Текст книги "Остров Надежды"
Автор книги: Аркадий Первенцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Стучко-Стучковский неодобрительно взглянул на Ушакова, обратился к погрустневшему адмиралу и затеял с ним учтивый профессиональный разговор, судя по всему, с единственной целью – вернуть своему наставнику доброе расположение духа.
Общей беседы не складывалось. Вице-адмирал помалкивал, сидел в уголке, сцепив пальцы и изучающе поглядывая то на хозяина дома, будто застывшего в низком кресле, то на оживленно разговаривавших Танечку и Ваганова. Лезгинцев следил за ними, за каждым жестом, ловил долетавшие до него слова, и, стоило Ваганову наклониться к своей собеседнице, что-то шепнуть, Лезгинцев вспыхнул, натянуто улыбнулся и усилием воли сдержал себя.
– М-да-а, – промычал Бударин, поглядывая на часы. – Татьяна Федоровна, разрешите вас спросить, не забыли ли вы о нашем существовании?.. – Выразительный взгляд его глаз остановился на накрытом столе. – Не знаю, как у остальных, а у меня разыгрывается аппетит.
Татьяна Федоровна вскочила, захлопала в ладошки, пригласила к столу. Ваганова она усадила рядом с собой. Лезгинцев все больше мрачнел.
Стучко-Стучковский, присевший рядом с Ушаковым, буркнул:
– На мой периферийный разум, Танюшкины забавы могут обойтись дорого. Чувствуете, как она заводит муженька?
У штурмана могучие, будто литые, кисти волосатых рук, на запястье японский браслет, якобы поглощающий избытки магнитных токов, шея борца, плечи – двум бы хватило. На тужурке значок военно-морского вуза, планки двух орденов, значок дальних походов. «Хороший механик и штурман – успех обеспечен», – нередко говорят командиры подлодок.
От этого человека в большей мере будет зависеть и его, Дмитрия Ильича, жизнь. Невольно он присматривался и приценивался к людям. Какой бы ни был Белугин, с ним не плавать, а вот со Стучковским, с Лезгинцевым придется побыть бок о бок.
У Стучко-Стучковского грудной голос с хорошей дикцией. Он говорил не спеша, растягивая слова, как бы следя за правильным их произношением. Едва уловимый акцент и фамилия заставляли предполагать его нерусское происхождение. Ушаков намекнул на это.
– Русский, – ответил Стучко-Стучковский, – возможно, и не чистопородный. После воссоединения Прибалтийских республик мой отец служил на острове, в береговой артиллерии. Я учился среди латышей. Потом мы эвакуировались в Ленинград, оттуда на Урал. После войны – опять в Ригу. У латышей бытует фамилия Стучка. Нередко меня принимали за своего. Если бы не черноволосый, определенно был бы их…
Его имя – Илья Петрович. В училище и на первых порах на корабле называли «дядя Эля-хитрован». Потом постепенно отвыкли. Теперь вспоминают только старые товарищи. Кличка прилипла случайно, еще в школе, когда приходилось хитрить со сверстниками. Латышским языком он овладел безупречно. В училище его приняли вне конкурса как отличника. Стучко-Стучковский тепло отзывался о своем училище и ни о чем больше не мечтал – только служить на подводном флоте.
– …Если не вдаваться в детали и рассуждать категориями принципов, я верю больше всего подводным кораблям с атомными двигателями. Неистощимый запас горючего. Об этом мечтали не одни подводники. Была у атомных лодок ахиллесова пята – плохо слышали и видели. Теперь прозрели. Специально оговариваюсь, чтобы оптимисты-умники не зарубили штурманскую службу: для старца с сумой и то нужен поводырь… Арктический бассейн перспективен не только для прогнозов погоды. Попробуй угадай в меня атомной бомбой, если я спрячусь под лед. А для меня разводья, проще сказать, лунка – уже пусковая площадка.
– Они тоже понимают? Соседи?
