Текст книги "Хоро"

Автор книги: Антон Страшимиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Смотри, каков!

Так или иначе, это скандал, да еще какой! Власти передрались. Настоящая анархия.

– Это, господа, равносильно тому, что вы арестовали бы меня, главу города! Пожалуйста! Я к вашим услугам.

И господин Нако поклонился. Полковник задумался. Покрутил пальцем ус, а другой рукой сделал знак. Явился еще один солдат.

– Служба требует, господин кмет, и хотя мне очень неприятно – пожалуйте!

Свадебные гости оцепенели. Полковник взглядом проводил арестованных кмета и его жену и, заложив руки за спину, посмотрел на гостей.

– Спокойствие, господа. Садитесь. Расходиться пока неудобно. Будьте как дома. Если желаете, вам принесут еще вина. Раз-ре-шаю.

Из соседней комнаты послышался плачущий голос жены кмета:

– Чтоб я сговаривалась с Миче, с этой негодницей! Да это же просто мерзость!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Миче лежала на изодранной козьей подстилке. Тело ее, легкое и пухлое, вздрагивало и трепетало. У изголовья стояла на коленях незнакомая девушка и утешала ее:

– Успокойся, товарищ, сюда не проберется сам дьявол.

Миче понимала, что можно бы уже успокоиться: ведь они под землей, глубоко под жильем живых и мертвых. Но она все еще дрожала.

«Иско не сказал мне ни слова. Сердится на меня. Еще бы».

Незнакомка гладила ее разметавшиеся кудри, и Миче заметила, что у девушки волосы острижены. Студентка, должно быть. Э, все равно.

«А я-то. Ни разу – ни разу не подумала, каково было Иско все это время».

В душе Миче сплетались тяжелые узлы – точно свинцовые. Их никому не развязать. Никому, никогда... Только один человек мог бы это сделать! Один-единственный, милый, родной.

«Сашо, братик, милый братик!»

Лицо Миче просияло, но тотчас же смертельно побледнело.

Да, Марга ее обманула. «Сашко на дворе, – сказала она. – Ждет тебя!»

«Господи, господи!»

Миче поднялась с подстилки и ударилась головой об стену. Студентка испугалась и – напрасно. Это просто нервы. Сколько Миче пришлось пережить, бедняжке! Но это пройдет. Все пройдет.

Миче снова легла. С ее лба скатывались крупные капли пота. Пусть капают. У каждого своя дорога.

«Только бы скорее, господи. Скорее бы очутиться возле Сашко, милого, родного, единственного».

Попасть бы Миче к брату. Он ее ждет, наверное. Не может же человек умереть совсем! Это было бы так страшно.

Миче казалось, что Сашко не умер. Не мог он умереть! Он ее ждет.

Он ждет свою милую, поруганную сестренку. Ждет с кровавыми слезами на глазах.

Что еще было у Сашко на этом свете? Только она! Да, только она. И еще – обездоленный народ, весь обездоленный народ. Бедняки.

Сашко люб!ил их. Только их...

«Поэтому-то они его и убили, о-о-о!»

Но пусть. Так и надо. Ах, так и надо в этом подлом – под-лом мире!

«Только бы скорее пришел и мой конец, только бы скорее!»

Уйти бы Миче к Сашко – светлому, милому.

Да. И они убегут. Сейчас же!

В Балканы убегут.

«В пещеры Вертепа! Туда, конечно!»

Студентка прижимала свои маленькие ручки к щекам Миче, и от этого Миче становилось легче. Они убегут в Балканы, в пещеры Вертепа. Сашко, она и Иско. Они снова скроются под сталактитовыми сводами, под таинственными сталактитовыми сводами.

Ах, как пророчески говорил тогда Сашко!

«Вслушайся, сестра, – говорил он. – Вслушайся в легенды старых Балкан. Нас перебьют. И многих еще таких, как мы. Но легенда о равенстве и братстве будет жить, и воссияет она над старыми Балканами».

...Ох, пересказаны уже легенды. Все пересказаны... Миче отрицательно качала головой: она уже ничего не хочет слушать.

– Мамочка, милая мамочка!

...Иско не сказал ей ни слова сегодня... Ох, не сказал ни слова...

