Текст книги "Западня для ведьмы"

Автор книги: Антон Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Тебе туда пока нельзя. Не плачь. Главное, что мы с тобой их перехитрили, в этот раз ты им не достанешься.

О том, что где-то есть страшные они, которые хотят ее забрать, Тимодия знала давно. Всегда знала. Порой ей снилось, что ониза ней гонятся и вот-вот поймают, а у нее совсем нет сил, и онемевшие ноги как будто вязнут в песке или в снегу, и воздух тоже вязкий, не пускает бежать… Но еще хуже были сны, в которых они ее уже поймалии заперли на целую вечность в тесной, вроде шкафа, комнатушке с обшарпанным потолком: она никогда оттуда не выйдет, и не вернется домой, и не увидит больше ничего, кроме этого потолка. Ее душит ужас, от которого можно умереть, и в то же время она понимает, что еще долго не умрет, и нет никакой надежды, что ее отпустят.

После этого она просыпалась заплаканная и отвечала, что приснился страшный сон. Почему-то она боялась рассказывать такие сны кому бы то ни было: проговоришься – и онимигом до тебя доберутся.

Утром ей сказали, что мама уехала по каким-то срочным делам и неизвестно, когда вернется.

Значит, надо ждать: мама обязательно приедет, она ведь захочет повидаться с Тимодией, как же иначе?

Ее все время тянуло плакать. Учитель Эдмар велел повсюду протирать пыль, это занятие ей понравилось. Запущенных грязных углов в доме не было, зато было много красивого. И настенные росписи, и ковры, и резьба на перилах изогнутых лестниц, и удивительные цветы… И особенно китонские куклы – утонченно изящные, как будто по-своему живые, так и хотелось присесть перед ними в реверансе.

Тимодия даже взяла одну подержать, но сразу испугалась, что уронит, и впрямь чуть не выронила, поскорей усадила на место. Никто ее за этим не видел, а учитель все равно узнал, что она трогала куклу, и заметил с усмешкой:

– Надо же, хоть что-то делаешь без спросу!

Она испуганно сжалась – вот сейчас наругают и накажут, – а он добавил:

– Если наконец-то научишься дерзить – но так, чтобы меня это не слишком сердило, – разрешу тебе с ними играть.

Тимодия еще больше сжалась, на глаза навернулись слезы, и тогда он прогнал ее с глаз долой.

Учителя она боялась: он вроде вредной Лимилы-Дразнилы, которая была на полтора года старше, жила на соседней улице и тоже над всеми насмехалась.

Зато госпожа Зинта добрая, но она все время занята, потому что лечит людей во славу Тавше, и пациентов у нее много. Тимодия тоже лучше бы стала лекаркой, чем волшебницей и придворной дамой, но куда денешься, если она родилась магичкой?

Никто ее не обижал: служанкой с тряпкой она была только для господина, «до тех пор, пока не научишься вести себя, как подобает», а для его вышколенной прислуги – маленькой барышней.

Ей купили нарядное платье с воланами из зеленовато-синего, как морская вода, китонского шелка, с серебряными птицами, которых то видно, то не видно, смотря как падает свет, – и в придачу такие же ленты для косичек. Купили со второго раза.

Учитель взял ее с собой в магазин готового платья от королевского портного и спросил, какое ей больше всего нравится: если она выберет то, что «достойно внимания», – получит его в подарок. Тимодия сразу показала на самое-самое нарядное, с розовым лифом, золотой шнуровкой и тремя бантами на пышной зеленой юбке – желтым, фиолетовым и малиновым.

– Ужас! – фыркнул господин Эдмар. – Прелестное платьице в стиле «пусть вся деревня обзавидуется». Особенно если представить в нем тебя… Брр, это даже для моих закаленных нервов чересчур. Если бы на меня напала фантазия сыграть женскую роль, я бы скорее удавился, чем надел это.

– Оно же красивое… – всхлипнула Тимодия, чувствуя себя невзрачной и бестолковой, глядя сквозь пелену слез на расплывающееся красочное пятно.

– Для придворной шутихи – возможно, но если мои приближенные волшебницы станут так одеваться, это будет ужас и угар… Нет уж, мне столько не выпить. Идем отсюда, и перестань реветь.

