.

Хорошо приложили.

Следующее осознание пришло телом, а не мыслью.

Я висел вниз головой.

Кровь приливала к лицу. В висках начинало стучать. В ушах поднимался гул, ровный и неприятный, как дальний мотор. Шея инстинктивно напряглась, пытаясь найти опору. Плечи тянуло вниз, и в позвоночнике возникало ощущение вытянутости, как будто меня удерживали за край и терпеливо растягивали.

Это было слишком знакомо.

В тот день, когда я открывал своё детективное агентство Крайонова, всё начиналось так же: темнота, перевёрнутый мир, подвес, боль. Тогда я хотя бы понимал, что это за цирк и зачем он устроен.

Сейчас я понимал только одно: я снова в чьей-то игре. И я даже не видел, на каком поле.

Я заставил себя не дёргаться. Любое лишнее движение в таком положении делает хуже, и это я знал отлично. Сначала нужно было собрать картину.

Я проверил тело по привычке, коротко, сухо, как на автомате.

Голова болит.

Болит сзади, в затылке.

Тошноты нет.

Голова не кружится.

Желудок молчит.

Значит, меня вырубили качественно и аккуратно. Чтобы отключился, а потом очнулся. Живым.

Я попытался пошевелить руками.

Ответ пришёл сразу – верёвка. Руки связаны. Кисти почти не ходили, а плечи отзывались тянущей болью. Я попробовал сглотнуть и сразу понял следующую неприятную деталь.

Во рту кляп.

Язык упирался в ткань, дыхание шло через нос. Любая попытка издать звук превращалась в глухой, придушенный выдох. Я всё-таки попробовал – хотел услышать хоть что-то от себя, проверить горло.

Получилось жалко.

Злость поднялась мгновенно, как спасательный круг. Злость всегда возвращает контроль. Я удержал её на нужной высоте, чтобы не сорваться в панику, и начал думать.

Кто?

Первой в голову полезла самая очевидная версия.

Налётчики.

Те самые, которые кошмарили княжну. Но тут же эта версия начала разваливаться на деталях.

Если это налётчики, зачем им вырубать меня возле моего же агентства?

Встреча назначена в парке.

Если они назначили встречу в парке, значит они хотели, чтобы я пришёл туда. Либо они хотели, чтобы туда пришёл кто-то другой. Либо они хотели, чтобы туда пришли Карловы. И это тоже укладывалось в общий рисунок: заманить, посмотреть, кто выйдет, кого можно схлопнуть.

Тогда зачем меня выключать на старте, у двери офиса?

Зачем вообще было предлагать парк, если меня можно было брать прямо там, где я выхожу каждый день?

И зачем тогда вообще нужно было звонить Кате, приглашать её на свидание и создавать всю эту видимость, оставляя следы.

В этом нет логики.

Эти ребята точно отпадают.

Хорошо. Тогда Карлова.

Княжна.

Виктория Евгеньевна.

Версия тоже казалась удобной: я докопался до истины, стал опасным, значит меня убирают. Но чем дольше я прокручивал её, тем больше она раздражала своей примитивностью.

Если бы княжна захотела меня убрать, ей даже стараться не пришлось бы.

Она могла бы пригласить меня к себе под любым предлогом. «Спасибо за работу». «Награда за поимку налётчиков». «Давайте обсудим дальнейшие дела». «Приезжайте, господин Крайонов, я хочу лично вручить вознаграждение». Я бы приехал сам. Спокойно. За теми же деньгами. Я бы вошёл туда без шума, без сцены вырубания меня возле моего же офиса, без любопытных глаз.

И там бы всё и произошло.

Там бы меня повязали.

Там бы меня прибили.

Там бы меня закопали.

Тихо, чисто, с той степенью элегантности, которую умеют держать такие люди. Для княжны это был бы самый простой ход: взять инструмент, который стал мешать, и убрать его у себя дома, где каждый метр принадлежит ей.

Поэтому подвал и подвес не походили на Карловых. Они умеют делать иначе. Они умеют делать красиво.

Оставалась Канцелярия.

