Текст книги "Хоро"

Автор книги: Антон Страшимиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

III

Дед Рад, стоя внизу в темном коридоре, ощупывал шею, тер лицо, горевшее от подзатыльников Миндила.

Конечно, он сам виноват: нужно было держать язык за зубами. Это вино его попутало. На то он и панагюрец, чтоб не быть простофилей. Не время теперь, когда брат убивает брата, языком болтать.

Старик ползал на коленях по земляному полу, разыскивая очки. Хорош он будет, если они разбились... Тю, какой срам... Нет, он, дед Рад, больше ни капли не возьмет в рот. И будет держать язык за зубами, просто проглотит язык.

Его руки коснулись какой-то двери, она приоткрылась, и Карабелиха вытянула шею.

– Кто там? Кто пришел? Сашко мне приведите, моего красавца писаного, ученого, умного, самого ученого и самого умного!

Дед Рад вполз в комнату на четвереньках.

– Это-то его и погубило, Карабелиха! Зачем ему было учение, зачем у-ум?

Старуха схватила тазик, стоявший у изголовья, и начала стучать им об пол:

– Внука хочу видеть! Дайте мне его-о-о! Не помру, пока не уви-и-жу его-о!

«Помрешь, и еще как! – Дед Рад смотрел на свою сверстницу, теперь желтую, как воск. – А какой красавицей она была когда-то! О-ох, какой крас-а-авицей!»

И панагюрец, боязливо оглянувшись, начал снова:

– Убит он, Карабелиха, убит, слышишь? Вместе с другими тремястами таких же, как он, с другими тремя тысячами, молодыми и зелеными, о, господи!.. Зарезали их – ху-ху-ху! А разве это грех, господи, разве это грех? Ху-ху-ху! Грех это, зверье бешеное? Ху-ху-ху!

Старуха вытаращила помутневшие глаза; руки ее, тяжелые, словно пасхальные свечи, свесились по сторонам лежанки.

Плач панагюрца перешел в кашель.

Прибежала испуганная Марга, взглянула на барыню и всплеснула руками – все было ясно. Она выскочила из комнаты, ушиблась, споткнувшись на лестнице.

– Божье проклятье, ой-ой!.. Свадьба и отпевание в один день! Барыня помирает, ой-ой-ой!

Женщины, сидевшие за свадебным столом около кухни, повскакали. Но Миндил, пристав, остановил их и сам пошел в покои умирающей. Дед Рад все кашлял. Пристав огляделся и поставил старика на ноги.

– Вставай, старая галоша, что раскис? Иди принеси уксус, будем ее в чувство приводить.

И он вытолкал деда Рада за дверь.

Миндил знал, что делать. Он сунул руки под подушку умирающей, нащупал там бархатную сумочку с перламутровой ручкой и, пыхтя, начал перекладывать ее содержимое в задние карманы своей куртки. Затем он снова сунул сумку на место – под тяжелую голову хозяйки.

Уксус, принесенный дедом, не понадобился: веки умирающей задрожали. Можно было бы, конечно, дать ей понюхать уксус, но какой в этом смысл! Зачем? Кому нужно, чтоб еще жила Карабелиха? Дед Рад, вытаращив глаза, подошел к старухе, но Миндил оттолкнул его руку.

– Оставь, не надо... Разве не видишь: помирает. И тем лучше!

Пристав был спокоен.

Служанка Марга уже доползла по лестнице до второго этажа и – бледная, растрепанная – вбежала в зал. Ничего нельзя было понять из ее слов. Но Миче побледнела и вскрикнула:

– Бабушка!

Глупая служанка! Дура набитая – дать бы ей как следует! Умерла старуха – экое чудо! Завтра ее и похоронят. Не могла уж помолчать! Что за брачная ночь будет после всего этого?.. Впрочем...

Гости опустили головы.

Но Миче опомнилась, оттолкнула мужа: пусть оставят ее наедине с ее горем. Пусть оставят!

Тут и жена кмета принялась обнимать Миче, ласкать, целовать. Пусть Миче возьмет себя в руки. Покойнице не поможешь. Завтра ее омоют, оденут и похоронят.

– Миче, голубушка, не расстраивай свадьбу, только мы развеселились!

У Миче заискрились глаза. Может, решила, что надо делать. Взгляд скользнул по гостям, лицо потемнело, губы задрожали. Вот-вот крикнет, чтоб убирались... а-а-а!.. чтоб все убирались.