Тимодия не поняла, чего и почему учителю не выпить, а спросить побоялась, и всю дорогу домой тихонько плакала. Вот никакого же платья перед поездкой в магазин ей не хотелось, а теперь, когда сказали, что не купят, стало невтерпеж обидно и горько. Мама старалась ее приодеть, но таких роскошных нарядов у них никогда не было. На следующий день она только о платьях и думала, а потом учитель опять взял ее с собой в тот же магазин и посоветовал:

– Посмотри на все, что здесь есть, и после этого выбирай. Если опять уйдем ни с чем, следующий эксперимент состоится через несколько месяцев.

К маленькой покупательнице устремились приказчики, мужчина и барышня в одинаковых щегольских жилетках, но господин Эдмар велел им подождать в сторонке, и те не посмели ослушаться могущественного мага.

Вот тогда Тимодия и выбрала платье с переливчато-исчезающими серебряными птицами. Было там еще вишневое, с золотистыми цветами, но «морское» понравилось ей больше.

Она испугалась, когда приказчик назвал цену – платье стоило намного больше, чем сама Тимодия, – но учителя это не смутило.

– Сделаем из тебя красивую волшебницу, – пообещал он ей в коляске на обратном пути.

– Я не красавица, – робко возразила Тимодия. – Все так говорили, и я же знаю, в зеркале видно.

– «Не красавица» и «некрасивая» – это разные вещи. Как ты считаешь, я красивый?

– Да… – растерянно пробормотала девочка.

Господин Эдмар и вправду очень красив. Не хуже, чем узорчатая роспись на стенах или китонские куклы.

– Польщен, – он усмехнулся. – Но ты присмотрись получше, я ведь не классический красавец, черты лица у меня неправильные. Их идеальное совершенство бессовестно превозносят те, кто добивается от меня чего-нибудь полезного или приятного… Красивой можно стать, и тебе предстоит этому научиться.

Это было заманчиво. И мама обрадуется, когда вернется и увидит, что Тимодия стала красивой!

Она даже подумала, что учитель все-таки хороший, хотя и ведет себя, как Лимила-Дразнила, а госпожа Зинта тем более хорошая, и надо испечь им пирожков с яблоками, она же умеет, мама научила.

Повар сказал, что пустит барышню на кухню, если господин разрешит, и Тимодия выпросила разрешение при посредничестве Зинты. А на другой день она гуляла в новом платье среди клумб с розовыми кустиками, и ее окликнул через решетку незнакомый взрослый мальчик.

– Уходите, пожалуйста, мне нельзя разговаривать с незнакомцами, – чинно и вежливо ответила Тимодия.

Учитель говорил, что у придворной волшебницы должны быть изысканные манеры.

– Я знаю, что стало с твоей мамой, – значительным приглушенным голосом сообщил парень, и сердечко у нее замерло.

Дирвену было жаль ее. Пусть он женский пол за редкими исключениями не уважал, одно дело – подлая взрослая девица, которой лишь бы кому-нибудь голову заморочить, и совсем другое – вот такой малолетний заморыш с невыносимо грустными глазами. Конечно, из этой тоже со временем вырастет понятно что, но пока ведь не выросло.

Девчонка была такая маленькая и худенькая, что сумела протиснуться меж двух завитков литой решетки. Защиту Эдмар поставил мощную, к нему во двор через эту ограду лучше не лезть – залипнешь, как муха на клейкой бумаге, но чары были односторонние: никого не впускать, а оттуда наружу можно.

– Что вы хотели сказать про мою маму?

– Давай отойдем подальше, а то нас увидят.

Она немножко подумала, нахмурившись, потом все-таки пошла с ним, но предупредила:

– Мне учитель дал амулет, который позовет на помощь, если кто-нибудь попробует меня забрать.

– В другой раз не говори о таких вещах кому попало, – покровительственно посоветовал Дирвен.

Амулет он уже почувствовал. Сильная штучка и, похоже, с двойным дном – из тех, что посылают тревожный сигнал при попытке заблокировать или усыпить артефакт. Но Дирвен и не собирался похищать Тимодию, он только хотел рассказать ей правду.