И здесь тоже всё упиралось в стиль.

Если Канцелярии нужен я, они не будут устраивать балаган. Они вызовут официально. Они пригласят. Они поставят на стол бумагу. Они улыбнутся так, что ты уже понял, где петля, просто ещё не увидел верёвку.

Им не нужна тряпка на лице и мешок на голове. Им нужна подпись и согласие. Даже если согласие будет выбито словами.

К тому же их представитель в виде Сони находится у меня в офисе. Зачем им меня похищать, если они могли передать всё просто через неё. И, наверно, канцелярия еще более страшная сила, чем княжна, потому что от их предложений очень сложно отказываться.

Значит, и это мимо.

Я остановился.

Три версии, каждая умирает на одном и том же месте: способ похищения.

Этот способ не совпадал ни с налётчиками, ни с Карловой, ни с Канцелярией.

Он был чужой. Жёсткий. Практичный. Без попытки выглядеть благородно.

Может быть меня украли из-за денег? Чтобы попросить выкуп. Да только родственников у меня нет, которые могли бы заплатить. А требовать выкуп у меня за себя самого как минимум странно, как максимум глупо… Я же тут вниз головой вишу…

Легче было бы прийти в офис, приставить к голове ствол и потребовать все деньги.

И тут мысль сама собой зацепилась за то, что сейчас прозвучало в голове.

Родственники.

У меня их нет. Во всяком случае, таких, за кого можно тянуть. Но у меня было наследство. И был отец. И была слишком странная история с его смертью. Я всё собирался вернуться к этому, копнуть глубже, проверить, что там за «самоубийство» и почему всё выглядит так удобно.

Я всё собирался.

Похоже, «потом» догнало меня без предупреждения.

Я переключился на то, что можно измерить прямо сейчас.

Запах.

Сырость. Старое. Бетон. Что-то лежалое, как в местах, где воздух ходит лениво и только по привычке. Пахло подвалом. Причём не «подвалом ресторана», а подземельем, где люди бывают редко.

Слух.

Тишина.

Почти.

Где-то капала вода. Не рядом. Капля падала и уходила в пустоту, звук тянулся, становился тоньше. Значит, пространство большое. Либо коридор, который забирает эхо и отдаёт его обратно слабым, долгим хвостом.

Я попробовал напрячь память: сколько времени я уже висел?

Тело подсказывало ответ неприятно быстро. В этом положении время ощущается иначе. Каждая секунда кажется длиннее. Каждая секунда давит.

И вот тут я снова вернулся к физиологии.

Люди вообще понимают, что происходит с человеком, если держать его вниз головой?

Сначала идёт прилив крови к голове – лицо тяжелеет, виски начинают бить, давление поднимается. Потом появляются мелкие неприятные штуки: в глазах давит даже под повязкой, кожа на скулах словно налита водой, в ушах стоит шум. Дальше подключается грудь – дышать становится труднее, потому что организм держит напряжение, стараясь стабилизировать себя, хотя стабилизировать здесь нечего.

Долго так держать нельзя.

Не из жалости.

Потому что потом человек начинает терять контроль. Онемение, судороги, обморок. И если подвес сделан грубо, если кровь пережата в ногах, если ремни или верёвка давят куда не надо, всё может закончиться слишком быстро.

А трупы не разговаривают.

Значит, я им нужен живым.

Пока.

И от этого «пока» холод внутри становился очень ясным. Без паники. С тревогой, которая держит тебя собранным.

Я напряг кисти ещё раз, почти незаметно, проверяя, есть ли хоть миллиметр люфта в узлах. Потом остановился. Рано. Сейчас важнее слушать. Сейчас важнее дождаться, когда они сами обозначат правила.

Потому что правила уже есть.

Просто мне их ещё не озвучили.

* * *

Женя приехал к парку вместе с девушками уже на взводе. По дороге он ещё надеялся, что успеет перехватить Рому где-то рядом, чтобы начать за ним следить и при необходимости помочь. Надеялся увидеть его у входа, у дорожек, у центральной аллеи, и получить в лицо привычный взгляд из серии «я же сказал – не лезьте». Но вместо этого их встретила суета и чужое, короткое напряжение, которое сразу чувствуется кожей: воздух вроде обычный, люди вроде гуляют, а где-то рядом уже произошло что-то, после чего никто не говорит громко.

