Текст книги "Вольный огонь (СИ)"

Автор книги: Антон Хорошев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Новый день. Первый после боя. Первый новой жизни.

– Дальше, – сказал он, – нужно починить стену. И сварить зелья. И найти Дорна. И поговорить с Корвусом. И с Сэлин. И подумать.

– О чём?

– О том, что делать с миром, в котором Хан-Кровь не единственный. В котором Орден забирает детей. В котором кровавая магия существует. В котором всё нужно менять.

Лира посмотрела на него. Тёмные глаза. Злые. Живые.

– Ты собираешься менять мир?

– Не сегодня, – сказал Эран. – Сегодня зелья. Завтра стена. Послезавтра посмотрим.

Рэт хмыкнул. Коротко, через нос. Привычно.

– Ты ненормальный, – сказал он.

– Возможно.

Мышь подошла. Маленькая. Тихая. Протянула руку. В руке не гвоздь. Яблоко. Зелёное, с коричневым боком. Откуда достала? Из кармана? Из подвала? Из ниоткуда?

– Поешь, – сказала она. Тихо. – Ты худой.

Эран взял. Посмотрел на яблоко. На Мышь. На её глаза, в которых впервые не было страха. Не было настороженности. Не было ничего, кроме простой, детской, абсолютной заботы.

– Спасибо, – сказал он.

Укусил. Сок потёк по подбородку. Сладкий. Кислый. Живой.

Яблоко – вкус жизни. Простой. Настоящей. Той, ради которой стоит стоять на стенах.

Глава 22: Имя на ветру

Кэлдор восстанавливался.

Не быстро. Не легко. Не как в сказках, где герой побеждает дракона, и на следующее утро птички поют, цветочки цветут, и все живут долго и счастливо. Нет. Кэлдор восстанавливался, как восстанавливается человек после тяжёлой болезни: медленно, болезненно, с откатами и рецидивами, с днями, когда кажется, что всё хорошо, и днями, когда кажется, что ничего не хорошо и не будет.

Первая неделя – мёртвые.

Их хоронили. Каждый день. С утра до вечера. Двести двенадцать защитников. Тысяча с лишним нападавших (тех, кого решили похоронить, а не оставить на поле: бургомистр Гарвен настоял: «Мёртвые – не враги. Мёртвые – мёртвые. Похороните всех»). Общее кладбище – за южной стеной, на холме, том самом, с которого Эран три месяца назад впервые увидел город. Теперь холм был изрыт: ряды могил, свежая земля, деревянные кресты (для защитников) и простые камни (для варваров).

Эран помогал. Не руками (руки дрожали, тело не слушалось, каналы восстанавливались медленнее, чем хотелось). Магией Земли, когда резервуар позволял: размягчал мёрзлую землю, чтобы копателям было легче. Два процента на могилу. Двести двенадцать могил – четыреста двадцать четыре процента. Резервуар восстанавливался по десять-пятнадцать процентов в день, и он каждый день тратил: на могилы, на стену (которую продолжал ремонтировать), на зелья (которые снова были нужны: раненых сотни, лекарей двое, его мази и пасты – единственное, что работало достаточно быстро).

Вторая неделя – живые.

Раненые выздоравливали. Или не выздоравливали. Храмы, все три, были забиты: на полу, на скамьях, на алтарях (жрецы смотрели косо, но молчали: люди важнее богов, особенно раненые люди). Лекари работали без перерыва. Сэлин помогала: целительский поток, водяной, мягкий, поддерживал тех, кого иначе потеряли бы. Она не была целителем (говорила: «Я следователь, не врач»), но базовое целительство знала. И использовала. Каждый день. До изнеможения.

Корвус восстанавливался. Медленно. Мучительно медленно для человека, который привык двигаться, командовать, решать. Лежал в храме, на тюфяке, укрытый плащом, и ненавидел каждую секунду неподвижности. Каналы повреждены, но не разрушены (Сэлин подтвердила: обратимое повреждение, восстановление – месяцы, может, год). Резервуар восстанавливался: по проценту в день. Три. Пять. Семь. К концу второй недели – двадцать процентов. Достаточно, чтобы зажечь свечу. Недостаточно, чтобы зажечь мир.

