Текст книги "Обращение в слух"

Автор книги: Антон Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

IV. Рассказ кгбшника, или От мыши и выше

Ну, короче, работал я в ФСБ.

Служил в Германии, дембельнулся. Сосед… смотрю, с матерью они с моей говорили. Потом меня позвал, спрашивает: «Есть, – говорит, – у тебя желание в КГБ поработать?»

«Вообще-то есть… – говорю, – ну а кто меня туда возьмёт?»

«Я, – говорит, – зайду в кадры, поговорю с руководством…»

И через неделю даёт телефончик. Я позвонил, мне сказали, куда подъезжать. Пропуск выписали. Я сидел разговаривал с генералом. «Ну ладно, – мне генерал говорит. – Сообщим вам».

Прошло месяцев семь. Они меня проверяли. А мне где-то работать надо? Пошёл офсетчиком в типографию. Раз! – в пятницу мне приходит бумага, что с понедельника я уже должен прибыть к девяти часам по такому-то адресу.

Я начальнику говорю: «Всё, с понедельника увольняй меня». Он: «Какой с понедельника?! Кто работать будет? Я, – говорит, – такую тебе характеристику напишу, тебя даже в тюрьму не возьмут!» Я ему показываю бумажку: «Видишь? – говорю, – КГБ…»

Короче, мне за один день всё оформили, в бухгалтерии зарплату выдали, эти, как называется, отходные – и в понедельник я утром поехал. Там потом ещё подъехал один сотрудник, и меня с ним отправили уже по месту работы.

…А вот это секрет. Я подписку давал о неразглашении. Она на мне висит хошь не хошь. У меня и дед ничего не рассказывал.

…Дед-то мой где работал? Тоже в НКВД. «А-а!.. – кричал всё. – Враги наро-ода!..» – ну, шуткой, шутя. А так ничего не рассказывал. Там за трёп сразу это… тынь-дынь… там дисциплина строгая очень.

Единственно, мне на войне не понравилось.

…А в Иране. Восемьдесят седьмой год, исламская революция. Нас на помощь закинули несколько групп. Спецгруппы. Дают задание: надо занять такой-то участок…

…Конечно, готовили, как же. Замучили тренировками, там же «школа для дураков», во – придурки… Дом стоит деревянный – и как бы там диверсанты засели, их надо взять. Окружили, легли… А там один такой малый, немножко со сдвигом… Лежим, уже все наизготовку, а он подходит сзади, мне: «Бр-рось автомат!» А у меня же реакция, я на спину перекинулся, шлёп! – и ему как раз это… пониже пояса… Жалко человека, ампутировали…

…Какой байка?! Там сила удара-то во, будь здоров – а тут вообще, ну сколько, два метра, считай, в упор. Обычный патрон, просто пули резиновые…

Короче, нас было там четверо, мы дружили. С одним вообще кореша… Вызвали, провели с нами беседу. Всех подряд-то не брали…. Попали в Иран.

…Добровольно, всё добровольно…

…Я ж тебе говорю, исламская революция!

…А чёрт его знает, кому мы там помогали, я не вдавался. Они для меня, эти чуреки-абреки, все на одно лицо, поди разбери. Там единственно чего было: если на тебя бежит – значит, не твой: стреляй. Если сзади от тебя бежит, вперёд – значит твой: стрелять не надо. Всё. Там самое главное знаешь что? Самое главное – чтобы пожрать вовремя привезли!

А не то – сами барашка шлёпнем, разделаем, сядем, мясца пожарим – вот это дело уже…

А так горы голые, одни камни. Речка Аракс протекает. С той стороны Армения. Ни растительности, ничего. Ни кустика.

Однажды идём: внизу Аракс, тропинка такая – горному козлу только пройти. Наверху горы отвесные, не поднимешься. Десять человек: сзади нас четверо, и ещё там прикомандировали…

Ну и попали в засаду. Пятерых наших сразу шлёпнули, кто первый шёл. А я – хорошо, рядом валун здоровый был – я за него закатился. Ну, и отстреливался помаленьку. Перекатишься, магазин снимешь – ему чего? убитый уже – магазины у них поснимаешь, и опять – защёлкиваешь и пошёл…

Хорошо, на базе на время смотрели. Мы же должны были прийти во время определённое – а нас нет и нет. Ну, и пару вертушечек выслали, они их потребили там хорошо…

Три человека живых нас осталось.