Когда укрылись в зажатом меж двух глухих стен закоулке с дощатым «мусорным домиком», в котором что-то осторожно шуршало, она нетерпеливо спросила:

– Когда мама приедет?

– Никогда. Твоей мамы больше нет. Эдмар ее убил. А тебе наврали, что она уехала?

– Нет… – слабым голосом пролепетала девочка, несогласно мотая головой. – Госпожа Зинта тоже так сказала, а она добрая…

– Так Эдмар заколдовал госпожу Зинту, ему это запросто, он же древний маг! Ему надо в Накопителе сидеть с другими древними, а он вместо этого всюду пакостит. Я сам слышал, как они с госпожой Зинтой говорили о том, что он убил твою маму, честное слово, богами и псами клянусь! Я в это время под верандой прятался, прямо под ними. В той чайной под крыльцом есть собачий лаз, и через него можно забраться под веранду, где они сидели.

Ее лицо – бледное пятнышко в сумраке затененного переулка – сначала потрясенно застыло, потом сморщилось, и Тимодия разрыдалась.

Дирвен смущенно топтался рядом. Вот же досада, что она так безудержно ревет, он ведь не умеет плачущих детей утешать. Потрогал голову: проклятый рог на месте, так и не отвалился.

– Эй, вы! – раздался суровый голос, и кто-то заслонил солнечную щель, за которой виднелся бульвар Шляпных Роз. – Что вы там делаете? Парень, отойди от девчонки по-хорошему!

– У меня мама умерла… – всхлипнула Тимодия.

– Добрых посмертных путей твоей маме, – откликнулся защитник. – Прости, парень, худое подумал.

– Пойдем отсюда. – Дирвен взял ее маленькую ладошку, холодную, словно у ожившей снеговой девочки из сказки, и мокрую, потому что она утирала слезы. – Осторожно, крыса! Гляди под ноги, а то наступишь. Во сколько их тут – наверное, траванул кто-то, они и подохли.

Горе Тимодии было так велико, что на рыжевато-серые тушки с длинными голыми хвостами она не обращала внимания, хотя все девчонки должны бояться крыс и мышей. А Дирвен говорил нарочито бодро, надеясь, что это хоть немного ее успокоит. Что теперь делать? Он же не думал, что она станет реветь без умолку. Вышли не на бульвар Шляпных Роз, где находилась ляранская резиденция Тейзурга и фланировали по аллее расфранченные дамы и господа, а на соседнюю улицу с ослепительно сияющими, словно впитавшими солнечный свет, простынями на длинных деревянных балконах.

Поглядев наверх, Тимодия еще горше заплакала.

– Успокойся, – попросил Дирвен расстроенно.

– Мама ничего плохого ему не сделала! Почему он ее убил?

– Я слышал, как они с госпожой Зинтой говорили, что ты волшебница. Наверное, поэтому. Вдруг ты потом станешь сильной магичкой, и он хочет, чтобы ты ему служила. И еще тут замешана Рогатая Госпожа Вероятностей, о ней тоже говорили, а от нее ничего не жди, кроме пакостей.

– Мама ходила к ней в храм, и там сказали, что меня нужно отдать ему, иначе я заболею. Мама после этого изменилась, как будто злая стала. Раньше она была то добрая, то сердитая, то опять добрая, по-всякому. А после этого храма она всегда сердилась, как мачеха в сказке. Наверное, ее там заколдовали, чтобы она перестала меня любить.

– Вот-вот, о таком гадстве я и толкую! Рогатая Госпожа всем каверзы устраивает, а Эдмар ей поклоняется. Может, он тебя собирается принести в жертву?

– Он сказал, что я стану придворной волшебницей у него в княжестве, когда вырасту.

– Ага, вот видишь! Или это, или в жертву, если он соврал. Он и соврет запросто.

– А мама, наверное, передумала меня отдавать и хотела забрать у него обратно, тогда он ее убил, – убежденно произнесла Тимодия. – Мама меня любит, поэтому колдовство перестало действовать, хотя перед этим ее заколдовали, чтобы она меня отдала.

– Правдоподобная версия, – согласился Дирвен, чувствуя себя рядом с ней таким же бывалым и умудренным, как Суно Орвехт. – У тебя есть родственники, которые о тебе позаботятся?