– Бочку, – сказал Корвус, когда Эран пришёл навестить. Голос хриплый, слабый, но с тем ленивым прищуром, который значил: жив. – Ты обещал бочку. Если выживем.

– Мы выжили.

– Тогда где моя бочка?

Эран улыбнулся. Не на секунду, как раньше. На дольше. На целых три секунды.

– Принесу. Когда встанешь.

– Мотивация, – сказал Корвус. – Ладно. Встану.

Дорн.

Эран нашёл его на третий день после боя. В храме Лиэнны. Среди раненых пограничных стражей, которых два десятка добралось до Кэлдора. Из тысячи, которая стояла на заставах. Два десятка из тысячи.

Дорн лежал на скамье. Большой, длиннее скамьи, ноги свисали, босые, грязные. Широкоплечий, даже худой (а он похудел, сильно: рёбра проступали, скулы торчали), он занимал полтора места. Лицо обросшее, осунувшееся, со шрамом на подбородке (новым, свежим, ещё красным). Рука правая в повязке: перелом, неправильно сросшийся, с гноем, который лекарь пытался вычистить. Нога левая в лубке: бедро рассечено, мышца повреждена.

Но глаза. Открытые. Живые. Наглые, как у семнадцатилетнего парня из Тальмы, который хотел быть солдатом и стал. Стал и пожалел. И не пожалел. Одновременно.

Эран стоял у скамьи. Смотрел вниз. На брата, которого не видел три месяца. Которого считал мёртвым. Которого нашёл здесь, в храме чужого города, среди раненых, среди выживших.

Дорн посмотрел вверх. На мальчика, стоящего у скамьи. Худого, темноволосого, серые глаза. Знакомого и незнакомого одновременно. Знакомого, потому что брат. Незнакомого, потому что три месяца – это много. Три месяца войны – ещё больше.

– Эран? – спросил Дорн. Голос хриплый, удивлённый. – Это ты?

– Это я.

– Ты... ты что здесь делаешь? Мать сказала, ты ушёл. На восток. Один. В двенадцать лет. Я думал, ты...

– Жив, – сказал Эран.

– Вижу. Но как? Зачем здесь? Как добрался?

Эран сел. На пол. Рядом со скамьёй. Положил руку на край. Рядом с рукой Дорна. Не касаясь. Рядом.

– Долгая история, – сказал он.

– У меня время, – сказал Дорн. Ухмыльнулся криво, одной стороной рта, потому что вторая болела (ушиб, синяк от скулы до подбородка). Знакомая ухмылка. Дорновская. Та, которую Эран помнил из Тальмы. Из кухни, где Дорн воровал пироги. Из двора, где Дорн дразнил коз. Из той жизни, которая была три месяца и вечность назад.

– У меня тоже, – сказал Эран. И начал рассказывать. Не всё. Не сразу. По кусочкам. По обрывкам. Как рассказывают вещи, которые слишком большие для слов. По чуть-чуть. Как наливают воду в треснувший стакан: осторожно, медленно, чтобы не расплескать.

Дорн слушал. Молча. Впервые за три месяца Дорн молчал. Не перебивал, не комментировал, не вставлял шутки. Слушал как слушают то, что меняет всё.

Потом, когда Эран замолчал, сказал:

– Ты маг.

– Да.

– Тот мальчишка на стене, о котором все говорят, – это ты.

– Да.

– Тот, который дрался с Хан-Кровью. Тот, который светился. Тот, который...

– Да. Да. Да.

Дорн смотрел на него. Долго. Наглые глаза стали другими. Не менее наглыми. Более глубокими. Как колодец, в который бросили камень: поверхность та же, но глубина увеличилась.

– Мелкий засранец, – сказал Дорн. Тихо. С дрожью в голосе, которую пытался скрыть. И не скрыл. – Мелкий засранец спас город.

– Не один, – сказал Эран. – Не один, никогда не один. Корвус – огонь. Сэлин – щит. Борг, Нэсса – стена. Солдаты – стрелы. Рэт – разведка. Все. Вместе.

Дорн не ответил. Протянул руку. Левую (правая в повязке). Положил на голову Эрана. Большая, тяжёлая ладонь на тёмных волосах.