Замесом это даже назвать было трудно. Не драка. Не перестрелка на весь парк. Скорее короткая бойня, укол и мгновенный исход. Карловы отработали жёстко и быстро, будто пришли не разбираться, а закрывать вопрос. Пятеро со стороны тех, за кем охотился Рома, легли почти сразу. Остался один. Его скрутили, не церемонясь, и увезли.

И вот тут началась главная проблема.

Ромы не было.

Женя сначала просто оглядывался, будто тот сейчас выйдет из-за ближайших деревьев, нарисуется с котом на шее и своим спокойным лицом начнёт раздавать замечания всем подряд. Но парк оставался парком, дорожки оставались дорожками, кусты оставались кустами.

Он достал телефон и набрал Рому.

Звонок не пошёл. Даже гудка не было. Как будто номер проваливался в пустоту.

Женя нахмурился, поднял взгляд на девушек.

– Он не берёт… – сказал он и тут же сам себя поправил. – Даже не так. До него звонок не проходит. Вообще. Попробуйте вы. Вдруг у меня деньги на счёту закончились.

Ксюша подняла бровь.

– Ты серьёзно? Деньги на счету?

– Да откуда мне знать, – буркнул Женя. – Попробуйте.

Соня набрала первая. Потом Ксюша. Потом Женя снова, уже упрямо, будто количеством можно продавить связь.

Ничего.

Ни у кого не проходило.

Соня посмотрела на тёмные дорожки между деревьями, на аллею, на редких прохожих, которые старались обойти подозрительное место стороной.

– А где он может быть? – спросила она тихо. – Почему он сюда не пришёл?

Женя не ответил сразу. Потому что нормального ответа не было.

– Он должен был быть здесь, – сказал он наконец. – Он сам это вёл. Он сам под это подводил. Он бы… он бы не пропустил.

– Может, он к этой рыжей поехал? – бросила Ксюша, оглядываясь по сторонам как и все остальные. – Ну… к девушке этой.

Женя мотнул головой.

– Вряд ли. Он нас от этой истории отгонял. Он же при нас с ней говорил и прямо сказал, чтобы она сюда не приходила.

К ним подошли со стороны центральной дорожки.

Катя.

Женя узнал её сразу. Соня тоже. Катя приблизилась к ним просто и спокойно, как к старым знакомым. Была одета в чёрный спортивный костюм, словно готовилась к драке и быть в первых рядах. Видно успела съездить домой и переодеться.

Взгляд бегал по лицам, по плечам, по рукам, как у человека, который ищет одного конкретного и не находит.

– Вы тоже до Ромы дозвониться не можете? – спросила она сразу, без прелюдий.

Женя коротко кивнул.

– Звонки не проходят. Вообще. Мы слышали, Рома говорил, чтобы ты не приходила? Всё-таки не удержалась?

Катя выдохнула, сжала губы и тут же собралась.

– Он просил меня не приходить, да, – сказала она, чуть приподняв бровь. – Но вы же понимаете… я не могу своего рыцаря потерять. И почему-то мне кажется, что вас сюда тоже никто не звал.

Ксюша фыркнула и демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что ей разговор с Катей сейчас неинтересен. Получилось слишком наглядно.

Соня попыталась удержать разговор в рабочей колее.

– Может, он где-то здесь, в парке? – предложила она, проигнорировав последнюю фразу Кати. – В кустах. Прячется. Он умеет маскироваться, я помню… в Академии у него была высшая оценка по работе в городской и пересеченной местности.

Женя оглянулся на деревья, на боковые тропинки, на те места, где можно спрятаться так, что тебя не заметят с первого взгляда, и где можно наблюдать.

– Мы уже всё осмотрели, – сказал он. – Всё, что похоже на точки для наблюдения. Если бы он был рядом, он бы нас увидел. И вышел бы ругаться. Рома без этого долго не может.