Полковник, подбоченившись, смотрел на молодого: на его губах еще блестели капли только что выпитого вина.

«Вот ведь индюк!»

– Ну, что ты тут ошиваешься? Говорю тебе, иди закрой бабушке глаза. Да поищи под подушкой у нее, пока тебя не опередили.

Косоглазый встрепенулся. За ним пошли и женщины, но на лестнице он опередил их.

Пристав Миндилев уже выходил из комнаты старухи. Он вытянулся в струнку.

– Еще не умерла, господин начальник. Отходит.

...Умирающая встретила зятя блуждающим взглядом. Но тот посмотрел на деда Рада.

«Этот дурак тоже здесь!»

Разумеется, нужно было спешить. И зять стал шарить под изголовьем старухи. Нащупал бархатную сумочку, сжал ее в кулаке и заложил руку за спину.

Умирающая, вероятно, что-то почувствовала и зашевелила пальцами мертвеющей руки. А Миче уже причитала в коридоре:

– На кого ты меня оставляешь, бабушка!

– Чего не кричишь громче? Ори, чтоб тебя весь город услыхал! Миче, тебе говорю, перестань! Перестань! Ну?

Его кривой глаз был широко раскрыт, но Миче его не замечала. Она оттолкнула его руку и повалилась на постель умирающей.

– Не могу больше, бабушка! А-а, не хочу жить! Возьми меня с собой! С тобой хочу умереть, бабушка, с тоб-о-ой!

Сотир обнял ее. Ему, может быть, даже поцеловать ее захотелось. Она нравилась ему, когда плакала от боли, когда отчаянно кричала. Но он овладел собой и лишь приподнял ее с подушки.

И погладил окоченевшие руки старухи, даже улыбнулся ей.

– Держись, мать. Завтра позовем священника, причастит тебя. Ведь и это нужно. Держись. Умереть тоже не так-то просто.

Карабелиха взглянула на него как-то одним глазом, но смотрела она уже с того света. Губы ее зашевелились, она что-то говорила. Все нагнулись над ней. Зять растопырил руки.

– Что, бабушка, а? Скажи – где у тебя деньги? А? Деньги, говорю. Может, спрятаны где, а? Деньги, деньги?

Старуха забормотала. Начальник околии повернулся к деду Раду:

– Дед, слушай хорошенько.

– Слу-у-ушаю.

Жена кмета всем телом нагнулась над кроватью.

– Скажи, Карабелиха, мы все здесь.

Старуха взглянула угасающим глазом, остановила его на внучке и раскрыла рот.

– Что-о-бы се-е-мя ва-ше иссо-хло-о!..

Она отскочила. Новобрачный остолбенел:

– Что она сказала?

Миче зажала рот мокрым от слез платочком, который до того мяла в руках.

А старухе полегчало. Она закрыла глаза, лицо расправилось, словно после причастия. Вскоре нижняя челюсть ее отвисла...

Смерть пришла, но начальник околии не поверил: поднес зеркальце ко рту умершей. Стекло не запотело. Да, то, что затуманивает зеркальце, – отлетело. И слава богу...

– Теперь все наверх! Свадьба продолжается!

Начальник околии держал за спиной руку, сжимавшую пустую бархатную сумочку. Не обыскал ли ее раньше дед Рад? Или пристав Миндилев, быть может? Жена кмета обняла Миче. Что же теперь делать? Не расстраивать же свадьбу из-за умершей! Но Миче заголосила. Косоглазый снова вскипел и стал звать служанку – а руку по-прежнему держал за спиной.

– Марга, Марга!

Дура набитая! Кто знает, где она спряталась и ревет.

– Марг-а-а!

IV

И пошла смерть по переулочкам и тупичкам, обстучала все ворота, заглянула во дворы. Темные тени соседских ребятишек исчезли с ветвей шелковиц, затих шум у оград. Жизнь притаилась.

Дородная Капаниха закричала хриплым голосом с крыльца:

– Бог их наказал! Карабелиха посреди свадьбы померла!

Старый Капанов зевнул. Смотри-ка, бог их наказал.

– Бог с ними заодно, слышишь. Что ты смыслишь своим бабьим умом!

Сыбчо засмеялся и встал.

– Ну-ка, поднимайся, отец. Найдем хоть какую корчму, выпьем за барыню – пусть земля ей будет пухом.

