Текст книги "Музей суицида"

Автор книги: Ариэль Дорфман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Его предупредили, что это совершенно секретно: власти не желают никаких репортеров и лишних зрителей. Необходимо было убедиться, что тело, получающее место последнего упокоения от семьи, президента Эйлвина и народа Чили, действительно принадлежит Сальвадору Альенде. Действительно, совершенно секретно: никто из участвующих в этой публичной церемонии (как и я) о подобной операции не слышал.

Альберто рассказал мне об этом – и еще о многом (у меня было чувство, что ему необходимо выговориться, точно так же, как мне остро необходимо было сбросить с сердца этот груз, произнести слова «Я должен был быть там в тот день»), когда мы с ним устроились в баре по соседству с графином вина и сэндвичем с potito, довольно противным куском мяса, который я сам предпочитал не заказывать.

По его словам, он обязан Альенде всем.

– Почему у нас есть бесплатная медицина? Благодаря политике, которую провел в жизнь Альенде в роли министра здравоохранения в правительстве Педро Агуирре Серды, а потом – в палате депутатов и сенате. Почему у нас есть социальная защита и пенсионный фонд для моей старости? Благодаря Альенде. Почему мои дети росли сильными во времена Народного единства? Благодаря полулитру молока, которое Альенде каждый день выдавал всем детям в школе. Кто выказал уважение к наследию мапуче, относясь к indios страны как к полноправным гражданам, с нашим собственным языком, нашими традициями, и благодаря кому я мог гордиться тем, что мой отец, встававший в три утра печь хлеб для этого города, происходит из того народа, который жил здесь до прихода конкистадоров? Альенде! Почему я – собственник нашего дома на Серро-Барон? Альенде, всегда Альенде, один только Альенде. И много лет назад, когда он был врачом, лечившим бедняков бесплатно, здесь, в Эль-Пуэрто, он помог моей матери. Он пришел в нашу лачугу на холмах и принес ей таблетки, зная, что у нас нет денег купить то лекарство, которое он прописал, – и сам за него заплатил.

Внезапно у него вырвалось рыдание. С трудом справившись с собой, он продолжил:

– А как я его отблагодарил? Послушай: у меня на стене висел его портрет – в комнате, где мы ели и где спали двое моих мальчишек. И каждое утро, вставая на рассвете, я благодарил его, обращаясь к нему по-простому, как Чичо. «Спасибо, Чичо, – говорил я, – por la gracia concedida, за то, чем ты нас одарил». А когда его избрали, я называл его Compañero Presidente, «Чичо» уже не годилось для того, кто занимает такой высокий пост, но я всегда говорил спасибо, gracias por existir, спасибо, что существуешь. А потом одиннадцатого сентября, когда эти разбойники захватили власть, что я сделал? Я спрятал тот портрет за стену. Ну я хоть не стал его сжигать, как сделали другие. Но я испугался и спрятал его, чтобы его никто не увидел, не догадался, кто я, кем я был. И мне повезло. Не просто потому, что меня ни разу не посадили, не избили, не выкинули с работы… Знаешь, что стало с моим зятем, рабочим-текстильщиком из Сантьяго? Его заперли в одном из тех домиков у берега океана, которые Альенде построил для таких рабочих, как он, чтобы они со всей семьей могли поехать в свой первый отпуск, первый в жизни, и вот в этих домиках, построенных им на радость, мой зять шесть месяцев был пленником, слушая шум океана, который не мог увидеть или потрогать – только слышать и нюхать, ту самую воду, где он купался с женой и детишками всего год назад. Эти людишки! Они злодеи, настоящие злодеи. Я христианин, но я не могу их простить. И если я могу простить себя за то, что спрятал тот портрет одиннадцатого числа, то только потому, что уже двенадцатого смог хоть отчасти выплатить мой долг el Compañero Presidente.