– Еще бы. Не кумекали бы, не лазили бы под лед. И учтите, они не зря туда лезут. Не вздумайте их болванами называть. Они хорошие моряки, ребята отважные. У них целеустремленность, материально подкрепленный фанатизм. Они выковали кадры полярников-подводников. Надо превзойти их. Мы стараемся. Иронизировать по поводу тех ребят и подсмеиваться над ними неумно. При случае нам дорого обходятся такие штучки. Мне думается, что их навигационная система отработана неплохо, и они далеко продвинулись в безопасности плавания подо льдами. Все ведь в силах современной техники – и предохранить хрупкие антенны, и обезопасить винты, и решить более надежный корпус… Я сидел рядком с одним капитан-лейтенантом, замучил меня проектами. Толково фантазировал. Ведь удалось ему кое-кого убедить. У нас не всегда слышен голос снизу. Разве уж завопишь караул…
– Но теперь вы сами себе противоречите, – сказал Ушаков.
– Не понимаю. Объясните.
– Вы тоже перешли к упрекам, хотя не столь размашисто, как Ваганов.
Стучко-Стучковский недовольно поморщился, собрался с мыслями. К их разговору прислушивался Топорков. Его щеки посерели, обвисли. И все же, почувствовав неловкое замешательство своего воспитанника, адмирал пришел ему на помощь.
– Вы меня извините, – сказал он, – вмешиваться в чужую беседу неприлично, но вам, Дмитрий Ильич, следовало бы выяснить разницу между безапелляционным нигилизмом и позитивной критикой. Прошу простить за эти кудлатые иностранные слова, навязли в зубах, как жвачка. Порой в самом деле свежий голос тускнеет и гаснет в шуршании бумаг. Восторгаться иноземщинкой не в моих правилах, но вот те самые кипы, поджидающие подписи, каждого из нас угнетают… К сожалению, бумаги не кричат караул… – Он скорбно улыбнулся, потеребил усики, покровительственно прикоснулся сухой ладонью к руке Дмитрия Ильича и добавил: – Все мы крайне заинтересованы в быстрейшем продвижении вперед, чтобы относиться к делу равнодушно. Обратите внимание на… замшевого льва. Он из спортивного интереса подогревает страсти…
– Ну, ничего особенного, – возразил Ушаков, – гость ухаживает, хозяйке приятно…
– Дальний гарнизон. Медвежий угол. Все обострено. Здесь нет просто интрижек. Все перерастает в трагедии. Мгновенно перерастает. Для невропсихологов у нас непаханое поле.
Тамады за столом не было. Тосты не произносились. Гости истребили пельмени, расправились с семгой. Хозяйка удалилась на кухню с Вагановым варить кофе по какому-то особому восточному рецепту. Лезгинцев мучительно вслушивался в их голоса. Вскоре раскрасневшаяся Танечка внесла блюдо с лепешками, а следом за ней с кофейником в руках шествовал Ваганов.
Выпив кофе, Ваганов подсел к пианино, взял несколько шумных аккордов, захлопнул крышку и потребовал магнитофон:
– Юрий Петрович, разойдись наконец!
Ваганов сам наладил ленту, плечом отстранив Лезгинцева. С погасшей трубкой в зубах, с упавшим на потный лоб чубом, большой и какой-то просторный, он выигрывал перед щуплым, съежившимся Лезгинцевым. Отшвырнув ролик с народными песнями, Ваганов отыскал нужное ему, кивнул Танечке. Та зашевелила губами, как бы вчитываясь в резкий, дисгармонический ритм, глазами поблагодарила Ваганова, приподняла руки, и ее бедра пришли в движение, выразительное лицо отупело. Она подпевала чужим, деревянным голосом, прищелкивала пальцами. Лезгинцев с отвращением отвернулся.
– Кирилл Модестович, приглашайте!
– С удовольствием, Татьяна Федоровна.
Бударин поднялся, скрестил руки на груди, следил за танцем.
– А ничего. Как сей танец называется?
– Рок-н-ролл, вероятно, – ответил Топорков и неодобрительно пожал плечами.
– Шейк называется, шейк! – Танечка продолжала танец. – Девочки называют его кис-кис. Юрочка, кис-кис!
– Хватит, Татьяна! – зло оборвал ее муж.
– Нет, не хватит! Я хочу! Кис-кис, Кирюша!
Стучко-Стучковский мрачно сказал:
– Когда-нибудь все кончится плохо. Эту женщину портят. Ваганову что? Нынче здесь, завтра там. А Юрию – беда.