Нет, больше Миче ничего не хочет слушать: никаких легенд!

– Мама моя, мамочка!

...И зачем утешает ее эта студентка?

Никто не имеет права утешать Миче: она не разрешает! С ней уже давно покончено. Она должна умереть. Разве она этого не понимает?

– Пусть Иско знает, что...

Иско стоял в стороне, спиной к Миче. А за ним пристав – убитый.

– Иско!

Он не обернулся. Сердится. Еще бы. Но ведь Миче пожертвовала собой только ради него! Только ради него и брата!

– Иско!

Иско взглянул мертвым взглядом. У-у-у!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Успокойся, Карабелева, приди в себя! Что с тобой? Словно человека убила.

Миче похолодела.

– Другой убил пристава, другой!

Бедная Карабелева, этак она может сойти с ума! Да, ей не позавидуешь: лучше бы они ее убили...

– Что, собственно, случилось, товарищ? Ну, связали тебя злодеи и надругались. Так плюнь на это!

А Миче, впившись пальцами в руки студентки, оттолкнула ее и посмотрела на нее остекленевшими глазами. Очевидно, ее разум помутился. Бедняжка что-то шептала, но голоса не было. Студентка поняла: еще одно убийство было совершено сегодня вечером.

– Убили кого? Успокойся, Карабелева... Опять кого-то убили, а? Ох, успокойся. Много народа перебили они, кровопийцы! Ложись, товарищ.

Пусть Карабелева ляжет, успокоится. Она измучена, бедняжка. Но это пройдет. Даст бог, пройдет. Эх, надругались над ней, изверги, ограбили, опозорили.

Пальцы Миче так впились в руки студентки, что девушка не могла их высвободить и вскрикнула. Миче поднялась, страшная, и изо всех сил ударилась головой о стену.

Разве она сама не знает, что осквернена и опозорена?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Глухо в подземелье. Глухо и мертво. Как в могиле. И странно звучит голос студентки – словно из-под земли.

Миче сознает, что она и правда может сойти с ума. Но разве лучше быть в своем уме? Другое страшнее! Если и Сашко не поверит ей, если и он отвернется...

Но нет! Никогда, никогда Сашко Карабелев не отвернется от нее – от своей родной сестры – от своей единственной, родной сестры, которая – которая его любит – любит только одного его во всем мире – только его и никого больше!

– Мама, мамочка!

Миче упала ничком.

– Так, товарищ, поплачь тихонько, облегчи душу! Теперь наше спасение только в горючих слезах!

...Она не права! Нет, студентка не права. Миче не спасут ни слезы, ни крики, ни сама смерть.

Никто и ничто не может уже спасти Миче. Только он, родной, милый... А-а-а!

– Карабелева, товарищ, прошу тебя!

Миче приподнималась – в огне, в бреду: она крикнет всему миру, что никогда Сашко Карабелев – он один, никогда...

– Брат мой никогда не отвернется от меня! Если даже весь мир меня осудит, он один не отвернется от меня! Ни-когда!

Студентка всхлипывала:

– Но, товарищ, никто от тебя и не отвернулся. Потому тебя и спасли. Народ за тебя, Карабелева!

Миче посмотрела на нее широко открытыми глазами. Но за студенткой стоял Иско со своими кроткими, грустно-синими глазами. Золотистые кудри его горели. Миче увидела его и задрожала. Простерла руки. Он для нее все! Она любит Иско, как солнце, как луну, как весь мир! Только его и любит. Ах, больше жизни любит!..

– Люблю его, бабушка. Как бога люблю, слышишь?

– Люби, товарищ! Ведь он тебя и спас!

– Страшно-о!

Студентка крепко сжимала руки Миче, но это не помогло. Она вырвалась и крикнула:

– Уберите ее, уберите с моих глаз!

Но Капаниха – старая сапожничиха – все стояла у нее перед глазами: хлопала себя по бедрам и кричала:

– Тю-ю, сука! Мы с тобой по-свойски поговорим, глаза тебе, дряни, выцарапаем! Спишь с убийцей брата – у-у, шлюха поганая!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Лежит Миче на подстилке, голова у нее раскалывается, одна нога на полу... Пусть делают с ней, что хотят. Пусть весь мир делает с ней, что хочет.