Ксюша криво усмехнулась, не поворачивая головы обратно.

– Это да. Поругаться он любит.

Женя медленно провёл взглядом по стороне, где держалась группа Карловых. Там уже не бегали и не суетились. Там стояли спокойно. Слишком спокойно. И периодически бросали взгляды в их сторону – короткие, оценивающие.

– Очень странно, – сказал Женя, и это прозвучало почти как признание, которое ему не нравилось. – Всё это очень странно.

Он помолчал, будто решал, стоит ли произносить следующую фразу вслух, и всё же произнёс:

– Похоже, мне придётся звонить родителям. Пусть помогут с поиском. Здесь замешаны не Карловы и не эти ребята, которых сейчас положили. Это точно не они, потому что мы были тут, когда уже всё началось и его тут уже не было. Вряд ли мы разминулись.

Катя резко подняла голову.

– Ты думаешь, его забрали?

Женя не ответил прямо. Он снова посмотрел на Карловых.

– Нам пора уходить, – сказал он вместо этого. – Они уже начинают на нас коситься. Давайте свалим. Сядем где-нибудь в стороне и спокойно разберёмся, что делать дальше. А здесь мы только привлечём внимание. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Соня кивнула первой, быстро, по-деловому. Катя тоже кивнула, хотя было видно, что ей хочется остаться и бегать по парку в поисках своего рыцаря до утра. Ксюша только пожала плечом – как будто ей всё равно, хотя по тому, как она держала подбородок, было понятно: ей не всё равно.

Они развернулись и пошли прочь от парка, унося с собой одну и ту же мысль, которая начинала жечь сильнее с каждым шагом.

Рома исчез.

* * *

Виталий Сергеевич сидел у себя в кабинете и ждал доклада группы «Альфа».

Он не нервничал – просто ждал. Это было рабочее состояние, привычное. Операция шла по плану, точки перекрыты, люди на местах. Оставалось только получить подтверждение и двигаться дальше.

Телефон завибрировал на столе.

– Слушаю, – сказал он коротко.

– Операция выполнена, – доложили с той стороны. – Минус пять. Сопротивлялись при задержании. Одного взяли живым.

Виталий Сергеевич кивнул, хотя его никто не видел.

– Хорошо. Крайонова тоже берите с собой. Везите всех в поместье.

На том конце повисла пауза. Короткая, но ощутимая.

– Виталий Сергеевич… – голос стал осторожнее. – Крайонова нет.

Он медленно поднял взгляд от стола.

– В каком смысле «нет»?

– Он к нам не подходил. Мы его не видели. Мы на месте уже больше десяти минут, отрабатываем зачистку и готовимся к возврату. Крайонова рядом нет.

Виталий Сергеевич на секунду задумался.

– Значит, сейчас выйдет. Ждите.

– Мы ждём, – ответили ему. – Но его всё равно нет. Мы помним приказ, что Крайонов должен ехать с нами. Поэтому и звоним

Он сжал губы.

– Как «нет»⁈ – повторил он, уже жёстче. – Где он тогда⁈

– Ответа нет. Он к нам не подходил. Так же наши посты передают, что тоже его не фиксировали.

Пауза затянулась.

– Ладно, – сказал Виталий Сергеевич наконец. – Везите этого. С Крайоновым потом разберёмся.

Он завершил вызов и отложил телефон.

Несколько секунд он просто сидел, глядя в одну точку. Потом медленно откинулся в кресле и оглядел кабинет.

Кабинет был строгий. Белые стены без украшений, чёрный рабочий стол, удобные кресла без излишеств. Ничего показного. Ничего лишнего. Всё стояло на своих местах, аккуратно и функционально.

Здесь не было роскоши – не потому, что на неё не хватало денег. Денег хватало. Просто он не любил этот шумный, давящий шик. Ему было важно спокойствие и порядок. Пространство, где ничто не отвлекает от работы.

Во многом этот подход он перенял у госпожи. Чётко. Чисто. Без лишних жестов.

Виталий Сергеевич снова посмотрел на телефон.