Сапожники – отец и сын – пересекли двор, скрылись в хлеву и вылезли наверху, на сеновале. Справа от них был фруктовый сад Карабелевых, сзади – огород Сакызлаихи, через который и идти к погребу Дрангаза. Сапожники знают свою дорожку.

Как же, так и найдут они теперь! На улице то и дело стреляют... То им померещится, что тень мелькнула, то будто бежит кто-то...

Капаниха хмурилась:

– Сидите лучше дома да помалкивайте.

Э, что она понимает, старая!

– Разве мы спятили, чтоб ходить по улицам в такую пору?

Сыбчо начал искать приставную лестницу, чтобы спуститься во двор Сакызлаихи. И ему показалось, будто в сене что-то зашуршало. Что бы это могло быть? Лестницы почему-то не было. Молодой сапожник удивился, снова принялся искать и вдруг разинул рот: лестница была спущена в огород Сакызлаихи!

– Здесь кто-то хозяйничал! Как бы у нас сено не украли, отец...

Старик опять зевнул:

– Не дури, Сыбчо. Кто теперь думает о сене?

И он стал спускаться по лестнице. Сыбчо выругался и полез за отцом. Правда, сколько народу перебили, а он о своем сене будет заботиться. Да пропади оно пропадом!

Посеребренные белой ночью дворы ожили: словно суслики из норок, повылезли женские головы. Сыбчо почувствовал что-то неладное, но старый Капанов шел, не выпрямляя сутулой сапожничьей спины.

– Отец, здесь что-то происходит...

– А?

– Посмотри, там бабы прячутся!

– Бабы? Пусть себе прячутся, нам-то что?..

– Оно, конечно... Только гляди, как бы на наши головы опять чего-нибудь не свалилось.

Старик посмотрел вокруг. Но они уже повернули к подвалу Дрангаза, и «суслики» снова спрятались в свои норки.

– Что может еще свалиться на наши головы, Сыбчо? Страшнее смерти ничего нет. А разве на нас свет кончится? Да если бы и кончился! Пусть кончится, черт бы его побрал!

Марга, служанка, расстроила свадебное торжество. Дура. А сама убежала по черной лестнице и присела на ступеньках, у выхода в фруктовый сад.

– О-ох, Сашко, Сашко Карабелев, где ты теперь, чтоб поплакать над бабушкой?..

Она глухо причитала в белой, затаившейся ночи. А тени фруктовых деревьев обнялись и повисли, как надгробные ангелы.

– Марга! Тсс!..

– Ох, матушки, кто это?

– Тсс! Привет от Сашко.

– Матушки!!

– Тсс! Беги сейчас же и шепни Миче: мы ее ждем!

– Как? Прямо здесь?

– Тсс, здесь. Только потихоньку шепни, чтоб никто не видел и не слышал! Ну, беги.

Но Марга не могла сдвинуться с места. И человек – длинноволосый и темный, как высокая и черная в этой ночи крыша Карабелевского дома, – обнял ее.

Служанка прижалась головой к его широкой груди:

– О-ох, где мой барчук – Сашко, где он?

Незнакомец зажал Марге рот, потом погладил ее увядшие щеки, вытер мокрые от слез глаза и прикоснулся губами к ее сморщенному лбу.

– Иди, Марга. Помоги нам хотя бы Миче спасти. И будь храброй. На тебя теперь вся наша надежда.

...Жена кмета отвела Миче в кухню сполоснуть лицо, а сама вернулась, чтобы последить за косоглазым: ведь он припрячет драгоценности старой хозяйки, это ясно!

Сотир, запершись в комнате умершей, пыхтел. Бархатная сумка с перламутровой ручкой оказалась пустой. Только золотая булавка с коралловой головкой уколола ему ладонь, и он ее вынул. Булавка воткнулась в дно сумки и поэтому осталась, дело ясное.

...Ограбить самого начальника околии! Лицо косоглазого бледнело, зеленело. Он снова отодвинул труп (голова свисла с лежанки) и принялся искать, дрожа от нетерпения и жадности. Но нигде не было ни одного золотого.

Труп, конечно, можно сбросить на пол. Еще церемониться с ней! Сотир протянул было руки, но сообразил, что драгоценности могут быть зашиты в одежде Карабелихи, – умирающие всегда стремятся все унести с собой.

Он опять стал ее ощупывать, дрожа от нетерпения и жадности. Разорвал старушечью стеганую кофту, нашел связку бумаг, начал их перебирать. Документы... крепостные акты...