Приходит к нам командир, говорит: «Ребята! Вы сделали всё отлично. Вам, – говорит, – будет по ордену Красной Звезды».

Хорошо.

Где-то дня два-три прошло, приходит: «Нет, знаете, сказали, орденов вам не дадут, но крупную сумму выплатят».

Ну, мы думаем, ладно: орден чего? – так, носить… А деньги, они в дело всегда пригодятся.

Потом опять приходит: «Ребята, ни хрена вам вообще ничего не будет».

Вот и всё, так мы и остались… Зато живые.

Но всё равно: один по пьянке под электричку попал… Ещё один – во дворе у себя… Поддал, короче, на лавочке прикемарил – и ему по голове молотком, по затылку. Говорили, что вроде жена заказала, – а там не знаю, я не вдавался…

…У меня? Три. Было две жены, сейчас третья. Первая – та жадн адо денег была, сил нет. Я уж и так ей зарплату всю отдавал до копейки, на машине бомбил, тоже ей отдавал: мало, мало всё… А потом этот дефолт, и у меня машина как раз полетела, осталась одна зарплата – она орать: «На развод подам!..» Я говорю: «Ну, хочешь – подавай…»

Познакомился потом с хохлушкой. Но у той свои цели были, естественно… У неё до меня уже были… Но она как начнёт заикаться: мол, гражданство надо, – её сразу фьють! – под зад коленом. А я согласился.

…Что «почему-почему»… Мне-то она нравилась. Пошли в ЗАГС. Оформил прописку в квартире здесь…

Мне квартиру же дали в Апрелевке.

Пока служил, встал на очередь на квартиру. Стоял двадцать лет. И вот давали, я сразу: ребят, говорю, я уж больно долго стою? Пора бы. Они мне: вот, только в Апрелевке. Сначала думал, вроде далековато – а потом ничего, мне понравилось. Прудик рядом под домом, карасиков можно ловить. И на машине быстро. Однажды – ночью, правда, ездил – придавил хорошо – и за полчаса до Москвы доскакал. Даже сам удивился.

Короче, оформил ей здесь прописку. Дом в деревне купил двухэтажный, кирпичный, хороший, двести тыщ за него отдал. Пришлось кредит брать ещё… Говорю ей: «На тебе документы все, паспорт, оформишь тогда всё это?..»

«Ладно».

А мне как раз на работу надо было на сутки. Приезжаю: «Нормально?»

«Нормально».

Ну и всё, сварил там забор, ворота…

Потом приезжаю, гляжу: дом закрыт, света нет, ничего. Ворота тоже закрыты. Машину поставил перед воротами, зашёл к соседке, спрашиваю: «Где моя-то там?..»

«А не знаю. За грибами, может, пошла?..»

И раз – милиция подъезжает: «Вы такой-то такой?»

«Я».

«А где ваша жена?»

Я говорю: «Да не знаю, наверное, за грибами ушла куда-нибудь».

«Ну пойдёмте посмотрим».

Мы к дому – она открывает дверь!

Она, оказывается, это… свет выключила, двери закрыла, легла на пол, звонит в милицию: «Приезжайте-спасите, меня муж убивать приехал!» Ну, до дурости надо дожить до такой?

Мужики с ментовки смеялись: «Развели тебя, – говорят, – мужик…» Она, оказалось, дом-то оформила: вызвала своих дочек – и оформила дом на них. Теперь получается, вроде как и дом не мой, и выписываться из квартиры она не хочет. Кинула меня лихо, да. Вот сейчас у меня с ней процессы. Документы я подготовил, надо теперь будет сходить, в суд отдам по факту мошенничества… займусь этим делом…

А чего? Время есть. Четыре года уже на пенсии… Дом в деревне купил. В Смоленской губернии. Поехал с ребятами на охоту – мне место понравилось: речка, лес, – мужик продавал дом, я взял. Триста метров – река Касня, в Вазузу впадает, метров где-то восемьдесят шириной: глубокая такая, хорошая, чистая, рыбы много… Бобр есть, лиса, норка. На бобра тоже капканы ставлю…

Все шкурки, правда, раздал. Ну, так, импульсно. К моейподруги пришли, ну, я выпивши: «Да забира-а-ай!..» Две лисы отдал им, три норки, бобра отдал, куницу отдал, ещё эту, как её… ну, здоровая-то такая… водяная крысяка большая… ну вот чего-то из головы выскочило, забыл.