– У меня еще папа есть, но он вместе с нами не жил, и он со мной никогда не разговаривал. Он зато маг Светлейшей Ложи. Я хочу, чтобы мама была живая… – Она опять начала давиться слезами.

– Добрых посмертных путей, – произнес Дирвен, стараясь не поддаваться досаде.

Хотелось поскорее покончить с этим делом, он собирался еще и с Тамрилой сегодня встретиться, та ждет, как условились. И в то же время кольнуло, словно невзначай попавшая под руку иголка: а его мама жива?.. Он еще до истории с Пергамоном просил кураторов разузнать о ней, потребность первого амулетчика Ложи – это вам не ерунда, но ему ответили, что о Сонтобии Кориц не удалось собрать никаких сведений, и где она сейчас, неизвестно. По крайней мере ее не хоронили: в Овдабе повсюду такая канцелярщина, что без записей в Книгах Учета Населения даже последнего бродягу не похоронят.

– Куда тебя проводить? – спросил он, стараясь выпутаться из собственных невеселых мыслей. – А то мне уже пора.

Тимодия замялась, потом шмыгнула носом и пробормотала:

– Помните, там мертвые крысы лежали… И вы сказали, что их траванули… А чем их отравили, знаете?

– Крысиным ядом. Белый порошок такой. Намешают его в какую-нибудь еду, и они жрут, и потом дохнут.

– А где люди берут такой порошок?

– В аптеках покупают или в лавках, где все для хозяйства. – Тут он кое-что сообразил и не на шутку испугался. – Ты чего придумала, не вздумай травануться!

– А я и не буду, – в заплаканных глазах на маленьком несчастном личике появилось угнетенно-решительное выражение. – Мне для пирожков…

– А-а, ну тогда другое дело.

– Скажите мне, пожалуйста, где найти хозяйственную лавку с крысиным ядом?

– Тут недалеко одна, улица Гравюр, могу показать. А деньги у тебя есть?

– Нет… – растерялась Тимодия.

– Вот гадство, и я без гроша. Но в этой лавке легко можно что-нибудь украсть, они придурки, а народ вокруг живет приличный, мыло или веник воровать не станут, это же не бриллианты, чтобы потом продать скупщикам краденого. Туда ходит за всякой мелочевкой прислуга из окрестных домов. Ты скажи, что тебя послали, у девчонок хорошо получается врать. И о крысином яде только спроси – мол, тебе просто велели узнать, есть он или нет и сколько стоит. В этом платье ты на служанку не похожа, поэтому говори, что гостишь у тетки, а прислуга у нее дура, поэтому послали тебя. А тут еще я подойду и начну что-нибудь спрашивать, они отвлекутся, тогда сразу действуй. Ха, там обычно сидит только один приказчик! Давай кулек из бумажки свернем, у меня есть, и не забудь потом руки вымыть с мылом.

– Грабить лавки нехорошо, – растерянно пробормотала девочка.

– Так это не грабеж, ты же немножко возьмешь, сколько тебе надо. Это называется необходимость для пользы дела, понятно?

Тимодия кивнула. Она больше не плакала.

Ту лавку Дирвен знал, так как зимой сидел там в засаде, выслеживая амулетчика из Сияна – наемного убийцу, приехавшего в Аленду для расправы с сиянской семьей, которая снимала квартиру на улице Гравюр.

Все прошло как по маслу, хотя Тимодия едва не спалилась. Приказчик поинтересовался с сочувствием:

– И много хвостатых у вас развелось?

На что девочка ответила:

– Это одна крыса, зато большая. – И добавила еле слышно: – Эта крыса мою маму убила.

Но тут вступил в игру Дирвен, вовремя уловивший, что она может брякнуть лишнее, и начал прицениваться к гвоздям. Приказчик был не тот, что зимой, не знал его в лицо, а порядки в лавке остались все те же. Пока новый покупатель заговаривал зубы продавцу, с помощью амулета целиком завладев его вниманием, девочка ходила вдоль полок и все рассматривала, будто бы из невинного любопытства.