– Интересно… – тихо сказал он сам себе. – Что же с тобой произошло, детектив?

Мысль была неприятной.

И именно поэтому – требующей внимания.

Глава 2

«Что же им от меня нужно?»

Я прокручивал этот вопрос снова и снова, будто если достаточно долго гонять его по кругу, он вдруг зацепится за что-то реальное. Мысли шли, цеплялись друг за друга, но ни одна не давала опоры. Ни одной точки, за которую можно было бы ухватиться и сказать: вот, это логично.

Висеть вниз головой становилось всё тяжелее.

Давление в голове нарастало постепенно, но неумолимо. В висках стучало уже не как пульс, а как тупой молот, работающий по расписанию. Лицо наливалось тяжестью, кожа будто натягивалась, становилась чужой. В ушах шумело, и этот шум постепенно начинал заглушать собственные мысли.

Я поймал себя на том, что стараюсь дышать глубже и медленнее, хотя толку от этого было немного. Грудная клетка работала, но ощущение было такое, будто дыхание стало «короче». Организм явно был недоволен происходящим.

Честно говоря, я начал чувствовать, что ещё немного – и сознание начнёт плыть. Не резко, не сразу, а именно так, как это бывает при переизбытке крови в голове: сначала мысли становятся вязкими, потом появляются короткие провалы, а дальше – темнота.

Сколько времени я так уже висел, я сказать не мог.

Я никогда не умел считать вдохи, не умел определять секунды по ощущениям тела. Для этого нужна либо привычка, либо спокойствие. Ни того, ни другого у меня сейчас не было.

И именно в этот момент что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Запах.

Он пришёл не сразу, а словно подполз. Сначала едва заметный, чужой, не вписывающийся в общую картину сырости и старого бетона. Потом стал плотнее, насыщеннее. Воздух изменился, и я это понял мгновенно.

Газ.

Не дым. Не гарь. Не плесень. Именно газ – с тем самым характерным ощущением, когда воздух становится «не таким», когда каждый вдох ощущается иначе, чем предыдущий.

Усыпляющий.

Мысль пришла чётко и холодно, без паники.

Неужели они решили меня усыпить?

Зачем?

Я и так обездвижен. Я связан. Я «висю» вниз головой. Я не вижу. Я не могу кричать. Я не могу сопротивляться. Что им даёт газ?

В голове это не складывалось.

Если им нужно было, чтобы я потерял сознание, меня могли ударить ещё раз. Проще, дешевле, быстрее. Подойти, тупо приложить чем-нибудь по голове – и всё. Зачем тратить деньги на газ?

А газ – это всегда деньги.

Производство. Доставка. Хранение. Использование.

Никто не будет тратить ресурсы просто так. И никому он не достаётся бесплатно. А по голове стукнуть – бесплатно. Даже лом может быть не нужен. Просто ударить и всё.

Именно это делало ситуацию ещё более странной.

Их действия не совпадали с их целью. По крайней мере с той целью, которую я мог себе представить.

Я даже успел подумать с раздражением: да подойдите вы уже и врежьте мне ещё раз, если вам так нужно, чтобы я отключился. Да и мне уже самому хотелось побыстрее вырубиться. Потому что если мои похитители сделают что-то неправильно, то у меня есть шанс просто долго и мучительно задыхаться из-за безалаберности одного из них. Умирать без сознания намного прикольнее, ну, я так думаю.

Но вместо шагов, вместо голосов, вместо прикосновений, был только этот запах. Он усиливался, заполнял лёгкие, будто вытесняя обычный воздух.

Мысли начали плыть.

Сначала слегка. Потом сильнее. Связки между ними ослабевали, как будто кто-то аккуратно вытаскивал гвозди из конструкции моего сознания. Вопросы теряли форму, превращались в обрывки.

Слишком всё странно.

И их нынешнее действие – запуск газа – делало происходящее ещё более нелогичным, чем раньше. Будто они следовали какому-то сценарию, который мне был неизвестен, но который для них имел смысл.

Тьма накрыла постепенно.

* * *

Демид был зол.

Не раздражён.

Не напряжён.