…Мне приказали выйти на работу, несмотря на круглосуточный комендантский час: за мной и напарниками приехал джип. Мы понятия не имели, в чем дело, пока сеньор Эдгардо Урибе, начальник нашей смены, не велел нам подготовить склеп семейства Грове. Кладбище было переполнено полицейскими и солдатами, с оружием наготове, с черным гримом на лицах, словно они ждали нападения… непонятно от кого: мы там были единственными гражданскими. Странно, что они вызвали профессиональную службу. Может, хотели, чтобы все было открыто, хотели отнестись к этому трупу так же, как к любому другому. Но, конечно, это было совсем не как любое другое тело, которое я хоронил: я уже подозревал, кто это может быть, и мои подозрения подтвердились, когда я увидел там сеньору Тенчу в сопровождении сестры Альенде Лауры: она была нашей представительницей в Конгрессе, так что я ее хорошо знал, хотя она, похоже, не узнала меня и никого не узнавала. Она была потрясена. А рядом с ней были мужчины, которых я никогда раньше не видел, потом я узнал, что это были родственники Альенде, члены семьи Грове. Они все шли за гробом, и когда его принесли к склепу, Тенча потребовала, чтобы ей дали увидеть мужа: откуда ей знать, кого она хоронит. А главный офицер ответил, что уже объяснил ей, что это исключено, что гроб заколочен, но он дает ей слово чести военного, что это действительно ее муж. Он не назвал его имени, а она просто посмотрела на него с презрением: света было мало, но хватило, чтобы понять, о чем она думает. «Ты… ты говоришь мне… мне! О чести рядом с телом человека, воплощавшего честь». И она повернулась к нам – к шести мужчинам, ожидающим с лопатами, – и сказала: «Сальвадора Альенде нельзя хоронить вот так, анонимно. Я хочу, чтобы вы все хотя бы знали имя человека, которого хороните». Мы начали бросать землю на гроб, а она схватила немного цветов с какой-то могилы рядом, бросила их на землю и сказала: «Здесь мы оставляем Сальвадора Альенде, президента республики, чьи дочери и родные не могут сегодня здесь присутствовать, потому что им запретили». И больше ни слова, пока мы не закончили нашу работу.

…Но пока я работал, я слышал ропот, словно холмы запели, словно шепоты и гимны плыли с моря, с неба и с ветром, и я думал: его город его приветствует, составляет ему компанию, это песня его земли… Потом оказалось, что эти звуки шли от сотен pobladores, которые догадались, что происходит, и собрались у кладбища, произнося ответствия и долгую заупокойную, превращая воздух в храм, но тогда я этого не знал, и мне казалось, что это – голоса моих предков в деревьях, требующие, чтобы я что-нибудь сделал, что-нибудь сказал. Хотя бы Тенче. И мне хотелось бы подойти к ней, сказать ей: Se lo vamos a cuidar, Tencha, no le van a faltar flores ni agua, мы позаботимся о нем за тебя, Тенча, у него всегда будут цветы и вода. Но ее окружали военные, и я передумал: что, если из-за этих слов на меня падут подозрения, мне не позволят исполнять свой долг. А может, я просто испугался и сейчас говорю это, чтобы оправдаться. Я уже показал, что лишен отваги, когда накануне спрятал портрет за стеной вместо того, чтобы вызывающе им размахивать, как сделал бы настоящий мужчина.

…Но он понял бы. Он бы сказал мне – как сказал нам всем, как сказал тебе, compañero: он сказал, что нам надо стараться не спровоцировать их так, чтобы они нас поубивали. Он так сказал, и я снова поблагодарил его, бросая лопатой землю, которая с этой минуты станет его единственной компанией. Я поблагодарил его, как благодарил тогда, когда он был у нас на стене, вот только тогда моя благодарность была открыта небу и подобна песне, а сейчас стала тихой, так что слышна была только нам с ним: Gracias, compañero presidentе. Но у меня все равно было чувство, что я как-то его подвел, не соответствовал тому, что он ожидал после всего, что сделал для меня и моих близких. И все равно я буду говорить, что оказался в числе счастливчиков. Представь, какая это честь: заботиться о нем в смерти, как он заботился о нас, когда был жив. Чего я не пообещал прямо его вдове, но пообещал себе самому: что буду следить, чтобы его могила была чистой и аккуратной, чтобы никто не потревожил его останки, не осквернил их. Я был на страже все эти годы, и вот теперь, завтра, я снова подниму его на свет… хотя это будет ночью, почти в полночь. Но, как и тогда, многие годы назад, никаких толп, выкрикивающих его имя. Сказали, что присутствовать будет какой-то министр, но не близкие: их будет представлять врач. Может, хотят поберечь их чувства на то время, когда президента будут с почетом хоронить через несколько недель. И знаешь, что я сделаю в тот день, 4 сентября, в день двадцатилетия его победы?