Беда пришла гораздо позже.
В тот памятный для Ушакова вечер он возвращался в гостиницу вместе с Вагановым, жившим по соседству.
Ваганов скулил, жаловался на непонимание его «широкой натуры и обнаженных жестов», называл оставленное общество кислым.
– Представьте себе, как на Запорожской Сечи, одни мужики. Хотя бы кого-то пригласили для разнообразия. У этого мохнатого штурмана очаровательная женушка, латышка. Так нет же, взаперти!.. – Ваганов говорил доверительно, как бы распахивая душу, а вообще ему было наплевать, перед кем он распахивается. Выгонял из себя угар – и все. – Насчет Лезгинцева. В подобных семейных ситуациях всегда чувствуешь себя дураком. На мой взгляд, Юрий Петрович недостаточно интеллигентен. Если за моей женой ухаживают – пожалуйста! Говорят комплименты? Пожалуйста! Кроме гордости что́ может в таких случаях испытывать интеллигентный мужчина? Юрий Петрович отличный специалист. А вот в подобных делах буквально профан. Как вы находите Танечку? – Ваганов хватил лишку и шел нетвердо. – Кажется, сюда, журналист, – тыкал он рукой в темноту. – Ну и морозище! У меня даже губы застывают… Представьте себе, она назначила мне… Что? Моряки свято чтят своих жен? Чепуха. Придумано. Все бабы одинаковы, дорогой мой. Нет женщины, которую нельзя уговорить. Все зависит лишь от субъекта. Каков субъект. Уговаривающий… Здесь меня отпустите, большое спасибо, видите, даже пост выставили. Совсем ни к чему. Сюда не пригласишь. Может быть, разрешите воспользоваться вашим номером? Шучу, шучу. Вы, я вижу, пуританин.
9
Рано поутру Ушаков направился к Куприянову в соединение.
Беседа с Куприяновым была продолжительной. Ее можно изложить хотя бы в такой последовательности.
Кто-то из военных писал: война является в такой же степени столкновением страстей, как и столкновением сил. Поэтому ни один командующий не может стать стратегом, если он сначала не изучит своих солдат. Проявление человеческих чувств вовсе не мешает управлению войсками, напротив, оно облегчает руководство ими.
Первая атомная подводная лодка советского флота была спущена на воду и должна была совершить первый поход. Главнокомандующему военно-морским флотом были понятны настроение команды, те самые нюансы сомнений, естественных для психики человека, впервые лицом к лицу встречающегося со зловещей силой расщепленного ядра. А впереди были новые корабли, новые экипажи. Век атомных корабельных двигателей по всем техническим и моральным нормам значительно превосходил век паровых двигателей, пришедших на смену энергии ветра. За расщепленной материей стояла тень Хиросимы и Нагасаки. Да, мы понимаем, энергия атома дает силу винтам, но насколько это безопасно для моего организма? Возможно, и кролик перед вивисекцией накапливает сотни недоуменных вопросов.
И эру открыли главком и главный конструктор. Они перерезали ленту, они стартовали в первом походе.
Подводный корабль, вернувшись из похода, ошвартовался у причалов одной из бухт Северного Ледовитого океана.
Атомные лодки вошли в штатное расписание вооруженных сил так же, как ракеты с ядерными боеголовками.
Теперь нет места дурным слухам. Супертехника с ее романтикой привлекала. Тщательно отобранные молодые люди проходят специальную подготовку. Их обучают теории, и практически они все отрабатывают на тренажерах. Каждый с автоматической точностью осваивает свои обязанности, овладевает смежной квалификацией, чтобы суметь заменить товарища.
Изыскиваются самые сложные положения, поломки, неисправности, выходы из строя систем и механизмов, общие или частичные, средств связи, автоматики. Людей обучают бороться с пожаром в естественном положении, имитируя удушливый дым, огонь, приучают к маскам. В отсеки врывается вода при том же забортном давлении, какое будет на глубине, и ребята, захлебываясь и коченея, заделывают пробоины, исправляют повреждения.