Когда Дирвен сделал условленный знак – мол, действуй! – Тимодия словно оцепенела. Он уже подумал, что все насмарку, чего и ждать от такой малявки, но потом она решилась и отсыпала в кулек белесого порошка, чуть не грохнув банку на пол. Хвала богам, все-таки не уронила.

На улице они разошлись в разные стороны, и Дирвен бегом помчался в резиденцию: никакой сегодня Тамрилы, время на исходе. Зато крыса по имени Энга наконец-то поплатится!

А рог никуда не делся. Не надо было о личной выгоде думать.

Теперь ее наверняка отдадут какому-нибудь злому полицейскому и посадят в тюрьму. Она воровка, обманщица, преступница. Сначала вместе с большим мальчиком лавку обворовала, потом, вернувшись, наврала слугам, что вылезла за ограду, чтобы просто так погулять по улице в красивом платье, а потом…

Но какое это имеет значение, если мамы больше нет?

Больше нет – это значит, все закончилось насовсем. Они больше не будут собирать ракушки на берегу моря, а потом есть пирожки из корзинки. Мама больше не будет заплетать ей правильные косички (а то у самой Тимодии косички получались кривые и бантики не завязывались, как надо). Мама больше не скажет, что отдаст ее злому полицейскому из дома напротив, если она не перестанет оставлять еду на тарелке. Мама больше не будет подтыкать ей одеяло и ставить на ночь возле ее кровати зажженную лампу в виде домика, потому что Тимодия боится темноты. Они больше никуда не пойдут, держась за руки. Мама больше не будет сердиться, что она спотыкается на ровном месте и все делает неловко. Мама больше не будет рассказывать ей сказки, а сказки у нее были всякие – и те, которые все знают, и те, что она сама для Тимодии придумывала.

Всего этого никогда больше не будет.

То-то мама и ушла прямо по воздуху в ночное небо. Она приснилась уже после того, как ее убили, а Тимодия этого не поняла, хотя могла бы догадаться. Она ведь с первого дня почувствовала – что-то непоправимо оборвалось, ей все время хотелось плакать именно из-за этого, а вовсе не потому, что она капризная.

И еще было тоскливо оттого, что господин Эдмар оказался негодяем. Раньше она считала, что он все-таки хороший, пусть и любит над всеми насмехаться, а он убил маму и сделал вид, что ничего не случилось.

Видишь кого-то не таким, как на самом деле, предполагаешь о нем что-нибудь интересное, притягательное, а после выясняется, что ты все это сам понапридумывал… Тимодия столкнулась с этим впервые в жизни, и разочарование ее ошеломило. Хотя по сравнению с тем, что у нее больше нет мамы, это не слишком важно.

Где-то внутри ей было очень больно, как будто в глубине души ворочалось что-то с острыми шипами – вроде того морского ежа, запутавшегося в клубке пахучих водорослей, которого они с мамой однажды нашли в полосе прибоя.

То, что она опять плачет, никого из прислуги не удивило: обычное для нее настроение.

Господин Эдмар – подлец и убийца, и еще он могущественный маг, а Тимодия, хоть про нее и говорят, что она тоже станет волшебницей, колдовать пока не научилась и ничего ему сделать не может.

Зато она умеет печь пирожки с яблоками, вот и напечет ему пирожков. За маму.

Полуденного тенетника разглядели в последний момент, а то бы угодили прямо в солнечную паутину, коварно раскинувшуюся над солончаковой проплешиной. Небо сияло во всю ширь, солнце заливало равнину слепящим блеском, в стороне сверкало соленое озеро, и его берега искрились, словно там рассыпаны алмазы: пройдешь мимо – упустишь шанс разбогатеть.

Господина Бровальда спасали от этого жестокого сияния очки с зелеными стеклами, со сломанным и починенным заушником. У Кебрехта были казенные очки получше, с впаянным амулетом.

Суно, Зомар и курьер Ложи почти одновременно заметили тенетника, занявшего довольно большой участок: еле различимый световой шатер со сплошной сетью внутри.

Пришпорив купленную в Сакханде лошадь, Кебрехт рванулся наперерез проводнику из Мепсахата, который трусил на муле впереди всадников и верблюдов прямо в паутинно-солнечные хоромы, поджидавшие пищу.

Хвала богам, успел, к общей радости.