Студентка переложила ее ногу на подстилку.

– Боже мой, боже мой!

– Перестань волноваться, товарищ, ты спасена. Посмотри: мы в таком убежище, что сам дьявол нас не разыщет.

Миче огляделась. Студентка сильнее сжала ее пальцы.

– Возьми себя в руки, товарищ. Призови всю свою волю. Мы должны быть борцами, Карабелева!

Гм, борцами... Миче не хочет быть борцом. Ничего ей не надо. Пройдет... Марга обманула ее – сказала, что Сашко ждет ее во дворе.

Студентка гладила ее руки.

– Успокойся, товарищ! Успокойся! Так. Постарайся заснуть. Нужно собраться с силами, Карабелева: тебе предстоит дорога.

Миче пробовала успокоиться. Да, Марга обманула ее сегодня, конечно. Но идти ей некуда.

– Марга попутала меня. А он все стоит перед глазами – милый, милый. Все его вижу – живого.

– Кого? Кого, товарищ?

Блуждающий, печальный взгляд Миче остановился на студентке.

– Брата моего – убитого – вижу – живого.

Студентка вскрикнула:

– Молчи-и!..

А-а! Теперь у всех так. Мертвые, как живые, день и ночь, всегда, стоят как живые перед глазами!..

– Перебили их, товарищ! Звери, звери: Жизнь опустошили! И пусто кругом, мертво!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Эх вы, белые, белые сентябрьские ночи!

Миче молчала. Дни и ночи молчала, то были страшные, грязные, гнусные дни и ночи.

А теперь заговорила. Развязались узлы ее души.

Маленькая студентка лежала ничком и плакала. Но Миче хотела, чтоб ее слышали. Чтоб все ее слышали!

– Кто познал позор, кто испытал эту гнусность, пусть слышит: они сильней всего на свете!

Позор и гнусность нависли над вселенной. О, они заслоняют луну, они выше солнца...

– А-а! Но мои счеты с миром кончены! Совсем, совсем.

Миче уже умыла руки и ничего больше не боится. Ничего!

– Знаешь, сестра, теперь я могу пойти совсем голой! Да, да. Перед всеми. Среди бела дня и перед всеми – голой!

...Бедная! Бедняжка, милая! Да, она не вынесла своего страшного удела. Студентка все еще плакала, и слезы ее падали на пухлые руки Миче. И та притихла. А потом схватила голову студентки, прижала ее к своему голому плечу и задрожала как лист.

– Я не запомнила твоего имени. Ничего. Но знай, со мной уже кончено: сегодня вечером они убили пристава.

– Ну, убили, и что? Столько народу перебили! – Студентка недоумевала.

– В нашем дворе – в заднем – в саду – когда мы бежали. – Убили его!

– Кого?

– Пристава.

– Пристава? Кто? За что?

– Когда мы бежали... Убили его. Иско и другой, они его убили!

– Правда? Того длинного, который раньше служил пожарным? Его?

Миче кивнула, и в ее глазах застыл ужас, словно она представила себя убийцей.

Студентка всплеснула руками.

– Браво!

И принялась расхаживать мелкими шагами по подземелью.

– Так им и надо, кровопийцам! Аа-а, мы их уничтожим, всех до одного! До единого!

...Да, они уничтожат всех кровопийц. Чего только не натворили эти убийцы, чего только не натворили! Но теперь они увидят.

Миче положила руки под голову. Голос студентки глухо отзывался под сводами подземелья.

Здесь, вероятно, была турецкая баня, в этом подземелье. Или, может быть, это остатки римских катакомб. Впрочем, все равно. А своды уже обваливались когда-то – теперь подперты балками... завалены камнем и песком... Да... И могут опять рухнуть... Хорошо бы...

Взгляд Миче скользил по прогнувшимся над ее головой черным балкам. А потом она их уже не видела. Перед глазами – покривившаяся груша в их саду... И пристав... Стоит подняв руки вверх – высокий, страшный...

– У, у, страшный! У-у!

Студентка опомнилась и снова сжала руки Миче. Пусть она не беспокоится. Ничего, что убили пристава. Еще придется многих убивать.