– Ты достанешь его портрет, – догадался я.

– Да. Потому что люди вернут его тело, тело, которое я похоронил от их имени как хороший христианин и хороший революционер, и мои труды подойдут к концу: он больше не будет под моей ответственностью – будет принадлежать своему народу и истории, а я снова стану каждое утро говорить ему «спасибо» – под небом, открыто, с радостью, как было бы все это время, если бы его не убили, не убили нашу демократию. И тогда я попрощаюсь с ним так, как хотел тогда, годы назад.

Я объяснил, что тоже жалею, что не попрощался с ним в тот день, 11 сентября, что будет облегчением похоронить прошлое во время этой церемонии в Сантьяго.

– В Сантьяго! – презрительно бросил Карикео. – Все будут там, в Сантьяго, в безликом городе. А почему не здесь? Почему бы тебе не вернуться завтра ночью, чтобы попрощаться приватно?

Он что, правда предложил мне присутствовать? Да, серьезно: он тайно меня проведет, есть место, откуда можно будет наблюдать за церемонией так, что никто не заметит присутствия постороннего, затаившегося в тени. Он знает это кладбище como la palma de su mano, как свои пять пальцев. Ему будет приятно думать, что тут присутствует человек, близкий к Альенде, как представитель всех чилийцев, которых не допустят на эксгумацию, которые даже не знают, что она вот-вот состоится.

Я записал его телефон (еще и этим мы обязаны нашему Чичо, проводной связи) и пообещал дать ему знать, смогу ли приехать. Я объяснил, что мне не хотелось бы снова оставлять одних жену и маленького сына, но я постараюсь завтра вернуться в Винью. Он понял это как вежливую отговорку и стал настаивать, что это будет мне полезно, что мне больше не придется и дальше повторять себе: «Я должен был быть там в тот день», он дает мне шанс.

Будь я настоящим детективом, я ухватился бы за столь щедрое предложение. Однако мне показалось омерзительным, святотатственным таиться на кладбище, словно упырю, пока тело Альенде будут выдергивать из земли, открывать всем этим любопытным взглядам – в том числе и моему. Не такой я представлял себе свою новую встречу с президентом, не в качестве единственного наблюдателя в ночном одиночестве. Мне вскоре представится совсем другая возможность, не из-за случайной встречи у могилы, а как результат множества усилий массы людей. Я смогу снова принести свои клятвы Альенде 4 сентября, став частью огромного потока граждан, погрузившись в поток прощающихся. Я слишком часто мечтал об этой победе над Пиночетом и смертью, чтобы испортить ее смысл и эффект.

Неожиданное появление Орты в Чили изменило и подвергло испытанию эту мою решимость. Анхелика воспользовалась моей поездкой в Винью, чтобы я смог отказаться с ним говорить – однако нельзя было отрицать, что мое паломничество к могиле Альенде, задуманное как приватная вылазка, действительно подарило мне реальные новости в рамках моего расследования. Счастливое совпадение выявило факты, о которых я не подозревал и которые не пытался получить, но которые несомненно создавали видимость успешной работы, принесло нечто реальное, что можно было вручить Орте. Удача упала мне в руки совершенно случайно. Похоже, мой президент действительно мог спасать меня даже из могилы, хоть я ничем и не заслужил подобной помощи.

– Ты опять за свое! – раздосадованно сказала Анхелика. – Опять себя принижаешь! Почему не считать приглашение Карикео доказательством того, что, может, ты действуешь не так уж и плохо? А еще – возможностью установить контакт с Ортой: он будет настолько рад отправиться с тобой в Винью, чтобы тайно присутствовать при эксгумации Альенде, что любые твои неудачи покажутся ему второстепенными. Или ты мог бы сказать ему правду, признаться, что все испортил, вернуть деньги и обо всем забыть. Вот только не похоже, чтобы все те причины, по которым ты согласился этим заниматься, куда-то исчезли. У тебя останутся все те же вопросы, то же чувство вины – но будет гораздо меньше возможностей. Давай, бери его на побережье, пакуй пижаму и зубную щетку, смену белья, не переохлаждайся, возвращайся завтра целым и невредимым. Я справлюсь с Хоакином и домом: видит Бог, я не для того так часто держалась, пока ты отправлялся в свои поездки и на свою солидарность, и кто знает, на какие еще проказы, оставалась одна на многие дни, чтобы ренегаты, которые пришли к власти, могли предавать идеалы Альенде.