Матрос и офицер держат равный экзамен психической и физической выносливости. У людей воспитывается сметка, молниеносная реакция, бесстрашие, логика поведения в самых крутых положениях, вера в благополучный исход, если выполнишь правила. Для постороннего наблюдателя служба подводника покажется кошмарной. Молодые люди привыкают, сплачиваются коллективы, воспитываются прекрасные навыки, качества характера.
Команда участвует в доводке корабля на верфях, не подменяя рабочих или инженеров. Последний, монтажный этап проходит у нее на глазах, при ее участии. Каждая гайка, как говорится, прощупывается.
Швартовые и ходовые испытания проводятся с командой на борту. Трудно найти лучших беспристрастных судей. Формуляр корабля заполняется как бы руками всех членов экипажа, каждого по своей специальности, будь то механики или электрики, гидроакустики или рулевые, торпедисты или ракетчики… Прежде чем поднять военно-морской флаг и этим утвердить день корабельного праздника, требуются месяцы и месяцы напряженных будней.
– Только опять-таки нельзя поддаваться иллюзиям, – разъяснил Куприянов, – техника, просто выражаясь, состоит из отдельных железок, а любая железка может сломаться. А если железка под нагрузкой, под давлением? Поэтому нельзя теряться, если сломается железка или целый агрегат перестанет «курлыкать». Воспитание такое: знаешь доверенную тебе технику – нет места страху; ты ее знаешь, и она, будто живая, знает тебя и слушается. Не знаешь – не суйся. В море никто не поможет, если сам не сообразишь. Матрос обязан знать все, и даже больше! Таков афоризм. Учеба помогает получить знания и навыки. Теория – чертеж – макет – оригинал. Мало рассказать, надо самому полезть и показать. Всего не предусмотришь, но нужно предусмотреть все. Так рассуждают моряцкие Козьмы Прутковы. Нелепо, не логично? Может быть. Для матроса нет ничего невозможного. Надо всегда помнить: современный механизм сложный, как и организм человека. Разве заранее знаешь, что у тебя заболит, что откажет? Если отказала железка, тоже не паникуй, есть способы исправить, в случае чего провентилировать, дезактировать, самому изолироваться от ионизирующих излучений, оградить опасный участок. Абсолютно не боится только тот, кто либо ничего не знает, либо знает все в совершенстве.
Куприянов выслушал Ушакова и продолжал:
– Вы говорите – народ, страна, недоедая, недосыпая, отрывая от себя, дают нам идеальную технику, поклонитесь своим отцам и братьям низко, до сырой земли… Верно! Надо расценивать технику как плод больших усилий… Если вести работу конкретно, политически, по-деловому, необходимо воздерживаться от выспренних лозунгов – они вредны, они убаюкивают. Я грешил, когда первый раз спустился через верхний рубочный люк. Сцепился с командиром. Теперь убедился: настоящий хозяин тот, кто, принимая корабль, въедлив, как сто совконтролей. Таков наш командир Волошин. – Куприянов вводил Ушакова в новую для него область. – Сам поход – заключительный этап, проверка невероятно сложных усилий множества людей. Атомная лодка – как бы слепок со всего государства, эталон индустрии, культуры, воспитания. Почти нет ни одной области жизнедеятельности государства, не участвующей в комплексном создании, обслуживании, надежности корабля. Копи, домны, плавильные печи, станки, электростанции; машиностроители, химики, математики, физики, прибористы, прокатчики, кабельщики, шлифовальщики, оптики, электрики – ну, все, все работают на нас. Крестьяне кормят и поят. Мы берем с собой книги и фильмы, пользуемся телевидением и радио, опытом гидрографических экспедиций, лоциями морей и океанов… Иногда мне становится не по себе: миллионы глаз смотрят на нас, каждый – участник в той или иной мере, нельзя же подвести, а?.. Мы должны сколотить офицерский костяк. Каждый офицер прежде всего инженер, а не инструктор по шагистике – ать-два! Офицеры – молодежь разных биографий, темперамента, привычек в земной жизни. У них разные вкусы, потребности. Одни холостые, другие думами прикипают к семье. Разное физическое состояние – кто сильнее, кто слабее. Различные индивидуальности и характеры… На земле они разные, под водой должны быть одинаковыми, забыть все, что их разъединяло, и укрепить то, что способствует объединению. Они обязаны полностью подчинить себя чужой воле, не теряя способности к самостоятельности и инициативе. Это не сборище безвольных амёб, а разумные существа, слитые для достижения единой цели. Вы ищете остров надежды, идеальный кусок будущего общества? Без всякого хвастовства скажу: вы многое увидите в походе. В лодке никто не полакомится за спиной товарища. Для всех один и тот же паек. Мы берем яблоки и съедаем их за семь – десять суток. Одним офицерам хватило бы дольше, но разве офицер возьмет яблоко, забыв о своем подчиненном? В лодке нет места для интриг, честолюбия, коварства, бахвальства, высокомерия, жестокости, злорадства, трусости, обмана.