Впрочем, вряд ли к общей. Орвехт склонялся к версии, что кто-то из попутчиков – человек Мулмонга и Лормы. Такие агенты наверняка есть во всех караванах, которые вышли в тот день из мадрийской столицы. Либо же это проводник: потому он и направился прямиком в ловушку, ведя за собой остальных. Если ему пообещали, что тенетник отпустит его живым, да хорошо заплатили… В Мадре, где превыше всех богов почитают Ланки Хитроумного, и дети, по сурийскому присловью, торговаться научаются раньше, чем ходить, кого-то подкупить – дело недолгое.

Маленький караван забрал в сторону, обходя западню. Быть того не может, чтобы местные не знали о таком громадном тенетнике. Или проводник – предатель, или эта тварь появилась на хоженом пути недавно – специально ради них.

В сказках бывает, что кто-то уходит «куда глаза глядят». Вот и она так уйдет – насовсем и неважно куда, это ей все равно.

Пирожков с начинкой получилось шесть штук. Тимодия сложила их в глубокую суповую тарелку и накрыла блюдцем. Сверху листок: «Для учителя Эдмара», чтобы никто другой пирожки не тронул. Она старательно выводила буквы, крупные и разборчивые. Тарелку поставила на перламутровый столик в гостиной, возле любимого кресла господина Тейзурга. На кухне такое блюдо лучше не оставлять, а то вдруг кто-нибудь захочет попробовать…

После этого Тимодия надела клетчатую юбку, которую сшила ей мама, и легкую жакетку из синего сатина. Еще взяла связанный мамой шарфик с земляниками, он у нее был любимый, не хотелось его оставлять, но если на шею – будет жарко, и она повязала его как пояс.

Денег у нее не было, а как насчет еды? В один карман – яблоко, в другой – плитку шоколада и бумажный пакетик с печеньем. Амулет, предназначенный для того, чтобы позвать господина Эдмара на помощь, она повесила во дворе на ветку розового куста. Если амулет будет при ней, учитель наверняка найдет ее где угодно. Или другие найдут… Потому что учитель, отведав пирожков, вряд ли отправится на поиски.

За ограду она выбралась прежним способом. Эдмар о ее вчерашней отлучке не знал, он где-то пропадал уже второй день, а кроме него никто не мог навести на решетку дополнительные чары.

Хоть бы уж вернулся домой, пока пирожки не зачерствели, а то он не станет их есть… Подумав об этом, Тимодия зашагала по улице. Куда глаза глядят, но только не в ту сторону, где хозяйственная лавка – вдруг там уже заметили, что у них своровали крысиный яд?

Она думала о маме и плакала, но иногда ее внимание привлекало что-нибудь необычное.

Дом с трехъярусной золотой крышей. Тимодия вначале решила, что это чей-то дворец, но на вывеске было написано «Чайная».

Переулок с облупленными стенами, на которых вместо обережного орнамента нарисованы прекрасные девы и звероподобные воительницы из свиты Зерл Неотступной – черной краской по грязноватой светлой штукатурке, в человеческий рост.

Балкон с развешанными в ряд на веревке матерчатыми куклами: те сохли вниз головой, пришпиленные большими деревянными прищепками.

Торжественная процессия цеха водопроводчиков в сопровождении жрецов Кадаха, которые брызгали на прохожих из ритуальных леек и просили Радетеля уберечь городские трубы от течи.

Потом Тимодия забрела в глубину неказистых запущенных кварталов. Большая улица с разбитой мостовой и угрюмыми домами в грязных потеках ее напугала. Здесь было много пьяных, разинутые двери трактиров словно собирались кого-нибудь проглотить, грохотали по выбоинам повозки, где-то во дворе сердито лаяла собака.

Девочка бросилась прочь, повернула за угол, но попала на похожую улицу. Тут было еще страшнее, потому что в луже под заляпанной стеной с размашисто намалеванным оберегом «чаша благоденствия» лежала громадная бледная свинья: пойдешь мимо – а вдруг она выскочит и набросится? С опаской на нее оглядываясь, Тимодия направилась в другую сторону.