Я не собирался с ней спорить: не мне говорить ей, что она, как всегда, преувеличивает, и что мои прежние товарищи не все стали ренегатами, и что я ни на какие проказы не пускался, а старался обеспечить поддержку Сопротивлению, что дело того стоило, раз мы избавились от Пиночета, что я против угнетения женщин, но вынужден был подчиняться приоритетам, и так далее, и тому подобное. У нас уже бывали такие бесконечные домашние споры: нет смысла начинать еще один прямо сейчас, потому что она права в главном: это действительно отличная возможность убедить Орту в том, что я прекрасно справляюсь.

Я нашел его в его апартаментах в «Каррере»: он стоял у окна, взирая на «Ла Монеду».

– Вот прошлое, которое вас дожидается, – сказал Орта.

– И во многих смыслах, – отозвался я. – Я жил в этом отеле в начале 1945 года, когда мне было два с половиной года: мы ехали из Аргентины в Нью-Йорк, чтобы встретиться с моим отцом. Из-за военных ограничений нас вычеркивали из списка пассажиров раз за разом, так что в результате мы задержались в Сантьяго на несколько дней.

– А! – подхватил Орта. – Тот первый раз, когда вы потеряли страну. Не подозревая, что остановились на той земле, которая в итоге вас призовет, – что вы видите то место, где спустя десятки лет избежите смерти. Вы что-то о том визите помните?

– Абсолютно ничего, – ответил я. – Мне нравится воображать, что, когда моя мать устроила мне экскурсию по городу, наш путь пересекся с Анхеликой и ее матерью, что два младенца (ей тогда был год) обменялись взглядами или даже играли в одном парке. Но это просто выдумка – картинка прошлого, которого никогда не было, история, которую я рассказал Анхелике, когда мы познакомились, чтобы она решила, что мы предназначены друг другу.

– Мы постоянно так делаем, – проговорил Орта. – Выдумываем такое прошлое, которое придает смысл нашему настоящему, подгоняем его снова и снова, пока эта выдумка не вспоминается так, как будто это было на самом деле. Вот почему всем так трудно прийти к общему мнению относительно того, что случилось там, в президентском дворце. Но мы раскопаем правду, да, Ариэль? Итак, как шли дела?

Я начал с того, что звучало наиболее внушительно – с возможности наблюдать за эксгумацией Альенде этой ночью, – и он преисполнился такого энтузиазма, что тут же позвонил швейцару и попросил немедленно арендовать автомобиль и порекомендовать какой-нибудь отель в Винья-дель-Маре. Только после этого он готов был слушать о моих многочисленных достижениях. Я объяснил свою неготовность расспрашивать близких Альенде – и он это понял, понадеявшись, что после похорон к ним проще будет обратиться. Блестяще, сказал он, добиться такой важной роли в церемониях: вы рождены, чтобы стать первоклассным шпионом. Что до Пепе, то он согласился со мной, что комиссия слишком поспешила признать версию самоубийства и что я правильно сделал, не открыв свои планы, хотя было бы полезно узнать содержание того отчета патологоанатома… Но ничего: у него на это есть собственные планы, свои источники. Я не стал настаивать, предпочтя похвастаться, что у меня они тоже есть (не признаваясь, что он только один – Херардо) и мне вскоре скажут, причастны ли к смерти Альенде Гарридо или Риверос.

К тому моменту, как я подошел к его приоритетной цели, Патрисио Кихону, он уже готов был верить каждому моему слову. Я объяснил, что Кихон уехал из Сантьяго, чтобы вернуться на родину и помогать людям там. До этого все было правдой. А вот дальше пошла полная выдумка. Одна из причин этого переезда – желание избежать дополнительного внимания, которое стали на него обращать при восстановленной демократии, когда вопросы о смерти Альенде стали обсуждаться более открыто. Я передал ему наши вопросы через знакомого, подчеркнув противоречия в его разных версиях. Кихон не ответил: возможно, доказывая, что ему надоело бесконечно повторять свой рассказ. Я сказал, что у меня сложилось впечатление, что он предпочел бы встречаться только с сочувствующими ему репортерами. И я даже не запаниковал, когда Орта фыркнул: «Ну так пойдем поймаем его – и я сделаю вид, будто верю всему, что он говорит. Я ведь все-таки выдаю себя за голландского журналиста».