Миче повернулась лицом к стене.

– Но мы должны быть готовы к смерти, товарищ Карабелева! Так и только так мы сможем доказать, что достойны наших священных жертв.

Миче взглянула на девушку. Она готова к смерти. Только бы скорее вывели ее отсюда, из этой страшной могилы, только бы ее вывели.

– Когда они придут?

– Кто?

– Иско и его товарищи.

– Они ушли, Карабелева. Тотчас же покинули город. Иначе нельзя.

Щеки Миче побледнели.

– Иско... Иско не придет?

– Но подумай, товарищ, разве может он показаться в городе?

Студентка оживилась. Эх, весело смотреть на влюбленных! Миче повернула к себе ее маленькую голову и шепотом спрашивала, как ребенок спрашивает мать: значит, она уже не увидит Иско? Совсем не увидит? Никогда? Дурочка!..

– Слушай, но ведь они отвезут тебя в Софию. В Софию, ко мне. И я тебя там устрою. В Софии все можно, товарищ: весь город с нами!

«В Софию!»

Миче задрожала и поникла, будто опомнившись после кошмарного сна. В Софию! Да, в Софию... В Софии у Миче есть тетка и двоюродные сестры...

«В Софию! Правда».

А если Иско не простит ей?

Он ей не простит, конечно.

И будет прав. Между ним и ею все кончено.

Лучше даже Миче никогда не встречать его. Ни его, ни того другого, длинноволосого.

Он тоже ни слова не сказал ей сегодня. Человека убил из-за нее, а на нее не взглянул, не сказал ей ни слова.

Миче даже не знает его имени.

Все равно. Пусть никто не говорит с Миче, никто во всем мире. Кто может понять, что она пережила? Никто! Но Миче расскажет тетке – там, в Софии. Все расскажет. И только ей, только ей.

– Другой... Кто он?

– О ком это ты, Карабелева?

– Другой – с Иско.

Студентка пожала плечами:

– Он не из наших. Но это не важно. Ведь они сейчас помогают нам.

Разумеется. – Миче снова отвернулась к стене. – И она уже не из «наших». Так оно и есть, конечно. Поэтому, может быть, Иско и не заговорил с ней сегодня. Наверное, поэтому.

«А он не знает – ему и в голову не приходит, – что все произошло только из-за него!»

...Они набросились на нее – и косоглазый, и полковник, и все – набросились на нее только за то, что она полюбила еврея.

– А-а! Но я его полюбила! И буду любить! До могилы! И только его!

– Что, товарищ?

Миче приподнялась на локте. Она смотрела сосредоточенно, спокойно.

– Они набросились на меня, товарищ, только за то, что я полюбила еврея. Это правда. Они возненавидели меня. Хотели даже убить. И поэтому надругались надо мной.

Студентка нахмурилась: что общего между религиозными, расовыми различиями, какой-то любовью – и развивающимися сейчас событиями?

– Нет, товарищ Карабелева, нет! Все происходящие сейчас злодеяния и ужасы имеют чисто классовый характер.

Девушка фанатично, словно жрица, встряхивала маленькой стриженой головкой.

– Твои осквернители, товарищ, набросились на тебя, во-первых, за то, что ты сестра незаменимого рабочего трибуна Сашко Карабелева. Во-вторых – потому, что ты богата. И, в-третьих, – потому, что ты красива. Да!

Миче закрыла глаза. И потекли слезы. Разве она это отрицает? Хотя полковник клялся даже при жене кмета... клялся свирепо, что убьет Иско... «ее еврея»... убьет на глазах у Миче, если она не согласится пойти под венец с косоглазым...

«Боже мой, боже мой!»

А студентка мелкими шажками ходила по разрытому полу убежища и время от времени встряхивала головкой, как жрица. Экономический принцип, материализм – вот ключ ко всему! Экспроприация, подавление рабочих масс, кровопускание, да!

– Это капитализм, товарищ! Кроваво его начало – грабежи и убийства, кровавым будет и его конец – горы человеческих костей!

...Все это так, разумеется. Разве Миче всего этого не знает? Да ведь ей прямо в глаза сказали: венчайся с косоглазым, роди ему ребенка, а потом уходи от него, если хочешь...