А за дверью жена кмета задыхалась, пьянея от любопытства.

Увидев ее, Марга проскользнула в кухню. Она дрожала: Сашко на дворе, ждет, господи! Как сказать об этом Миче?

А Миче всхлипывала, уткнувшись лицом в стенку, одинокая в ночи, в жизни, во всем мире.

Марга вытаращила глаза, заметив ее в кухне. Даже перекрестилась: не иначе, как перст божий. И прижала палец к губам.

– Шш-тсс!

Миче ничего не понимала: Марга, должно быть, рехнулась. Впрочем, все равно...

Однако служанка прижалась к ней – любящая, преданная.

– Шш-ш, ско-ре-е! Сашко там! Ждут тебя! Ш-ш! На дворе ждут!..

Это могло бы воскресить даже мертвую Карабелиху. Миче рванулась к двери. Сашко жив? И догадалась – погасила лампу.

Но, выйдя из кухни, она похолодела: увидела жену кмета возле комнаты покойницы. И умершая, и косоглазый, и свадьба наверху – все снова смешалось в ее сознании. Но Марга обняла Миче и, по-матерински зажав ей рот, потащила к черному ходу.

Блеснула белая ночь, и опять потемнело: перед женщинами вырос безбородый исполин.

Не с каждым и не всегда случаются такие встречи! Да. Миче с любовью протянула руки и тут же в ужасе отпрянула.

– Не бойся, Карабелева.

Незнакомец смотрел на нее светлыми глазами и уже не казался страшным.

– В саду вас ждет Иско.

– Иско?!

– И еще другие. Вы согласны пойти с нами?

Светлые глаза исполина потемнели: может быть, он сомневается, пойдет ли Миче с ними? А она вглядывалась в незнакомца и молчала. А потом впилась своими маленькими пальцами в его грубую руку, простонала:

– Ведите меня! Ох, ведите!

Разумеется, Марга, служанка, должна была остаться.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Во дворе музыканты перестали играть.

Миндил, длинный и до смешного тонкий, повертелся перед ними и свернул в узкий проход около дома – туда, где курятник. Руки у него не дрожали Он только словно поглупел на радостях. Разве когда-нибудь держал он в руках такие – да еще свои собственные – бриллиантовые серьги, золотые эмалевые часы с тройной цепочкой, кольца – три штуки, одно из них в виде змейки с бриллиантовыми глазами, да еще ожерелье из старинных золотых монет, целое ожерелье!

Он крался, немного сгорбившись. Фуражку он сдвинул на затылок.

«Ну, больше они меня не увидят на этой проклятой службе! Или мне мои дети не дороги?!»

И пристав начал озираться. Этот человек знал, что и как делать. Теперь нужно было спрятать драгоценности.

Проход между домом и высокой оградой был цементирован. И ни на стене дома, ни на ограде – ни одной трещины. Только зияла водосточная труба, но может пойти дождь... или дети запустят руки...

Да, пристав немножко поглупел. Но тут в курятнике закричал петух, и Миндил опомнился. Он спокойно осмотрелся вокруг и нырнул в сад за домом.

Он выроет яму и закопает вещи.

А предварительно он завернет их в платок, само собой. И придавит место плиткой или камнем побольше.

Миндил знал, что и как нужно.

Вишни были еще в зелени, и под ними было темно. Разыскивая камень, пристав вышел на свет и очутился возле каменной стены Капановского сеновала.

В стене чернело большое отверстие, из него что-то выглядывало, но молниеносно скрылось, точно голова гигантской черепахи. Кошка, вероятно, – что же еще? Больше удивило пристава отверстие в стене: кто это здесь старался? Но сейчас для него это не имело значения. И он, заторопившись, выбрал подходящий камень и опять скрылся во фруктовом саду.

Из отверстия показалась голова гигантской черепахи, она следила за приставом: что здесь нужно этой собаке?

Миндил остановился возле кривой груши. На него упал широкий сноп лунного света. Он вытащил из-за пояса нож и нагнулся.

Иско начал волноваться: что там копает эта собака, пристав? Молодой человек нагнулся – боль растеклась по всему телу – и снова выпрямился, следя за приставом. Эх, если бы не эта боль! Ведь Миндил всего в десяти шагах от него. Стоит только подкрасться сзади, и...