– Добродетели, вынужденные обстоятельствами?
– Если хотите упрощать – да!
– Следовательно, при возвращении в обычную обстановку все возникает вновь?
– Лишь в какой-то мере.
– Как нормальное движение жизни?
Куприянов нашарил в ящике стола пачку сигарет, покрутил, отложил в сторону, вздохнул:
– Отвыкаю. Хотя тянет. Вернусь – задымлю.
– Разрешите считать это ответом на мой вопрос?
– В биологической жизни. Для надежности уточняю: рецидив пороков возможен при возвращении к прежним обстоятельствам, в прежней среде.
– Общественной?
– Уточните.
– Обстоятельства, присущие всему обществу, или индивидуальные? Вернулся, мол, к себе.
– Понимаю. – Куприянов ответил еще на один телефонный звонок, попросил прийти Лезгинцева. – Есть сорт людей, – продолжал он, – если без навешивания ярлыков – вредных по своему характеру: хитрят, мимикрируют, а, раскрываясь, выпускают вонючую жидкость. Наша задача – воспитать, не поддаются – списать. На ответственные задания таких не допускаем.
– Существуют инструкции, нормы порядочности?
– Инструкцией честь не лимитируется. – Куприянов не допускал иронии. – Нам нередко мешают извне, приезжают некие легкомысленные товарищи… – Смущенно замялся, мысль свою не развивал. Подойдя к окну, протер запотевшее стекло. – Люблю свои корабли еще и за их способность не бояться никакой погоды. Не страшны тайфуны и грозы, как поется в нашей песенке…
Снежный заряд, по-видимому, понесся над скалами и обрушился на беззащитную тундру. Доносился глухой рокот прибоя. День был, как и положено, ночью. Свет настольной лампы ломал лицо Куприянова. Казалось, то подбородок стал длиннее, то правая щека больше левой, то один глаз ниже другого.
– Товарищ Ушаков, можно вас попросить об одном одолжении? – неожиданно опросил Куприянов, когда по всем признакам аудиенция казалась законченной.
– Пожалуйста. Располагайте мною. Буду ли я полезен?
– Спасибо. – Куприянов замешкался с дальнейшими объяснениями, куда-то безуспешно звонил, советовался, похоже, с Голоядом. Чтобы его не стеснять своим присутствием, Ушаков вышел в другую, смежную комнату.
Столик, два стула, на стене – групповая фотография на фоне подлодок: главком, Максимов, бывший комфлота, переведенный на повышение, гражданские, судя по занятому ими месту на снимке – конструкторы.
Ушаков, стоя у столика, просмотрел «Красную звезду». Газета писала о долге. Красивые молодые офицеры снялись в позе киноартистов. Через речку, проламывая лед, неслись танки с длинноствольными орудиями. А было время, когда подводные танки считались невероятной тайной.
Куприянов вышел минут через десять в взвинченном состоянии. Не понимая, куда они так спешат, Ушаков еле поспевал за своим молодым спутником.
Недавно отбушевала метель. Свежие сугробы, казалось, еще шевелились. Матросы лопатами расчищали выезд из складов. По-прежнему горели фонари. Воздух был размытого фиолетового цвета, а снег лиловый. Вот так краски! Самый надменный враг импрессионизма поднял бы руки.
Куприянов остановился отдышаться после крутого подъема.
– Мы идем к Лезгинцевым, – выпалил он.
– Зачем?