– Они мне это сказали в глаза... И жена кмета так меня уговаривала: обвенчаться, родить ему ребенка, чтобы обеспечить наследство, а потом...

Студентка вздрогнула и ощетинилась, как кошка: неужели и жена кмета! Тьфу!

– Председательша женского общества, называется, эмансипаторша! Ха-ха!

Миче потерла лоб. Подумаешь – жена кмета. Сводница, и только. А полковник был страшен. Злой и холодный – в-в-в!..

– Впились в меня, как вампиры...

Миче широко раскрыла глаза.

– Вампиры, настоящие вампиры. «Зарежем тебя!» – кричали. И зарезали бы. Обязательно! Дождались бы, пока я рожу им ребенка, а потом убили бы. Из боязни, как бы я не сбежала... и не раскрыла бы всего. Ха-ха-ха!

Студентка оцепенела: Миче вскрикнула болезненно, рассмеялась и зарыдала. Одна нога опять упала с подстилки. Губы побелели. Миче хватала воздух руками. Ногти впились в ладони.

– Ребенка хотел. – Спаивал меня и ребенка хотел. – Вбивал нож у моего изголовья и заставлял пить – ребенка хотел – ха-ха!

Эх, страшные ночи, белые, страшные сентябрьские ночи!

Вот лежит красивая, как богиня, Миче Карабелева, сестра Сашко Карабелева, убитого вождя тысячных масс.

Лежит, раскинувшись, втоптанная в грязь, опозоренная, опозоренная вконец...

– Ох!

Студентка откинула назад подстриженные волосы и вскрикнула, как от удара нагайкой.

VIII

Далеко в ночи – неизвестно где – трещал пулемет.

Чей он?

По небу стелились огненные облака, звонили колокола, гудели пожарные трубы...

А в погребах и убежищах, в сараях и хлевах стучали сердца, стучали в такт с далекой пулеметной стрельбой...

Очевидно, восстали села.

– А, зверье! Настал ваш конец!

Эх, преждевременные восторги – на них порой падки и седые бороды. Нет, люди просто не хотят отчаиваться. Особенно женщины. Впрочем, женских кладбищ ведь нет...

Накова, жена кмета, не могла понять – просто никак не могла, ну никак: что это такое, в какие времена мы живем?

Она лежала на узком диване, подтянув колени к подбородку, прислушивалась к тяжелым шагам часового за дверью, смотрела на широкую спину супруга и кусала губы.

– Господи, господи! В какие времена мы живем!

Она чувствовала себя так, словно ее выбросили на улицу, словно ее пнули ногой... Конечно, без арестов не обойтись. Кто же это отрицает? Но арестовать кмета, арестовать его жену! Поистине, в какие времена мы живем?

Нако пыхтел:

– Не будь ребенком, Софка, не будь ребенком – пфе! Ищешь у военного ум – и человечность – пфе!

Ведь они, военные, всю жизнь имеют дело с деревенскими парнями. Муштруют их, бьют по зубам. И всегда в поле, на солнце... Мудрено ли, что у них мозги высыхают? А горбатого – знаешь – только могила исправит!

– Офицеру, Софка, только бы шпоры, конь да возможность рубить – вот и все!

Нако задыхался от обиды и гнева. Однако Софка его не слушала: всю жизнь он твердил одно и то же. Мысленно она объяснялась с начальником околии, с косоглазым. Как мог он усомниться в ней, даже в ней! «Сумасшедший, просто сумасшедший!» Конечно, понять его можно – от него сбежала Миче... Украли Миче... Миче Карабелеву... Украли после венца...

«А-а!»

Да, Софка понимала, что творится сейчас в душе косоглазого дьявола. Отнять Миче! Ведь такую женщину найдешь, пожалуй, только в гареме султана. Да, за такую женщину мужчина, настоящий мужчина, может поджечь мир со всех четырех сторон!

Жена кмета задумалась. Гм, Сотир, начальник околии, вероятно, считал, что он уже подавил волю Миче... что она в его руках, ха-ха! А вот на тебе! Нет, не всякий может это понять, не всякий... Сотир запрокидывал голову Миче, будто собираясь резать, и рвал на ней одежду... В этом что-то такое, что-то такое... не каждому это доступно... Но она, Софка, понимает... Ей даже нравилось это... И, она сочувствовала косоглазому.