Иско никогда не убивал человека. Подобная мысль никогда не приходила ему в голову. Но теперь он мог бы.

И он заволновался.

А время не ждало. Каждую минуту могла появиться Миче – самое дорогое в мире.

Да. А в саду все качается, как маятник, этот пристав! Нет, в самом деле, что делает там эта собака?

Иско задыхался. Пополз. Надо было действовать.

А Миндил – тонкий, высокий, согнувшись вдвое, одной рукой копал ножом землю, а другой придерживался за кривую грушу. Он увлекся и не смотрел по сторонам. Иско нужно было только хладнокровно подползти сзади и шепнуть: «Руки вверх!» Конечно, зачем непременно убивать? Он возьмет его в плен. Неужели это труднее, чем убить?..

Однако со стороны дома послышались шаги. Иско раскрыл объятия, готовый принять в них целый мир. Его глаза уже видели между деревьями силуэты тех, кого там еще не было. И созревшая в молодом человеке темная воля к убийству рассеялась.

Впрочем, это не было странным. Хотя, по существу, сейчас, именно сейчас, Иско должен был бы рассвирепеть. Да, да! Разве эти псы – пристав под грушей и те кровопийцы наверху – не те ли самые, кто уничтожил столько народу, избил самого Иско до полусмерти и надругался над Миче?.. Среди бела дня надругались... на глазах у всего города...

Морщась от боли, пронизывающей тело, кудрявый юноша затаил дыхание: может быть, он спрашивал свое сердцу и душу? Но из этого ничего не вышло. Молодой человек просто забыл о приставе, который все еще рыл землю в нескольких шагах от него. Иско забыл, где он и что ему предстоит, и выпрямился во весь рост.

Странный человек! Да, разные бывают люди. Впрочем, они все-таки похожи друг на друга, – по крайней мере в некоторых случаях. Вот когда влюбляются – светляками становятся. И теряются в ночи жизни, как блуждающие огоньки. И такими милыми делаются, трогательно милыми. Особенно – рассчетливые евреи. Они, бедные, когда влюбляются, просто-напросто превращаются в детей, хоть на руки их бери, точно младенцев.

Среди деревьев теперь и вправду показался длинноволосый. Он вел Миче. Иско видел их совсем ясно и понял, что пора действовать: пристав мог обернуться каждую минуту.

Но ничего не пришлось делать, к счастью – не пришлось. Длинноволосый отделился от Миче и стал подбираться к нему, словно хищный зверь. А Иско оцепенел уже совсем.

Миндил, нагнувшийся возле кривой груши, слишком поздно услышал приближающиеся шаги. И онемел от ужаса. Потом инстинктивно прижался плечом к стволу. Бедняга, он не издал ни звука: оцепенев, замер с вытаращенными глазами. Впрочем, с кем не случилось бы того же?Ох, как страшно было дуло пистолета в руках длинноволосого! Но еще страшнее был пристальный взгляд его серых глаз.

– Руки вверх!

Миндил выпустил нож и поднял руки, словно во время гимнастики. И замер, повинуясь судьбе. Он и сам убивал людей, поэтому знал, если крикнет – будет плохо, не крикнет – тоже плохо. Только бы выиграть время. Миндил знал, что и как нужно!

Однако неожиданно положение ухудшилось. Миче, остановившаяся в густом саду, не выдержала: пошатнулась и замертво повалилась на землю.

Миндил услышал, плечи его дрогнули, но он не смел повернуться: так и застыл с поднятыми руками. Нападающий же краем глаза углядел, что случилось, и перебросил револьвер из правой руки в левую. Потом нагнулся к уху Миндила:

– Опусти руки.

Миндил подчинился, как автомат. И в то же время понял, что положение его безнадежно. Зубы его застучали. После он едва ли успел что-либо подумать: с правой стороны на его висок обрушилась темная вечность...

Удар был крепкий. Миндил – тонкий, высокий, – повалился, как сноп.

Тени от деревьев стали еще черней. Помрачнела белая ночь. Над садом распростерлось зловещее гигантское крыло.

V

Сотир Иванов от ярости вращал кривым глазом: мертвая Карабелиха была обобрана. Он ничего не нашел ни у нее, ни в ее сумке, ни в кровати, ни во всей комнате, – ничего!

А! Обобрать его, Сотира Иванова!

Не иначе, Миндил это сделал, конечно, его работенка: ведь он первым встретился Сотиру на пороге комнаты покойницы.