Окрестности ей не нравились: разбойничьи какие-то кварталы. Но ведь она и сама теперь разбойница, отравительница, негодяйка – значит, ей тут самое место. Тимодия на ходу всхлипнула. Надо быть осторожней, чтобы ее не схватили и не отдали злому полицейскому, и еще надо найти ночлег, только где же его найдешь? Солнце уже опустилось совсем низко к темным крышам, разливая по небу расплавленное золото.

– Девочка-девочка, помоги старенькой добренькой бабушке!

Ее окликнула пожилая дама с большой парусиновой сумкой в разноцветных заплатках. Сгорбленная и невысокая, всего-то на голову выше восьмилетней Тимодии. На ней был старомодный, как на картинках, чепец с кружевными оборками в несколько слоев, и выглядели эти кружева так, точно сплели их пауки – серые и тонкие, рваные вдобавок. Смородиново-черные глаза на веснушчатом морщинистом личике смотрели живо и остро, а нос у нее был мясистый, чересчур длинный, с вислым кончиком, и кто-нибудь вроде Лимилы-Дразнилы, с которой Тимодия вначале подружилась, а потом навсегда поссорилась, непременно начал бы ее обзывать. Ветхие заношенные юбки и кофты – одна одежа выглядывает из-под другой, а поверх всего накинута шаль из таких же паутинных кружев, как на чепце.

И она была такая, такая… Тимодия про нее что-то чувствовала, но не знала, как это объяснить словами. В общем, это была очень странная старая дама.

– Какая хорошая славная девочка! Что ты здесь делаешь одна? – поинтересовалась она скрипучим голосом, зорко глянув направо и налево, как будто высматривая взрослых, вместе с которыми полагалось бы находиться Тимодии.

– Я гуляю, сударыня.

– Ты заблудилась?

– Нет, я убе…

Чуть не проболталась, и это была бы, как пишут в книжках, «роковая ошибка». Врать нехорошо, но если сказать «убежала», ее сразу отведут в полицию.

– Да, сударыня, я заблудилась.

– Эхе-хе, надо тебе помочь! – Дама, хвала богам, не заметила оговорки. – Сейчас-то мне некогда, купила на рынке куренка для супа и несу варить. Пойдем ночевать ко мне, славно поужинаем… А завтра с утра пораньше я тебя домой отведу.

– Спасибо вам, сударыня, – воспитанно ответила беглянка.

Вот она и нашла, где переночевать. Или не нашла – само нашлось? Завтра утром ей придется обмануть добрую бабушку, сбежать от нее по дороге «домой»… А может быть, та оставит ее у себя, чтобы Тимодия помогала по хозяйству?

Дама дала ей нести свою залатанную сумку, и это оказалось вовсе не так легко, как можно подумать. Куренок был тяжелый, словно чугунный утюг. Да еще и ворочался. Если добрая бабушка его живого купила, а шею сама ему свернет, перед тем как варить суп… Нет уж, в этом Тимодия помогать ей не будет, куренка жалко. А господина Эдмара она не пожалела, но ведь тот убил маму… От острого и безграничного ощущения потери, которое пришло вслед за этой мыслью, она опять заплакала.

– Не реви, – скрипуче бормотала семенившая рядом дама. – По-королевски сегодня поужинаем, давно мои детушки такого блюда не едали… Умненькая, хорошенькая, воспитанная – не девочка, а пирожное! Только рева. Так ревет, что разбудила его, как же я опять его убаюкаю?

Куренок возился в сумке и пищал, как будто невнятно ругался почти по-человечески, но Тимодии было не до него. Душа провалилась в пятки: на них надвигался, словно корабль в узком канале, огромный полицейский. Если поймет, что перед ним преступница, сразу арестует. Она добропорядочно опустила глаза, всем своим видом показывая, что она вместе с этой дамой, знать ничего не знает о краже крысиного яда из лавки на улице Гравюр.

Полицейский поверил, что она хорошая, и не стал ее забирать, даже учтиво посторонился, уступая дорогу.

Обшарпанные булыжные закоулки, затопленные вечерней тенью, как будто пытались закрутиться в клубок, и Тимодия вскоре потеряла представление о том, в какой стороне садится солнце – отсюда его не видно, закат заслоняли дома, сдвинутые впритык друг к другу. Из окон, прикрытых жалюзи, пахло едой, доносились голоса. Один раз дамы, сидевшие с чашками на балкончике второго этажа, принялись тихонько обсуждать их:

– Дживенда, смотри, это идет та самая гадалка! Вон, видишь, как раз под нами прошли!