Именно зол – глубоко, вязко, по-настоящему.

Он сидел за рабочим столом и смотрел в экран ноутбука.

Не в одну точку – сразу во всё. В несколько окон, открытых одновременно. Чаты, отчёты, сухие сводки, обрывки голосовых, короткие фразы, метки времени, координаты. Экран жил своей жизнью, постоянно обновляясь, мигал уведомлениями, и каждое из них было результатом работы его сети.

А сеть работала. Потому что он её заставил работать. Работала на полную мощность.

Его бесило не исчезновение детектива как таковое. Крайонов ему был не нужен. Не как ресурс, не как угроза, не как цель. Он не переживал, не беспокоился и уж точно не собирался его спасать.

Бесило другое. То, что он не мог его найти.

Один человек. Один чёрный бус без номеров. Один город, пусть и не самый маленький.

И при этом – пустота.

Ни его каналы, ни его люди, ни его связи не давали ответа. Вообще никакого. Как будто Крайонов не был похищен, а просто стёрт из реальности. И это уже переставало быть рабочей задачей. Это становилось навязчивой идеей.

Как так получилось, что будущий император тёмной стороны Империи не может восстановить маршрут обычного детектива и бусика его похитителей? Чёртово, чёрного, тонированного бусика.

Вопрос зудел в голове, не давал покоя, заставлял снова и снова возвращаться к одной и той же точке.

Он начал давить.

Сначала аккуратно. Потом жёстче.

Начальник полиции, давно работающий с ним и прекрасно понимающий, что его сын с тяжёлой наркозависимостью и компроматом на него, и которому Демид поставлял самый чистый продукт – лучший рычаг влияния – был первым.

Потом пошли аристократы. Те, кто мог что-то видеть, что-то слышать, что-то знать. Потом – те, кто должен был знать.

За два часа Демид выжал всё, что мог.

И не получил ничего.

Ответ начальника полиции был особенно неприятным.

Камеры в городе в какой-то момент просто отключились. Не выборочно. Не частично. А целыми секторами. Без ошибок, без аварийных логов, без следов взлома. Они перестали писать – и всё.

Это было странно.

Серпухов не глухая дыра. Он близко к столице. Здесь каждый канал наблюдения завязан на десяток структур и даже связаны сетью со столичной полицейской базой. Позволить себе такое могли единицы. И уж точно не ради обычного детектива.

А именно это и ломало всю картину.

Кто будет тратить такие ресурсы, на то чтобы забрать его?

Аристократы разводили руками. Те, кто вообще слышал фамилию Крайонова, говорили одно и то же: ничего не знаем, не видели, не участвовали. И это звучало не как отговорка. Это звучало как искреннее недоумение. А у некоторых даже страх.

Он полез глубже.

Канцелярия.

Там были свои люди. Были агенты. Были даже контакты учителя, которые ещё не достались ему. И даже там – пусто. Ни слухов, ни утечек, ни предположений. Но именно в Канцелярии началось движение. Потому что исчезновение Крайонова не прошло мимо.

Да, маленький барон.

Да, начинающий детектив.

Но за пару недель он успел отметиться там, где другие бьются годами. Граф, два князя – и это не мелкие поручения. Не каждый детектив вообще доживает до того момента, когда его начинают воспринимать всерьёз на таком уровне. И дают поработать с такими людьми.

А этому паршивцу повезло.

И теперь он исчез.

Причём так, что камеры по возможным маршрутам отключались сразу в нескольких направлениях. Не один путь отхода. Не два. Сразу несколько. И в городе, и за его пределами. Это делалось так, чтобы нельзя было понять, ушёл ли он в сторону Москвы или, наоборот, дальше от столицы, в регионы.

Это была работа профессионалов.

Именно это и выводило Демида из себя, то что появилась схема, которую он не может раскрыть с его связями и возможностями. Это стало для него личным вызовов, как как бывшего оперативника, так и для будущего императора теневой части империи.

Пришло сообщение от учителя.

«Мальчик мой, а что ж ты так переживаешь за этого парня? Он тебе что-то плохое сделал? Или, наоборот, хорошее?»