«Помирает, а?!»

Широким шагом начальник прошел через коридор. Миндил от него убежит? Ха-ха! Скройся он на дне моря, Сотир все равно его найдет, ого!

А если старуха передала драгоценности Миче и та их прячет, чтоб бежать с ними?.. В Америку бежать?..

«Пусть попробует, увидим!»

Музыканты уже убрали инструменты; они объяснили: пристав Миндилев повертелся около них и свернул за дом, на задний двор.

Сотир колебался. Миче действительно может сбежать, если старуха отдала ей драгоценности... Может сбежать в Америку.

«Глупости!»

Куда она, к черту, сбежит? Нет, это исключено!

Сотир заспешил. Мошенник Миндилев! Ясно, он пошел в сад, чтобы закопать добычу.

Луна стояла высоко, ночь была совсем белая. Зловещая тишина. А между стволами, как притаившиеся убийцы, толпились тени деревьев.

Сотир, пригнувшись, вытянув шею, оглядывался по сторонам. За револьвер он не брался – Миндила он повалит кулаком.

Ступал на цыпочках, не дыша.

И вдруг его рука невольно схватилась за кобуру, зубы застучали, кривой глаз выкатился.

«Убит!»

Он не мог поверить – невероятно. Однако сомнений не было: в распростертом невдалеке трупе он узнал Миндила – в лунном свете ярко блестела его серебряная нашивка.

«Убит!»

Он схватился за ветку – по телу прошла дрожь. На мгновение ему показалось, что он сам совершил это убийство. Теперь он уже дрожал, как лист.

«Посягнуть на полицию!»

Значит, они могут организовать покушение и на него, Сотира! Да хоть сейчас, в эту минуту... А-а-а!

Труп лежал неподалеку, окровавленный и страшный. И поблизости не было никого, кроме угасшей белой ночи да зловещей тишины. Никого! Нет, это было ужасно. Кривой глаз Сотира вылезал из орбиты. Все-таки здесь кто-то есть. И этот кто-то может схватить и его, Сотира!

Зубы его опять застучали. И он вытянул шею – может, подставлял под нож?

Но в саду никого не было, действительно никого!

Только текли секунды, тяжелые, как расплавленный свинец.

Наконец Сотир почувствовал, что в руке у него револьвер, который дрожит, словно стебелек тростника. Кривой глаз вошел в орбиту и впился в распростертый труп. Голова Миндила лежала в луже крови, а возле нее темнела ручка воткнутого в землю ножа.

Труп и нож были словно живые: они говорили. Но их рассказ леденил жизнь. Странно, что Сотир не бросился бежать. Его, вероятно, удерживал кривой глаз – он перебегал с трупа на нож и обратно.

«Его ножом! Его собственным ножом!.. »

Сотир попятился. И увидел вокруг следы – наверное, убийцы! Пошел было по следам и остановился в растерянности: на рыхлой земле ясно отпечатались следы женских каблуков. На лбу Сотира складками собралась кожа – он предчувствовал несчастье. И всматривался, волнуясь: следы шли от дома! Но привели они его к отверстию в стене Капановского сеновала.

«А-а-а!»

Теперь ясно. Здесь действовали воры, проломили стену... Так... Полковник давеча усомнился... Прав он был... Так... Одни разбирали стену, а другие наблюдали с сеновала в бинокль.

«И женщина с ними».

Нет, но все-таки, что это значит? Почему убит пристав Миндилев?

Сотир был сбит с толку. Он не понимал, зачем он здесь, что ему здесь нужно; не знал, что предпринять.

А в душе его уже просыпалась тревога и тоска. Да, рядом с ним творилось что-то страшное. Может быть, минирован весь дом!

«Миче!»

Рука его сжала револьвер. Вдруг погибнет Миче! Да он погубит тогда весь мир!

Он потер лоб, и кошмарный сон рассеялся.

Дом стоял на месте, окна светились, и рука Сотира Иванова твердо сжимала револьвер: пусть приходят! Пусть придет, кто посмеет!

Он опять потер лоб. И уже знал, куда и зачем пришел, что ему надо. Мерзавец Миндилев! Он сам сунулся убийцам в руки: пришел, чтоб закопать драгоценности, и...

Сотир Иванов подошел к трупу. Да, рядом с головой пристава зияла яма, которую он копал... Мерзавец!