В общем, надо ехать в деревню…

Жена не хочет.

Это третья у меня жена. Я её на рынке купил.

Я ж один, квартира у меня большая. Одному скучно, делать нечего: дай, думаю, комнату сдам. Пошёл на рынок. Смотрю, стоит тётя велосипеды продаёт, объявление: «Ищу комнату».

Я ей говорю: «Будешь снимать?»

Она: «Буду».

Я говорю: «Ну, если одна – такая сумма. Если вдвоём – уже побольше».

Она в этот же день переехала.

Ну, такая, хозяйственная, конечно, женщина. Всё приберёт, чистенько…

И я смотрю, начала потихоньку… Один раз я прихожу – а у меня в комнате уже всё убрано, прибрано, всё…

Я начинаю себе готовить, она: «Я уже приготовила! Садись кушай».

Я только поел – она сразу тарелку раз – пошла мыть. Ну и, в общем, начала клинья подбивать – то да сё… Я говорю: «Да ладно, хрен с тобой, давай поженимся».

В принципе, она-то меня любит… Ну, а у меня к ней отношение как? уважаю, как говорится, не обижаю… любить-то – нет… А, ладно, думаю, чёрт с ним, одному всё равно скучно, делать нечего. Ну, вот так и женился.

…Есть. От первой жены. Два балбеса.

…Двадцать семь и второму… двадцать четыре. Здоровые кабаны.

…А что?! Десять лет – ни позвонить, ни приехать там, ни узнать: «Пап, ты живой, здоровый, или как там с тобой чего», долго, что ль, телефон набрать? Десять лет ни звонка, ничего. Это дети разве? Так… недоделанные какие-то…

Ну, я тоже им не звоню, не общаюсь.

Вон мать приезжала моя, года два или три назад – у моего старшего день рожденья был. Так он мне-то не позвонил, а матери моей сказал: «Ты спроси отца, может, он мне на юбилей машину подарит?» Я говорю: «Щас! машину». Вон пускай идёт работает и покупает себе.

Или мать тоже приехала: «Съездий к отцу, – говорит ему, – отец в больнице, – говорит, – съездий к нему». Ну, он ей и сказал: «А на кой чёрт он мне нужен?»

А, ладно! Какие ещё вопросы?

…В жизни самое лучшее?..

Когда машину первую купил. «Копейку».

…Не помню точно… В восемьдесят пятом, по-моему… Тесть продавал. Ей всего год был, практически новая.

…Бежевая. Я вообще-то такие цвета не люблю: маркие. Хорошо сиреневый, там, зелёный… У меня «пятёрка» зелёная была потом: ну, такие, тёмные цвета. Белый – это вообще муть…

Я вообще без машины не могу как-то. Ну, раньше, пока вот с глазками не началось…

…Нет, особо быстро я не лихачил. Я могу сколько надо. Но я человек с умом. Во-первых, это не по нашим дорогам – быстро. Я возьму правую полосу и иду. Надо – я обошёл и опять вернулся на правую. Я и дистанцию держу, уже интуиция есть.

…Максимально – сто сорок. А так девяносто; получше дорога – сто… Куда больше? Ездил, пока вот глазки не потерял. За руль сажусь: вот лобовое стекло вижу – а что за ним, ничего не вижу. Ни очки не помогают… К врачу пошёл, говорит: «Не-а! не восстановится». Здесь сходил к окулисту, она говорит: «У тебя ещё хуже стало». Пришлось и машину продать…

Ну, ещё что вас интересует?