Но сейчас он, Сотир Иванов, стоял перед ней страшный, с выкатившимся кривым глазом.

«У-у, такой он, наверное, когда убивает тех».

Да, и таким он, наверное, был, когда схватил служанку Маргу, как миленькая все ему выложила.

«Негодница! Меня впутать в это дело – меня!»

Впутать ее, жену кмета, в убийство полицейского пристава!

Софка вздрогнула. У-у! Она начала понимать, каково это – когда хватают тебя среди ночи, бросают в грузовик и – к Марице...

«О-ох, мамочка!»

...И как мог этот косоглазый поверить прислуге, как мог! Тьфу! Мерзавец, просто мерзавец! Она, госпожа Накова, сделала ему столько добра, ради него рисковала своей репутацией, а он... он поссорил ее с полковником Гнойнишки!

«С Димо меня поссорил, с Димо... Господи!»

Ей было ясно, что между нею и полковником теперь все кончено. После случившегося она не захочет увидеть его даже в смертный час. Нет, она скорее помирится с косоглазым, чем с ним. Разумеется, с Сотиром, какой он ни есть, все же можно будет столковаться. Давеча он был в умопомрачении, просто в умопомрачении. Да! Еще бы – сбежала Миче! Ха-ха-ха! Та Миче, которую он раздевал донага и обливал шампанским! Ха-ха-ха!

Откормленное тело ее затряслось. Нако встрепенулся: еще не доставало истерики, пфе!

– Софка, постыдись! Тебе говорю, перестань! Подумай, наконец, где мы и что с нами, пфе!

Она овладела собой; она только всхлипывала, но болезненная улыбка еще передергивала ее лицо. У нее перед глазами стояла Миче – голая – и ее обливают шампанским...

Ах, чего только не вытворяли и они, Софка и полковник, в турецких домах! Часы проводили там, когда Нако ездил на выборы...

«...А-а! И вот что теперь он сделал с нами! Гос-поди-и-и!»

Нако, строгий, стоял у изголовья жены. Наконец опустился на стул. Может, еще каким-нибудь словом нужно было остановить истерику Софки? Но он не нашел этого слова. Его взгляд остановился на кончике ботинок, и он не мог отвести глаз. Тц-тц, так вот чего дождался он от Димо, от полковника Гнойнишки!..

«А Софка заболеет, непременно заболеет!»

Кмет с сочувствием посмотрел на жену. Жалко ее стало – он ведь любил жену. Ну конечно, и других женщин пропускать не стоит, но своя – другое дело; в конце концов она же своя...

– Не плачь, Софка, говорю тебе. Что же тут плакать! Все это безобразия, и больше ничего. Они – это они-то! – вздумали арестовать нас! Они! Пфе! Я-то здесь что-нибудь да значу? Завтра же телеграфирую куда следует!

Софка повернулась лицом к стене. Плача, она начала понимать, что поглупела. Вообразить, что Димо ее покинул? Димчо, ее Димчо?

«О, боже!»

Их связь началась так необыкновенно, это просто судьба. Да. Нако выбрали депутатом, и он загордился: не захотел взять жену в Софию! Ах, так? Хорошо. Софка перестала есть. Посмотрим!

И Нако уступил, ничего другого ему не оставалось, ха-ха!

По приезде же в Софию первым, кого Софка встретила на лестнице гостиницы, был он! Маленький, аккуратненький, а сочный, как шашлычок, как только что снятый с вертела шашлычок!

Софка повернулась на спину. И теперь Димо откажется от нее? Никогда!

«Холостяком он и умрет, холостяком!»

Вспыльчив Димо и крут при исполнении служебных обязанностей. Только и всего. Настроил его давеча косоглазый дьявол, и он п-ф-ф! – как спичка, ха-ха-ха!

А потом еще и то... Легко ли: перебили столько людей... И как они выпутаются, одному богу известно...