Демид посмотрел на экран и стиснул челюсть.

Ему не хотелось никому отвечать. Особенно сейчас. Но провоцировать учителя было плохой идеей. Не из страха – Демид не боялся его как человека. Он боялся его возможностей.

Учитель мог взорвать здание, в котором сейчас находится Демид, не выходя из тени. И он уже не раз находил взрывчатку буквально у себя под ногами. Учитель на то и был учителем. Не императором, но одним из ключевых игроков теневого рынка. Через него проходили схемы, которые ломали целые регионы.

И сейчас Демид шёл против него. Выдавливал наркобизнес княжны из Серпухова, заходил на территорию, где раньше был не хозяином. Учитель это видел. И позволял.

Потому что мальчику нужно было расти.

Демид усмехнулся.

Он давно не мальчик. И понимал, что только так заслуживают доверие. Этот конфликт тоже был частью плана. С княжной потом придётся разговаривать, договариваться, выстраивать новые правила.

Но сейчас всё это отходило на второй план.

Он ответил учителю.

«Может быть, вы поможете мне найти этого парня.»

Ответ пришёл быстро.

«Я знаю, где он.»

Пальцы Демида на мгновение замерли.

«И поверь, тебе пока не стоит туда лезть. Ты и сам можешь догадаться, где он находится.»

Пауза.

«Но начинаются игры. Такие, где на кону большие деньги и большие возможности. Миру иногда нужны такие события.»

Последняя строка была самой неприятной.

«Есть шанс, что этого парня ты больше не увидишь.»

Экран погас.

Демид откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул.

Если учитель сказал «игры» – значит, ставки уже сделаны.

Если он сказал «не стоит лезть» – значит, даже Демиду пока туда вход не гарантирован.

И это означало только одно.

Крайонов оказался не в центре чужой схемы.

Он стал её частью.

* * *

Сознание возвращалось медленно.

Без рывков, без паники. Сначала – тело. Оно ломило всё разом, будто меня долго держали в одном положении, а потом просто бросили. Мышцы тянуло, суставы ныли, в голове стоял глухой, плотный звон. Но почти сразу я понял главное – руки свободны.

Я не связан. Ни по рукам, ни по ногам.

Это знание пришло раньше, чем мысль. Руки лежали вдоль тела, и я чувствовал холод воздуха на коже, там, где раньше были верёвки. На глазах тоже ничего не было. Ни повязки, ни мешка. Просто темнота за закрытыми веками.

Именно поэтому я не стал открывать глаза.

Не сразу.

Первое правило, которое вбивают ещё на самых ранних этапах подготовки: никогда не показывай момент пробуждения. Сознание может вернуться раньше тела, тело – раньше сознания. И если ты выдашь этот момент, ты теряешь единственное преимущество, которое у тебя есть – неопределённость.

Я позволил себе только одно.

Медленно, неловко, как это делает человек во сне, я чуть повернулся на бок. Не резко. Не целенаправленно. С тем самым запоздалым движением, когда тело ещё «плывёт», а мышцы будто вспоминают, как им вообще работать.

Так переворачиваются спящие.

Это не вызывает подозрений.

Этому нас учили отдельно. Не как приёму, не как трюку – как состоянию. Спящий человек не двигается логично. Он не экономит усилия. Он не бережёт себя. Его движения выглядят бессмысленными, но естественными.

Именно это и нужно.

Я лежал, прислушиваясь не ушами – всем телом. Пол был холодный, твёрдый, не бетон, но и не дерево. Что-то среднее.

Помещение было наполнено запахом сырости но это уже точно был не подвал. Воздух слишком свежий. Сырой, но свежий. Не свойственный для подвала.

В такие моменты нельзя спешить.

При Федеральной Службе Безопасти и подготовки спец агентов этому уделяли много времени. Не на уровне «что делать», а на уровне что не делать. Не проверять сразу пространство. Не шевелиться резко. Не пытаться вспомнить всё и сразу. Мозг после отключения всегда врёт. Он дорисовывает угрозы, которых нет, и не замечает те, что есть.