…Сейчас так и не упомнишь… я уже давным-давно один. Ну, остался один друг в Чертаново – и я остался. Вот, я же говорю: на этой женщине женился, и чего-то вот из друзей никто… Ну, что-то такое со мной случилось, не знаю, какая-то неприятность, что ли… и всё, и все как пропали сразу… ни слуху ни духу, даже этот друг мой, с ним вместе двадцать лет, короче, служили, и тот чего-то не звонит, ничего… а у меня так особо много друзей-то не было. Кто погиб, кто сам умер… А потом вон глазки ещё тоже сели… Поэтому, думаю, надо в деревню съездить, домик проведать, как там чего… С ребятами на рыбалочку… Я иду, беру спиннинг: на удочку там плоховато, обычно сети ставим и всё – а на спиннинг щучку можно поймать. Ну и ружьишко повешу: пока покидал там спиннинг, смотрю – ага, вон они летят прям на меня… Патрончики загнал, приготовился, и главное, не шел охнулся, встал спокойно… Подлетели – шлёп-шлёп… всё-ё, приходишь – уже в котёл есть чего… Вот единственно чего плохо там, это со светом. Маленький трансформатор – и выключается часто… Да, дизель-то хорошо – но это ж ставить надо, а кому там? Все пьют… уже, не знаю, полдеревни вымерло от водки. Сосед вот, рядышком дом – один раз прям у меня под окнами… доползти не мог. Я его до дома довёл кой-как, сдал… Потом парень приезжал, рядом жил – такой вроде здоровый товарищ был, толстенький – тоже от этого дела: раз, и готов… Я говорю, мужиков-то практически нет, всё женщина делает: и со скотиной, и в огороде копает… А место хорошее. Я говорю: «поехали», – она не хочет. А я хочу. Ну, это у меня третья жена, пора, значит, менять на четвёртую… Надо съездить. Природу люблю… Лес, речка, так всё хорошо… Вышел с утречка, по речке прошёлся, ружьишко взял с собой, уточек пострелял… Вечером карабинчик взял, пошёл на поле – кабанчика там, лисичку – от мыши и выше… Вот не знаю только теперь, как с глазами… Пришёл домой – дровишек поколол, ночью печку растопил… У меня печка русская – растопил, на лежаночку лёг…

Всё, короче. Давай проводи меня, как мне выйти отсюда.

V. У камина

Фёдор еле дождался последних слов записи, так его распирало.

– Понимаете, человек рассказывает про войну – а я расшифровываю, слушаю его семь раз, восемь, десять – и мне кажется, что я уже смутно помню, как это – лежать и отстреливаться из-за камня. Может, я что-то подобное видел в кино? Или после десятого раза мне это приснилось, по пробуждении я забыл, но картинка осталась внутри?

А с другой стороны, когда он вспоминает события, произошедшие четверть века назад, – насколько ясны эти воспоминания? Насколько ярки? Вспоминает ли он события как таковые – или восстанавливает свой рассказ, вспоминает слова, которые он уже не раз говорил? Насколько его воспоминания о событиях, происшедших четверть века назад, ярче воспоминания о недавнем сне, вчерашнем или, допустим, позавчерашнем? Насколько они реальнее? И, если двигаться дальше – насколько принципиально различие между его непосредственным опытом – и моим? В какой степени его опыт становится частью моего опыта? В какой степени он, рассказчик, – становится частью меня?

И самое главное: зачем Бог сделал так, чтобы я услышал именно этот рассказ?..

– Ах, Федечка, ты такой умный… А где же девушка твоя? – неожиданно спросила Анна.

– Кто? Лёля? – сбившись, переспросил Фёдор с недоумением. – Лёля не «моя девушка». Никогда не была ей.

– Да-а? Правда?

То-то я смотрю… Димка вернулся под утро, что-то в полпятого уже, пьяный в хлам… Пальто не брал. Не холодный. Значит, из дому не выходил… Где мог быть? У неё…

Но не шибко довольный. Пьяный в пень. Укладывался – всё чего-то кряхтел… Не похоже, чтобы добился больших успехов. Хотя фиг его знает. Он обаятельный, когда хочет. Димон-то.

– И… что… вы думаете?.. – едва выдавил Фёдор.

– Думаю, – сказала Анна с ленцой, – думаю, трахнула бы она его, что ли.

Федя приоткрыл рот.

– Все бы и успокоились. Ему чего надо-то? Надо всем доказать, что он ещё ого-го… Ну и пусть напоследочки порезвится…

Вот у вас, Федечка, всё так красиво… так сложно… – никем не прерываемая, продолжила Анна, туша сигарету, вкручивая её в испод чугунных каминных щипцов, затем соскребая пепельный след и заворачивая окурок в фольгу. – А на самом-то деле, люди – такие простые животные…

И, очутившись рядом с креслом, в котором сидел совершенно ошалелый Федя – перегнулась через подлокотник и поцеловала его в ухо, слегка прихватив за мочку острыми зубками, и, прижавшись губами к его губам, запустила цепкие пальчики Фёдору в волосы и принялась эти волосы ерошить, наматывать и куда-то тянуть.