– Которая в синем платье и коричневой пелерине?

– Да, да, и она всегда носит с собой эту сумку, хотя я бы с такой невзрачной серенькой сумкой по улице не пошла. Чего ж она себе новую не купит? Верно, с внучкой идет. Как начнет гадать – всю правду скажет, и берет недорого, но кроме денег ей обязательно надо отдать какую-нибудь свою вещь… – После этого говорившая добавила, громко и льстиво: – Доброго здоровьица, матушка!

– Доброго, доброго… – проскрипела та в ответ вороньим голосом.

А девочка так удивилась, что даже плакать перестала. Их послушать, так ее спутница выглядит совсем обыкновенно! Где же тут синее платье и коричневая пелерина, когда она одета по-другому? И почему сумка «невзрачная серенькая», если на ней штук восемь заплаток разного цвета: есть и розовая, и желтая, и лиловая, как слива, и светло-зеленая… Лоскуты линялые, с разлохмаченными краями, пришиты неаккуратно, но все равно такое разноцветье сразу бросается в глаза! Как будто те две тетушки видели со своего балкона вовсе не то, что видит Тимодия. Наверное, у обеих слабое зрение.

Она была воспитанной девочкой и не стала говорить об этом вслух.

Куренок забился еще сильнее, так что она чуть не выронила свою ношу.

– Сюда, сюда! – оглянувшись на нее, нетерпеливо прикрикнула провожатая.

Они повернули в просвет меж дровяных сараев. Обереги от пожаров, намалеванные синей краской на скверно оштукатуренных стенах, облупились и нуждались в подновлении.

– Давай же скорее!

Тимодию дернули за руку, и она, запнувшись, растянулась на земле, сумка шлепнулась рядом. Тот, кто сидел внутри, затих – то ли его оглушило, то ли испугался. Зато старушка сразу сменила гнев на милость:

– Ох, да что ж это за беда! Не ушиблась, не испачкалась, ручки-ножки целы? Дай-ка я посмотрю, бедняжка…

Не переставая скрипуче ворковать, она усадила Тимодию возле стены. Ее лицо оказалось совсем близко, и девочка почувствовала оторопь: длинный нос свисал, как вялый овощ, отличаясь от последнего разве что цветом – серовато-смуглый в блеклых рыжих веснушках, а глаза, похожие на смородину, блестели скорее недобро, чем ласково. Пахло от нее не так, как обычно от старых людей: этот странный для человека запах наводил на мысли о мышах, раздавленных ящерицах, заплесневелых погребах и подвалах. Не напрасно ли Тимодия с ней пошла? Может, лучше убежать от нее?..

– Коленку не зашибла, ножку не подвернула?

Она проворно расшнуровала и сдернула с ног ботинки, ощупала ступни твердыми, как ветки дерева, пальцами – небрежно и наспех, словно изображая лекаря в игре. Тут же сама ее обула, туго затянула шнурки и, подхватив девочку под мышки, поставила на ноги. Взяла за руку, подобрала испачканную в пыли сумку и заспешила дальше.

– Сударыня, извините… Ой…

Но старушка не останавливалась, так и волокла ее за собой. Раза два Тимодия едва не ушиблась о стенку, да еще ботинки давили… Они же теперь надеты неправильно, левый на правую ногу, правый на левую!

А мама говорила – так никогда и ни за что нельзя делать. Однажды Тимодия попробовала, и мама сильно ругалась, даже несколько раз ее шлепнула, а в следующие дни рассказывала сказки о том, как кто-нибудь обувался наоборот, и его заманивал или утаскивал по своим тропкам волшебный народец.

Тимодия поняла, что попалась. То-то и выглядит эта старая дама необычно, и пахнет от нее не по-человечески… Да это же, наверное, тухурва, которая ловит на съедение плохих детей! А она, никаких сомнений, плохая: сначала чужое в лавке своровала, потом ушла без спросу, после того как напекла для учителя ядовитых пирожков. Вот и попалась.