– Спасать своего товарища. – Куприянов не скрывал гнева: – Она, словно дочь станционного смотрителя, решила бежать с Вагановым. Подумать только, перед самым походом! Мы должны спешить… – Куприянов, чтобы спрямить путь, полез вверх, проваливаясь в снегу почти по пояс.
– Послушайте, может быть, мне-то незачем?
– Прошу вас, – Куприянов приостановился, обдал его паром. – Я ее почти не знаю. Являться одному…
– Да и вам зачем?
– Как зачем?! – взвился Куприянов. – В таком состоянии в поход?
В квартире Лезгинцевых они не обнаружили никаких следов драмы: ни битой посуды, ни разверстых чемоданов и шкафов – чисто, благопристойно.
Хозяйка принимала неожиданных посетителей в домашнем халате – только-только из кухни.
– Помилуйте! Джентльмены! К женщине без предупреждения? Раздевайтесь, присаживайтесь, читайте «Неделю», пока я закончу. – Она растопырила пальцы. – Чистила треску. Ужасная проза…
Куприянов растерянно улыбался, почему-то дул на кончики пальцев, как бы отогревая их, и не решался присесть.
– Разве Юрия Петровича нет дома? – спросил он раздавленным голосом, когда хозяйка возвратилась.
Татьяна Федоровна устроилась в кресле, закурила и окинула крайне смущенного замполита презрительным, уничтожающим взглядом.
– Не притворяйтесь, Куприянов. Мне до чертиков надоели доморощенные Громыки. – Она затянулась, закашлялась, смяла сигарету. – Явились от имени и по поручению? Уговаривать или приказывать?
Куприянов овладел собою, губы сжались, жесткая складка прорезалась между бровями. Как не бывало ни робости, ни чисто юношеской застенчивости. Ушаков с радостью определил появление откуда-то изнутри того самого, что можно широко назвать комиссаром.
– Кто из вас разыгрывает комедию, Татьяна Федоровна? – спросил он.
– Ага, ясно. Как говорится, маски сброшены. Перед вами объект, такая-разэтакая женушка военнослужащего, нежелательный довесок… – Она яростно перешла в атаку.
«Ну, ну, как ты вывернешься?» – подумал Дмитрий Ильич, прикрывшись пухлым экземпляром «Недели» и делая вид, что изучает обведенную красным карандашом статейку.
Танечка костила всех и вся за превращение моряцкой жены в некий агрегат, рассказывала о тоске по самым примитивным развлечениям, издевалась над скучными, верными женами, а бытующий у моряков тост о женщине как о третьем солнце называла болтовней импотентов.
– Что, я не знаю вашего брата? Стоит спустить вас с цепи, бросаетесь на первую попавшуюся. Не видела я вас таких! Пиджак натянете вместо тужурки и думаете – никто вас не узнает. А на курортах что вытворяете, труженики моря? – Переведя дыхание, она спросила с ядовитой улыбкой: – Ну как, комиссар?
– А вы мне нравитесь, – Куприянов сумел переменить тон, – и не только как агрегат или нежелательный довесок…
– Запомнили? От меня и не таких еще экспромтов дождетесь. – Круто повернулась к Дмитрию Ильичу, вырвала из его рук «Неделю»: – Ненавижу углубленных в газету мужчин. Вы меня опишите.
– Придется подумать. Есть острый сюжет?
– Острый? – На Танечке был халат в ярких полосах. Она сидела, придерживая рукой расходящиеся полы. – Не очень. Самый примелькавшийся. Взбалмошная жена решила бежать от мужа, гордости энского подразделения, а соблазнитель исчез, обманул вздорную бабенку… – она нервно рассмеялась, зажгла спичку, поднесла к огоньку один, другой, третий палец, спичка сгорела, скрючилась.
Нудно засвистел ветер за форточкой – за окном заметался буран, принесенный в Югангу из Норвегии, а может быть, и от Груманта – кладовой непогод.
– Вы слышите? – она зябко поежилась. – Вот откуда пошли ненецкие тягучие песни. Знаменитая полярная амплитуда. Природа и та крутит, вертит. Чего же вы хотите от женщин? Вы заставляете нас все понимать, а кто нас понимает? Большинство, не возражаю, правильные. Сгинь муженек хоть на год, лишь бы мне его зарплата шла. А другие тоскуют, отчаиваются и… поддаются искушениям.