Мда... А вообще-то – Димо отойдет... Сам прибежит к ней, просить будет... Отстранит Нако и придет... Одно дело жена, другое – любовница... Ведь Димчо ради нее отказался даже от Софии! «Плевать мне на Софию! – сказал. – Я хочу Софку – ха-ха!»

А во время войны – ха-ха! Сколько обвинений накопилось против него, все за подарки, которые он посылал ей с поля боя, – ковры, зеркала, картины...

«Нет, он мой! И я для него – все, я, я!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нако забеспокоился: треск пулемета все приближался.

«Это, верно, крестьяне идут!»

И он потер руки, хотя радоваться было нечему: если придут крестьяне – будет все кончено.

«Конец тогда и нам, и нашим партиям!»

Впрочем, партиям и без того конец. Да и как иначе? Объединяться не хотят; вожди никуда не годятся.

И будет всем распоряжаться офицерье – только держись!

«К пропасти идем, к катастрофе, к катастрофе!»

Не-сом-ненно! Чтоб военные управляли государством – веселые начнутся дела! Да вот, Гнойнишки, например: чуть не каждый день обедает у нас, сколько сплетен о нем и о Софке ходит, а что выкинул!

«Разве с ними можно дело иметь!»

И все зло от них. Катастрофы – одна за другой – только от них! Что творилось, когда немцы привезли к нам вагоны своих бумажных денег! Хи-хи! Бог весть что! Да и генералы тоже руки на этом нагрели! Поезда с табаком, поезда с опиумом, с солью, сахаром, мылом, И все средь бела дня! Тю-ю! Всему свету стало ясно!

«Простофили! Вот и все. Разве так делают дела!»

Нет, военные ни на что не способны, ну просто ни на что. И все же – вон сейчас как дело повернулось. Но даст бог все это кончится добром!

Мелкими шажками Нако принялся ходить по комнате. Он потирал руки. Плохо ли, хорошо ли, а все-таки дай бог бог, чтоб те, там, в Софии, сумели со своими войсками одолеть крестьян... Только бы им это удалось – э-эх! А Нако в это смутное время остаться бы кметом еще годик – всего один годик, не больше. Серьезно, один годочек! Фабрику черепицы он бы себе за это время оборудовал. Ну и само собой разумеется, все остальное...

...Кто-то приоткрыл дверь. Нако побледнел. Но заглянул Дечко – его помощник.

– Вы здесь, господин кмет? Ах, извините, мадам.

Жена кмета спрыгнула с дивана. Господин Нако все еще стоял в смущении: его помощника Дечко не было в числе приглашенных на свадьбу: он не в ладах с военными. Что же он теперь здесь делает?

– Что случилось, Дечко, а? – Господин Нако поспешил к выходу.

И понял: другим ветром повеяло! Часового у дверей не было. Что, город в опасности?

– А, Дечко? Что произошло?

– Ничего, господин кмет. Вас просит полковник.

– Полковник? А пулемет чего строчит? Чей он, а?

– Это просто так. Только для храбрости да чтобы попугать.

Помощник понизил голос: и отряд еще как будто не настигли. Во всяком случае, еще нет сведений...

Господин Нако развел руками: что, и отряд действует?

Да, говорят, из города вышел повстанческий отряд. Вероятно, тот, что похитил Миче. Но Миче не с ними, они ее спрятали, наверное, где-нибудь здесь. Один из повстанцев упал с яра в винограднике, сломал обе ноги, его поймали. Он все и выдал.

– Так, значит, Карабелева не с ними, а? Гм, странно?

Дечко нервно улыбнулся. Совсем и не странно, – конечно, отряду ни к чему вести в горы Карабелеву. Куда там с женщиной! Спрятали ее где-нибудь в городе. Плохо то, что косоглазый, начальник околии, опять взбесился – открыто грозит, что заставит детей в утробах матерей плакать!..

Кмет и помощник исподлобья наблюдали друг за другом. Затем отвернулись. Господин Нако потер руки.

– Ну, до завтра все выяснится. А где полковник?

– Внизу, господин кмет, у нас.

– Внизу? Почему внизу?

Дело в том, что наверху еще сидят гости. Полковник не разрешил им расходиться. И прав, разумеется: незачем разносить молву о случившемся по городу.

Они пошли было, но кмет вернулся успокоить жену.