У меня уже были приготовлены возражения против такого плана, я ответил, что незапланированный визит может заставить Кихона молчать или выставить нас за дверь. Нужно, сказал я, проявить терпение: через несколько месяцев с рекомендациями от людей, которым он доверяет, я навещу его в Конститусионе… Я и правда буду не против поездки на юг, когда потеплеет, много лет назад мы с Анхеликой останавливались лагерем на берегу неподалеку от этого города. И я добавил, что разумнее было бы опросить Кихона, уже имея на руках данные судмедэкспертизы и отчет следователей.

– Вы меня убедили, – сказал Орта. – Вы отлично поработали! А теперь хватит разговоров о нашем расследовании. Каково вам в Итаке?

Видимо, задав этот вопрос, он заметил, что в моем взгляде что-то промелькнуло: тревога или недоумение – потому что добавил:

– Ваше возвращение. Во всех мифах содержится истина, наше глубинное стремление. Конечно, Одиссей отсутствовал двадцать лет, а у вас их было семнадцать, и в последние семь вы то приезжали, то уезжали, но все же параллели должны найтись. Некое подобие Итаки ждет нас всех. И кто-то из нас возвращается домой, а кто-то – нет.

Каково мне в Итаке?

Мне не задавали такой вопрос настолько прямо и беспардонно. Я не хотел сам себе его задавать или давать Анхелике шанс его задать, но сейчас, с этим незнакомцем (мы ведь встретились всего четвертый раз) мне вдруг стало жизненно необходимо сказать ему правду… Возможно, потому, что последние полчаса я его обманывал.

– Итака? – Я выплюнул это слово, словно это было оскорбление, а не название мифического места, и уже сама эта резкая артикуляция, с таким гневом и горечью, выпустила на волю мои эмоции. – Истина, скрывающаяся в этой истории, говорите вы? Ну, прежде чем Одиссей смог вернуть себе потерянный дом, ему пришлось разобраться с женихами. Они ведь не случайно оказались в том эпосе. Это говорит нам, что нельзя вернуться домой, полностью восстановить его, пока вы не встанете лицом к лицу с теми, кто захватил и замарал этот дом. В нашем случае, Джозеф, мы решили их не убивать, и это правильное решение, хотя это не столько решение, сколько принятие свершившегося факта, поскольку избиение совершали наши враги: они изнасиловали Пенелопу в наше отсутствие, разорвали в клочья свадебное платье, которое она ткала днем и распускала ночью. Вот что я вам скажу, Джозеф: если бы «Одиссея» соответствовала реальности, а не отражала мечту, то в ней было бы показано, как Одиссея предают и убивают женихи, не дав ему шанса наложить стрелу на свой легендарный лук. Потому что наша реальность, реальность Чили, показала нам, что с женихами невозможно справиться с помощью насилия, и, если мы хотим вернуть нашу землю и наши права, нам придется с ними сожительствовать. И оставить этим узурпаторам все блага, которые они скопили за годы нашего отсутствия… и я имею в виду не только тех, кому пришлось уехать из страны. Даже те, кто оставался, были изгнанниками – и, возможно, им было даже больнее: ведь им пришлось каждую минуту наблюдать злостные нарушения, не протестуя. Вне страны мы могли хотя бы протестовать. Так что в нашей Итаке, Джозеф, наши враги оставили при себе все награбленное: фермы, газеты, фабрики, торговые центры, армию, военный флот, ВВС, полицию и так называемое правосудие – и позволили нам голосовать и говорить, что нам захочется, при условии, что мы не будем высказывать все, что думаем, при условии, что мы не попытаемся вернуть богатства и невест, которых они украли.

Я тяжело дышал. Найдя взглядом графин с водой, я прошел к нему, налил себе стакан и залпом выпил, пытаясь успокоиться.

– И все это, – сказал Орта мягко, – входило в договор, который вы подписали, в цену, которую надо было заплатить.

Я кивнул.