Она подвинула локтем раскрытую книгу, подчеркнула несколько строк о страсти как сильнейшем воплощении желания жизни.
– Шопенгауэр? – Куприянов с любопытством перелистал книгу.
– Ну и что? Предположим, Шопенгауэр! – Танечка вызывающе глядела на Куприянова. – А вы хотели, чтоб Маркс или Энгельс? И они занимались семьей, бытом, религией. Может быть, и Александр Македонский стал великим полководцем потому, что учился не только рубке, но и философии некоего Аристотеля…
Куприянов признал себя побежденным: с Шопенгауэром ему не удалось познакомиться даже бегло, и он почти не знал трудов Аристотеля – учителя знаменитого полководца.
Танечка пропустила мимо ушей слова Куприянова, подвинула Ушакову листок бумаги. Сама устроилась на диване с ногами, накинула на плечи платок.
– Там написано следующее. Кто хочет противиться природе и не давать идти так, как требует природа, тот хочет, чтобы природа не была природой, чтобы огонь не жег, чтобы вода не мочила, человек не ел, не пил, не спал… Это изрекал Мартин Лютер. Вы его знаете?
– Только как основоположника одного из вероисповеданий.
Ушаков вспомнил разрушенный бомбардировкой Дрезден, собор, будто распавшийся на гранитные блоки, поваленный взрывом памятник Лютеру лежал на земле. Отдельно – его ноги, срезанные ниже колен. В войну умирали и люди и памятники. Танечка слушала Ушакова с пристальным вниманием. Его мысль о том, что на краю земли живут люди России, которые не хотят допускать повторения трагических событий и ради этого идут на жертвы, противясь природе, она истолковала по-своему:
– Нельзя упрощенно рассматривать жизнь. Во мне что-то хотят сломать, а я протестую и мечусь. Памятник можно сломать, валяйте, а живого человека ломать? Нет. Я протестую. Вам нужен мой муж, подобно тому, как нужен исправный агрегат. И вот в агрегате не туда закрутилась одна шестеренка… – Она рассуждала резко, мстительно. – Вы все разметили, подсчитали, выверили маршруты, запаслись крупой и мясом, ракетами и боеголовками, а человек… Не возражайте мне, Куприянов! Вы, мол, призваны обеспечивать души. Чепуха! Душа – придаток агрегата. Человек – в последнюю очередь, для приличия. Ходите по квартирам с магнитофоном. Записываете приветы родных, лепет детей, а потом, якобы неожиданно, запускаете по трансляции. Души травмируете! Обманываете сами себя, якобы думая о человеке. А имеете в виду механизм, агрегат. Нужно? Да, не сомневаюсь. Но нам скучно, безысходно. Подумайте о нас, о женщинах, о заброшенных гуриях. Магомет и то думал о женщине, разрешал ее сомнения; Лютер думал, Шопенгауэр думал, Ленин думал, беседовал с Арманд, с Цеткин и еще с кем-то… А вы всполошились из-за «короля параметров». Смешно! Научитесь правильно понимать женщину, только тогда можно будет вас уважать. – Она безнадежно отмахнулась, поднялась.
– Чтобы добиться уважения, существует немало компонентов… – обиженно и невнятно принялся объяснять Куприянов.
– Перестаньте! – взмолилась она. – От наших мужчин можно взвыть! Компоненты. Будто женщина химическая формула. Будто вы наблюдаете за ней в колбе, в маске, в халате, в резиновых перчатках. Вы, Куприянов, молодой, красивенький. Кое-какие дурочки, вероятно, влюбляются в вас. Только умоляю, молчите. Компоненты… – Она не могла сдержаться и не выбирала выражений: – Вы требуете точного ответа. Успокойте товарища Лезгинцева. Успокойте командование. Химическая формула не нарушает цикла реакции. Если более точно, пусть несколько цинично, извольте: Ваганов отказался меня похищать лишь потому, что я его прогнала. Я раньше Ваганова поняла, что для заполярного Вронского требуется не такая Фру-фру…