Поэтому сначала – тело.

Я дал себе время. Секунды растянулись, но я не считал. Нас отучали считать. Потому что время в таких ситуациях всегда обманывает. Вместо этого – дыхание. Неровное, тяжёлое, как у человека, который ещё не проснулся до конца.

Подготовка к таким ситуациям всегда строилась странно.

Никто не учил «вырываться».

Никто не учил «драться».

Учили выживать в первые минуты. Когда тебя уже взяли. Когда ты уже проиграл момент. Когда всё, что у тебя есть – это возможность не стать проблемой сразу.

Если ты выглядишь опасным – тебя уберут.

Если ты выглядишь бесполезным – тебя уберут позже.

Нужно было выглядеть неудобным, но незначительным.

Я чувствовал, как кровь медленно возвращается к голове. Лёгкая пульсация в висках, но без тошноты. Значит, долго вниз головой меня не держали. Или держали аккуратно. Это тоже информация.

Газ, которым меня усыпили, ещё отдавался во рту горечью. Значит, он был не экстренный. Не боевой. Не тот, которым валят сразу. Меня хотели вырубить и контролировать моё пробуждение.

Я лежал, продолжая изображать сон, и понимал одну простую вещь:

если меня не убили сразу – значит, я зачем-то нужен.

А если я нужен – у меня есть время.

Пока они думают, что я ещё не проснулся.

Я начал прислушиваться к тому, что происходит вокруг.

Не сразу. Не ушами – телом. Тем, как воздух касается кожи, как он ложится в грудь при вдохе, как меняется вкус во рту. Привкус газа почти ушёл. Осталась лишь слабая горечь на языке, но уже без той плотной, химической тяжести, что была раньше.

Запах изменился.

Это всё ещё было сырое помещение, но уже не подвал. Не та затхлость, не тот глухой, стоячий воздух, который бывает там, где годами не открывают двери. Здесь воздух был холодный, тяжёлый, но живой. Он двигался. Медленно, почти незаметно, но двигался.

Меня перевезли. И это было сделано не наспех. И моя прошлая догадка, о том что им нужно было контролировать процесс моего пробуждения, полностью оправдывается.

Я лежал и продолжал слушать. Время не шло. Вернее, оно шло, но без ориентиров. Ни звуков шагов, ни дыхания рядом, ни шорохов. Комната была пустой. В этом я был уверен почти сразу.

Человек не может стоять неподвижно долго. Даже обученный. Даже охрана. Кто-то обязательно сместит вес, вдохнёт глубже, поправит стойку. Здесь – ничего. Абсолютная тишина, разбавленная только моим собственным дыханием и холодом пола под телом.

Бетон.

Холодный, ровный, без крошки, без песка. Значит, не заброшка. Значит, помещение используется. Или, по крайней мере, подготовлено.

Я несколько раз шевельнулся. Осторожно. Так, как шевелится спящий человек. Чуть согнул ногу. Перекатился плечом. Потом ещё раз, через паузу. Никакой реакции. Ни шагов, ни голосов.

Значит, либо меня действительно оставили одного, либо наблюдают дистанционно.

Ладно.

Пора.

Я дал себе ещё несколько секунд. Мышцы отзывались. Слабо, вязко, но уже без того ощущения ватной беспомощности. Если понадобится – смогу резко встать. Смогу сделать рывок. Не идеальный, не красивый, но достаточный, чтобы не быть просто мешком.

Если, конечно, не зайдут сразу с огнестрелом.

Но тут всё было просто. Если бы хотели – уже убили бы. Это одно из самых простых и самых часто забываемых правил. Люди с оружием не тянут время, если цель – смерть. Они не разговаривают. Не развязывают. Не оставляют лежать.

Значит, я им нужен.

А если нужен – значит, правила другие.

Я медленно открыл глаза.

И почти сразу понял, что разницы нет.

Темнота осталась темнотой. Плотной, глухой. Я сел, опираясь рукой о пол, давая глазам привыкнуть. Или делая вид, что даю. Хотя привыкать было не к чему – света здесь просто не было.