– Жалоб нет, – сказал я. – Терпимо, если учесть, что мы были проигравшей стороной… Терпимо, пока… пока…

Я не стал продолжать, потому что чуть было не зашел на запретную территорию. До этого я формулировал это бичевание Итаки как общую трагедию и не касался своего личного опыта, но то, что чуть было не сказал, оказалось бы слишком обнаженным признанием. Я готов был сказать, что цена была терпимой, пока мы… пока я… тешил себя мыслью о том, что Пенелопа действительно ждет нас, ждет меня, как ждала своего мужа. Он выживал за границей благодаря законам гостеприимства, именно они спасали меня в годы скитаний, и именно эти законы я ожидал увидеть в действии после возвращения. Однако сейчас, в том месте, которое я всегда считал домом, нашей Итакой, нас встретило не гостеприимство, а враждебность, или, того хуже, равнодушие. Не нашлось той Пенелопы, которая была мне верна, как бы восторженно люди ни заявляли, что им нас не хватало. Конечно, были исключения: наши ближайшие родственники, часть друзей и семейство Альенде, которые приветствовали меня, словно давно потерянного ребенка, однако большая часть культурной и политической элиты либо была недовольна моим возвращением, либо игнорировала мое присутствие. Мне не отвечали на оставленные сообщения, не приглашали на свои сборища. Самым неприятным стало начало продаж пары книг в конце июля, куда я пошел, несмотря на весьма демонстративное отсутствие приглашений. Анхелика идти отказалась («Раз ты им не нужен, то не ходи»), но я настоял – и был встречен холодно или с напускной теплотой теми авторами, которым я отправлял деньги, отчасти – благодаря щедрости Орты. Хотя меня ранило явное нежелание приглашать меня на инаугурацию Эйлвина, нынешнее преднамеренное, злобное, ежедневное игнорирование было еще более мучительным. Однако я не готов был признаться в этом Орте – едва мог признаться в этом самому себе.

Орте не нужно было излагать все это в деталях – он и так понял, что мой страстный ответ насчет разрушения Итаки относился не только к тому, что народ моей страны потерял за все эти годы внутреннего и внешнего изгнания.

– Послушайте, – сказал он, – я знаю, как трудно возвращаться после столь долгого отсутствия. Так было с моим отцом, когда он вернулся в Голландию, так было со мной, когда я из деревни попал в Амстердам. Поначалу кажется, что ни за что не привыкнешь, не обретешь ту любовь, которая была до начала нашего пути. Однако люди гибкие. Они заново учатся жить, находят утешение.

– Некоторые так делают, – парировал я, – а некоторые – нет.

Орта промолчал. Он снова вернулся к окну, чтобы посмотреть на «Ла Монеду», где я не погиб, а вот Чили… возможно, Чили погибла.

Зазвонил телефон: наша машина была готова.

– Ну что ж, – проговорил он, – значит, я попал сюда вовремя. Все станет лучше. Я – специалист по перемене мест и умению обживаться, куда бы ни попал. Как и вы. К моему отъезду вы уже оставите позади эти первые ощущения отчужденности. Поверьте. – Он улыбнулся мне так светло, что я почти ему поверил. – Вы же не хотите мне сказать, – добавил он, – что поездка на побережье вас не манит?

Он был прав.

Несмотря на неожиданный успех моей вчерашней вылазки на кладбище, мне не удавалось избавиться от некоторой досады. Когда я закончил наш разговор с Альберто Карикео, было уже слишком поздно, чтобы провести несколько часов в волшебном Вальпараисо. Мое желание было вызвано не только ностальгией. Я надеялся, что этот город – столь судьбоносный для Чили – даст мне какие-то подсказки к тайне, которую я пытаюсь раскрыть.

Вальпараисо, как и очень многое в моей стране, был полон противоречий. Он был родиной Сальвадора Альенде, портом, который он всегда называл своим домом; там он впервые узнал о страданиях своего народа, впервые поклялся исцелить его раны. Однако в этом же городе родился и вырос Аугусто Пиночет, и этот диктатор так любил свой город, что настоял на том, чтобы парламент заседал именно там, и возвел монструозное здание, достойное Муссолини, мечтая, что в этом здании его признают пожизненным правителем – но вместо этого был вынужден передать бразды правления Эйлвину.

Драматичный конец и отрицание того, что возникло, когда военные – из этого самого Вальпараисо – начали путч, в результате которого один из сыновей этого города станет тираном, а второй – трупом.

Спеша на встречу с героем, которую мы оба давно ждали, каждый по-своему, мы с Ортой могли только надеяться, что мертвое тело Альенде готово открыть свои тайны двум людям, поклявшимся, что наш президент не будет забыт – что он готов, наконец, заговорить с нами этой ночью из страны мертвых.