Фёдор хотел было встать ей навстречу – но ограничился тем, что кое-как обхватил её спину: когда она наклонилась, коротенький мягкий свитер задрался почти до лопаток, и под его ладонями оказалась обнажённая кожа.

Всё беспорядочно взбаламутилось у Фёдора в голове.

Подобное с ним иногда случалось и раньше. Фёдор не понимал бессловесных сигналов, которые женщины ему посылали, и чаще всего, не получив никакого ответа, женщины оставляли попытки сближения, но иногда шли дальше на собственный риск – и в этих случаях Фёдор переживал подобное внутреннее сотрясение: чувство, что с ним происходит что-то невероятное.

Всё дальнейшее – в данном случае, копошение цепких и грубоватых лапок – было менее важным: главным оставалось первое громовое эхо, как эхо удара…

Следующим – менее сильным – чувством была благодарность. Фёдор был благодарен всем (немногим) женщинам, которые у него «были», и всегда чувствовал себя обязанным им – хотя не вполне понимал, за что именно – и уж тем более неправильно понимали они…

Анна довольно чувствительно укусила его за губу.

Кроме «громового эха» и благодарности, в крутящемся, как в стиральной машине, сумбуре мелькала гордость: «Его – его! – выбрала взрослая и красивая женщина…»

Но был скованный страх от того, что войдут и увидят неправильное, нехорошее: потому что происходящее – при всей радости, неожиданности, благодарности, лестности, победительности – всё-таки ощущалось как нехорошее. Первый момент был прекрасен, а вот от всего последующего лучше было бы как-нибудь освободиться. Губы, целующие его, были ловкими и умелыми – но изо рта у Анны довольно сильно пахло табаком. Кожей головы Федя чувствовал острые ногти, когда его волосы собирали в горсть и тянули – это было слегка неприятно. Ладонями он ощущал прохладную влажность кожи, под кожей какие-то твёрдые кости… рёбра? Из V-образного выреза (её грудь оказалась совсем вплотную к его лицу, не защищённая ничем, кроме тонкого свитера) – из-под свитера сладко пахло духами и тёплым телом, но к этому запаху примешивался запах женщины намного, намного старше него… Вдруг он вспомнил морозный и снежный запах, каким пахла Лёля. В следующее же мгновение чужие губы отклеились от его губ, и Анна со вздохом выпрямилась:

– Бесполезно… Целую прекрасного мальчика… а думаю в это время о старом козле! Ах, как ты хорош, Федечка! – воскликнула она, сверкая глазами: – Весь чистенький! Так бы прямо и съела!

Фёдор почувствовал очень сильное облегчение. Всё самое лучшее произошло, и даже повод для гордости появился – а ничего неприятного не успело случиться.

Анна вынула из сумочки тюбик и помазала губы прозрачным кремом:

– Дура твоя эта Лялька, Лёлька… ей в тебя бы вцепиться…

Да не пережива-ай! Дура-дура, конечно, но на фига же ей старый козёл?

Хорошая девочка, молодая. Мясистенькая… Всё сложится!

VI. Рассказ о трех ранениях

В нашем городе есть такая промзона. И в районе промзоны кафе, известное место.

Туда пришли… назовём так, солидные люди. Сели поговорить. Кафе на это время закрыли.

Заходит туда молодой человек. Они ему говорят: погуляй. Не видишь, люди сидят? Потом придёшь поешь.

Он ушёл – а минут через двадцать-тридцать вернулся и всех расстрелял.

Оказалось, что он воевал в Афганистане. Коллекционировал огнестрельное оружие. И сам дома мастерил.

Двух мужчин привезли сюда к нам. Одного мы сразу взяли на операцию.

Особенность была в том, что револьвер этот, наган, – у него пуля была не обычная, семь шестьдесят две, а малокалиберная. А когда ранящий снаряд обладает высокой энергией кинетической, но малой массой, то, попадая в плотные ткани и ударяясь там о костные структуры, он своё направление изменяет. Получается раневой канал с неправильным направлением. И образуются большие пульсирующие полости раневые.

В данном случае эта пуля сначала попала в грудную клетку – потом ударилась в ребро – пробила диафрагму – вошла в брюшную полость, пробила печень в нескольких местах – потом ещё она пробила толстую кишку! – почку! – и ушла в итоге так глубоко к позвоночнику, что мы не вытащили её. Часов семь-восемь оперировали – но не вытащили. Пришлось этому мужчине удалять почку.