И уже не страшили ни лужа крови, ни нож, воткнутый в землю. Сотир задыхался от ярости. Он искал в карманах, в рукавах, за пазухой окровавленного трупа. Нет, ничего не было: убийцы все унесли!

«Разорил меня, мошенник!»

Негодование переполнило душу Сотира, задрожало колено – сейчас пнет ногой.

Но до этого ли было?

Он снова нагнулся, сунул руку в задние карманы куртки.

Невольно присел – сделалось дурно: здесь все-все! Бриллиантовые серьги, кольца, ожерелье из старинных золотых монет и золотые эмалевые часы с тройной цепочкой, гибкой, словно змея...

Рот залило слюной. Сотир жадно глотал ее, нежно поглаживая драгоценности. О, они знакомы ему: когда началась бойня и схватили Сашко Карабелева, жена кмета принесла ему – эти самые – целую горсть – принесла Сотиру – чтоб он спас Сашко – ха-ха! Нет, Сотир не взял! Достойно отказался, да.

«Мерзавец Миндилев сегодня вечером чуть было... Мерза-вец!!»

Теперь Сотир мог пнуть труп ногой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жена кмета повсюду искала Миче. Она оставила ее в кухне, и лампа тогда не была погашена...

«Неужели она одна вернулась наверх, в свадебный зал?!»

Нет, этого не могло быть.

Вероятно, Миче вышла во двор подышать.

– Миче, Миче, ты где?

Под лестницей черного хода жена кмета столкнулась с Маргой.

– А, Марга! Миче во дворе?

– За-а-чем! Г-где?

Марга ухватилась за жену кмета. Она дрожала и прижималась к ней. Хочет, быть может, излить перед кем-нибудь скорбь своей бесприютной души. Эх, ведь она выросла у Карабелевых, связана со всем этим домом, с домом, который неизвестно что ждет впереди...

Марга запричитала:

– Ох-ох, опустел Карабелевский дом, барыня, опусте-ел!..

Бедняжка служанка. Хотя кого теперь больше жалеть? Жена кмета рассердилась – как так опустел Карабелевский дом! Это голова у Марги пустая: зятя вводят в дом, а она...

– Иди умойся. Где ты была?

– Ни-и-где.

Марга задергалась. И вдруг повалилась.

– Барыня – водички, умираю, ох!

Белая ночь проникала в кухню через занавешенные окна. Жена кмета налила воды: в сущности, Марга – несчастное существо, она заслуживает сожаления.

А Марга, вытаращив глаза, озиралась, словно хотела бежать. Жена кмета прижала чашку с водой к ее губам.

– Ну, пей и опомнись, старуха. Умерла твоя хозяйка – подумаешь, чудо какое. Мы разве не умрем? Иди к покойнице, грех оставлять покойников одних.

Она проследила заботливым взглядом, пока служанка не скрылась в комнате Карабелихи, и пошла по лестнице.

«Миче, должно быть, поднялась наверх. Заперлась в какой-нибудь комнате. Ну, пусть поплачет».

Статная женщина поправила перед зеркалом прическу и вошла в свадебный зал.

Там говорил Ячо, прокурор. Он с трудом ворочал языком, но мысль его была строга и четка – нужно взять правильный курс. И знать, чего мы хотим. Хватит этой драчки партий. Отныне с одной стороны – разрушители, а с другой – все остальные.

– И нету в мире места, господа, – во всем мире – для обеих сторон: на земле будем существовать или только мы, или только они!

Жена кмета расчувствовалась, то есть выдавила слезу: ведь неудобно же явиться с сухими глазами и сообщить о случившемся! Она вытерла глаза и сказала дрожащим голосом:

– Господа, старуха Карабелева отдала богу душу!

Все встали. Полковник сделал торжественное лицо.

– Господа, стаканы. Стража, вина! По возможности сейчас же!

...Крещение, венчание, погребение – вот жизненный путь. – Полковник старательно подчеркивал каждое слово. – Полдень жизни – свадьба, вечер – погребение.

– В данном же трагическом случае, однако, уважаемое собрание, я имею честь вам напомнить о третьем начале жизни – ореоле чести и славы – о рождении.

...Полковник был выпивши – ведь и он человек, – но гости уже объелись, оратор же вошел во вкус; то умолкая, то что-то обдумывая, он все говорил и говорил, словно на занятиях словесности.

Жена кмета была неспокойна: Миче не появлялась.

«Возьмет да и отравится девушка. Все может статься, много на нее свалилось».