– Комедия, Софка! Мы уже не арестованы, пфе! Успокойся. Иди, если хочешь, в свадебный зал: гости еще там. Впрочем, лучше оставайся здесь. Меня Гнойнишки зачем-то зовет вниз. Я узнаю, в чем дело, и вернусь, расскажу. Лежи, цыпочка, лежи. И-их, какая ты!

Он потянулся ее поцеловать.

– Да ну же! Сердишься на меня?

Понятно, Софка не сердилась. За что ей сердиться? Раз Димо зовет Нако вниз, значит, он отошел, значит, и сам придет. Сейчас же придет.

В коридоре господин Нако встретил косоглазого – идет, вытянув шею, как пьяный. Тоже мне новобрачный! Ха-ха!

«Раззява! Вот тебе и молодая жена!»

Сотир бросился ничком на кровать Миче. Хоть бы никто не видел, никто не слышал, никто не заметил!

«Мерзавцы все, мерзавцы!»

И чтоб не нашлось никого, кто бы ему помог!

Сотир ноги бы целовал тому, кто разыскал бы Миче! То есть тому, кто помог бы ее найти! А впрочем, зачем она ему теперь? После такого позора, даже если Миче сама вернется, она ему не нужна... С него достаточно...

«Позор, позор!»

Сотир спрятал лицо в пуховые подушки Миче. Он бы заплакал, но что-то ему мешало. И это было странно. Так бывает с человеком, только когда он тонет. Сотир тонул однажды, он помнит. Переходили Струму, волны опрокинули его, и тогда-то это с ним и случилось: ясно вспомнилось, как он искусал до крови грудь матери...

Глупости, конечно. Разве может человек помнить, что он делал, когда был младенцем? Вероятно, ему впоследствии рассказывали об этом. Наверное, так. Да, разумеется, впоследствии.

«Собачья жизнь, собачья!»

По всей вероятности, у матери его не было молока. Да и как же иначе? Мало разве они голодали потом? Ребенок, которому есть что сосать, не будет кусать грудь матери... Ведь не родился же Сотир извергом?!

«Изверг? Ну и пускай! Что из того?»

Кривой глаз Сотира выкатился. Ногти впились в ладонь. Пусть! Что из того? Он и сейчас искусал бы девчонку, девчонку прачки.

«Ах, собачье отродье! Собачье!»

Прачка принимала по ночам полицейских... Вся улица поднялась против нее...

Вот как... вот как было...

«А дети повторяют то, что делают взрослые. Это известно». – Сотир поднялся.

«А-а! Миче, дети повторяют то, что делают взрослые! И они не рождаются извергами, не-е-т!»

Конечно же, нет. Сотир лег на спину. А может быть, он действительно родился извергом. Никто не знает, кто каким рождается. И разве узнаешь, кто поджег Доксат? Жгли, грабили и убивали все. Поэтому-то никого потом и не расстреляли. А это было неправильно. Нужно было расстреливать. И первым нужно было расстрелять его, Сотира. Да.

«Нужно бы-ло!»

Так! Пусть его расстреляют теперь! Пусть расстреляют. Он не будет защищаться. Он даже слова не скажет! Хе! В Сары-Шабане Сотир оставил имение с тремястами копнами сена...

«Верните мне имение, верните сено, и я наплюю на все, что здесь! Ха!»

Пусто было в брачной комнате. Нет никого, кто вернул бы Сотиру Иванову имение и сено.

И холодно смотрела на него сквозь окна белая ночь.

Собачья жизнь!

Сотир сунул руки в карманы брюк. Он сбежит и из этого города, ну и что?

И вдруг он встрепенулся, кривой глаз заблестел: правая рука нащупала в кармане звонкие ожерелья из монет. Он медленно вынул драгоценности, поглядел на них и швырнул на пол.

«Так!»

Зачем они ему теперь? Ничего ему теперь не надо!

«Ма-а-ма!»

Здоровенный мужчина съежился, словно сиротка. Он обнял подушки Миче и зарыдал. Плакал глухо, осипшим голосом, как отчаявшийся ребенок. И плакал он о Миче. Ведь человек не знает своего сердца. Нет, никто не знает своего сердца!