Он в итоге поправился – всё хорошо, всё нормально. Такой, действительно, серьёзный человек: следит за своим здоровьем, заботится…

Не всегда у нас это встречается, честно говоря. Наши люди обычно плохо относятся к своему здоровью.

Вот такой я могу привести пример.

Привезли мужчину в состоянии сильного алкогольного опьянения, с ножевым ранением в область сердца.

Очевидно, какие-то там вместе с ним выпивали – и нанесли ему это ранение. В поселке Радиоцентра, тут рядом по Горьковскому шоссе. Привезли его к нам, наверно, минут через сорок.

Мы его сразу, конечно, взяли в операционную.

Было очень тяжёлое проникающее ранение в сердце, очень больших размеров. Повреждён был левый желудочек.

Но самое интересное: когда мы начали зашивать – то есть когда сердечную ткань стали стягивать, – она начала расползаться, и образовался большой дефект. Из-за того, что у него миокард совершенно был, будем так говорить, нездоровый – из-за образа жизни, так далее – сердечная ткань у него никуда не годилась. Мы стягиваем – а она расползается, и мы ничего, практически, сделать не можем. Образуется очень большой дефект, где-то около пяти с половиной – шести сантиметров.

Больной, естественно, быстро теряет кровь. Эту кровь мы не успеваем ему перелить, потому что рук не хватает.

Анестезиологи наши, конечно, боролись: старались, чтобы давление у него не снижалось… Но мы думали, больной умрёт. Потому что рану стягиваешь – а она расползается всё равно.

И уже как последняя мера – я выкроил большой лоскут из перикарда и подшил к стенке сердца.

И самое интересное: кровотечение остановилось! Сердце продолжало сокращаться. Хотя он потерял больше четырёх литров крови. Мы донорской крови ему перелили, какая была, но небольшое количество…

И, вы знаете, как ни странно, но этот больной поправился.

Мы его показывали, возили в «Пироговку» – в научный центр хирургии. Там его осматривали. Даже есть у нас видео. Сняли сердце с этой заплатой…

И дальше мы продолжали следить за судьбой этого больного, чтобы оценить состояние, работу сердца…

Ну что сказать?

Он жив, в общем-то, – но продолжает вести, скажем так, нездоровый образ жизни. Продолжает пить. Была информация, что он в поликлинику обращался: его снова избили, он получил сотрясение мозга…

Понимаете, жалко: вкладываешь-вкладываешь в этих больных – и душу там, и всё что угодно. А потом они выходят – и всё сначала…

Вот тоже была криминальная ситуация.

К нам привозят мужчину. Он сам, значит, таджик. Он кого-то там со своими друзьями насиловал. На квартире здесь где-то, в Ногинске.

Но эта женщина как-то у них ухитрилась вырваться, схватила нож и ножом нанесла ранения ему – в глотку и в полость рта. Был язык повреждён, корень языка повреждён. Там находятся крупные сосуды, язычная артерия. Поэтому была тоже большая кровопотеря, и опять приходилось больному, в общем-то, спасать жизнь.

Зашили ему язык, подъязычную область. В таких случаях мы используем кетгут, кетгутовые нитки. Это не синтетический материал, а нитки, которые делаются из серозно-мышечного слоя крупного рогатого скота. Такая методика приготовления этого шовного материала. Швы потом постепенно рассасываются.

Всё, спасли ему жизнь, выписали из больницы – и где-то через неделю опять он к нам поступает!

Видимо, эта женщина сообщила кому-то – друзьям своим или кому, родным, – чем он там занимался, насиловал её. И те собрались его наказать. Уже из местных жителей – кто-то ему захотел отомстить.

Он испугался. Решил опять отлежаться в больнице. И сам себе эти нитки кетгутовые – раскусил.

Снова всё то же самое, кровопотеря – литра полтора или два крови он потерял, снова к нам поступил, мы зашили…

Но на этот раз уже приехали его знакомые из Таджикистана, забрали его, увезли.

Вот такие вещи бывают.

И я вам вот что хочу сказать. Когда работаешь, то, естественно, просто стремишься быстрей спасать человека. Делаешь своё дело как можно лучше. Вот.

А на самом деле, конечно, дикость.