И не выдержало нежное сердце бездетной супруги кмета. Повертелась между гостями и выскочила из зала. Понятно – женщина. Посаженый, сделав вид, что ничего не заметил, продолжал тираду о рождении. Явление это – нечто более высокое, чем личная судьба человека, и по величию своему превосходит трагедию смерти.

– Вот, почитаемое собрание, это величественное сегодня совершается у нас на глазах. Вопреки смерти, размахивающей своей косой, вновь рождается наше отечество. Да-а, в крови...

Но тут вошел начальник околии и тревожно бросил:

– Господа, неприятность. Только не волноваться, прошу вас.

Полковник вскипел:

– Молчать!

Гости недоумевали. Начальник добавил:

– Наш храбрый пристав Миндилев вероломно убит, здесь, во дворе, под самыми окнами...

«Убит!»

Лица побелели. Никто, видно, не привык к этому слову. Полковник даже высунул кончик языка.

«Убит!»

Прокурор потрогал обеими руками очки, а молодой адъютант вытянулся в ожидании приказа.

Только кмет Нако сел, облокотившись на стол, и, прижав ладони к вискам, поднял вверх пальцы, словно голосовал.

Но вошла его жена, смущенно оглядела всех и обратилась к начальнику:

– Эй, жених, где же твоя невеста?

Статная женщина старалась обернуть это в шутку, но голос ее дрожал.

Сотир страшно побледнел. Вспомнил, наверное, женские следы в саду.

– Миче?!

– Нет ее. Весь дом обыскала. Я оставила ее на кухне, внизу. Возвращаюсь – нет ее... Спрашиваю Маргу, но от этой гусыни разве чего-нибудь добьешься...

Сотир с трудом перевел дыхание. Вынул револьвер. Кривой глаз выкатился – таков он, наверное, когда убивает. Повернулся на каблуках, что-то прошипел и вышел.

Полковник вращал глазами, ничего не понимая. Наконец решительно обернулся к адъютанту:

– Подпоручик, тревогу – сейчас же! И моего ординарца с конем! Постойте! Пошлите сюда первый встречный патруль: мы не можем опираться на эту паршивую полицию. Постойте! Начать немедленно аресты: каждого встречного, каждого без ис-клю-че-ния!

Адъютант третий раз стукнул каблуками и вышел. Нако забарабанил пальцами по виску.

«Поарестовываешь еще, подожди».

Будет дело... Раз начали убивать под окнами, значит, крестьяне, верно, подошли уже к городу... И неизвестно, кто до утра-то доживет...

Полковник сурово отрезал:

– Господа, по местам!

Затем подбоченился.

– На что это похоже? Убить полицейского пристава под нашими окнами!

И опять все замолкли. Нако вздохнул:

– Ну, это еще ничего. Может, какая-нибудь любовная история: Миндилев-то был бабником!..

Он помолчал и добавил:

– А вот другое, друго-о-е!

Ячо, прокурор, снова потрогал очки. Что другое? Повернулись к кмету и все остальные.

– Не поняли, что ли? Невесту украли. Свадьба-то впустую!

Гости переглянулись, широко раскрыв глаза. А может, им было смешно? Нако следил за ними и лукаво щурился. Да, убийство пристава, вероятно, связано с исчезновением новобрачной. Может быть, здесь целый заговор?

– Господа, все это не случайно: ни с того ни с сего не крадут невесту посреди свадьбы!

Полковник смерил его позеленевшим взглядом. А жена кмета, протянув под столом ногу, наступила на сапог мужа.

Но что она понимает, женщина! Где ей догадаться, что и над ее головой нависла опасность. Нако рассердился и дерзко встретил позеленевший взгляд полковника. Раз они, военные, все хотят делать по-своему, – пусть получают! Потом он опять обернулся к гостям:

– Сказать по правде, какая же это свадьба?

Полковник замигал: ох, и мерзавец этот Нако, тьфу! Все о своих партийных делишках думает! Дорожку себе расчищает – если что произойдет ночью, чтоб завтра опять быть на коне.

– Что ты хочешь сказать, кмет?

– Ничего.

Нако закурил сигарету. Закурил и полковник. И мерили друг друга глазами. Гости совсем притихли. О том, что сегодняшняя свадьба ни на что не похожа, никто спорить не будет. Но ведь сватали-то кмет с женой. Это всем известно в городе... А вот что из этого вышло!..