– Мелкий засранец, – повторил он. Тихо. И в этих словах было всё, что Дорн не умел сказать по-другому. Гордость. Облегчение. Любовь. Страх за брата, которому тринадцать и который стоял против бога. И слёзы, которые Дорн (зажмурился) не хотел показывать. Потому что солдаты не плачут.

Эран не видел слёз. Не потому, что Дорн их скрыл. Потому что у Эрана тоже были слёзы. Впервые за три месяца. Впервые за двенадцать лет в этом теле. Впервые с того момента, как он попал в этот мир и закричал криком, который не контролировал.

Слёзы текли. Молча. По щекам, по подбородку, на рубаху. Солёные. Тёплые. Живые.

Он не вытирал.

Город ходил по улицам и шептал.

Шёпот как ветер: не слышишь откуда, но слышишь везде. В тавернах, на рынке (который заработал на четвёртый день, потому что людям нужно есть, война или не война), на причалах, на стенах. Шёпот одного имени.

Не «Корвус». Не «Мэрт». Не «Сэлин». Другое.

«Мальчик с молнией». «Маг, который остановил Хан-Кровь». «Тот, который светился». «Арканист».

Слово «Арканист», которое раньше знали только маги и книжники, стало общим. Рыночные торговки произносили его. Нищие у стены произносили его. Солдаты, те, кто стоял на стене и видел, произносили его с особой интонацией: тихо, с придыханием, как произносят имена святых.

Эран слышал. Ходил по городу (когда мог ходить: первые дни еле держался на ногах) и слышал. Своё имя... нет, не имя. «Рен» не произносили. «Мальчик» говорили. «Маг» говорили. «Арканист» говорили. Его не знали в лицо (большинство не видели: он был на стене, среди магов, далеко от обычных горожан). Знали историю. Историю, которая уже обрастала подробностями, которых не было: «Он светился, как солнце» (преувеличение, но близко к правде). «Он одним ударом убил Хан-Кровь» (неправда, Хан-Кровь жив, в подвале ратуши). «Он ребёнок, ему десять лет» (тринадцать, но кого это волнует?). «Он послан богами» (без комментариев).

Люди показывали пальцем. Шептали. «Мальчик с молнией». «Маг, который остановил штурм». «Арканист».

Он не прятался. Больше нет смысла. Кольцо на пальце, но тайна кончилась. Не когда он стоял против Хан-Крови. Раньше. Когда вышел против Крэша. Когда вышел на стену. Когда решил не бежать. Тайна кончилась в тот момент, когда он выбрал стоять.

Мир узнал его. Не имя (имя было фальшивое: «Рен»). Его. Мальчика. Арканиста. Того, кто стоял.

Корвус предложил снова. На десятый день. Когда смог сесть (не встать – сесть: ноги не держали, каналы восстанавливались, но медленно).

– Гильдия, – сказал он. Без предисловий. Без церемоний. Прямо. Как всегда. – Место открыто. Условия те же. Двадцать процентов. Правила. Защита. Обучение. Библиотека. Статус.

Эран сидел напротив. На стуле, в храме, рядом с тюфяком Корвуса. Лира за спиной, у стены. Молча. Слушала.

– Нет, – сказал Эран. Мягко. Без вызова. Без дерзости. С благодарностью, которая была настоящей. – Спасибо. За всё. За три дня. За огонь. За то, что ты встал, когда не мог стоять, и ударил, когда не было чем. За «дно», которое ты пробил ради нас.

Пауза.

– Но нет. Я не вступлю. Не потому, что не хочу. Потому что не могу. Не могу быть частью. Ни Гильдии. Ни Ордена. Ни чего-то, что контролирует. Что решает за меня. Что определяет, кто я, что я делаю, куда иду.

Корвус смотрел на него. Карие глаза усталые, но живые. Всегда живые.

– Я знаю, – сказал он. – Знал с первого дня. Когда пришёл в твой склад. Ты не из тех, кто вступает. Ты из тех, кто создаёт.

Пауза.

– Но предложение остаётся. Навсегда. Если когда-нибудь передумаешь.

– Если когда-нибудь передумаю, приду. С бочкой.

Корвус рассмеялся. Хрипло, тихо, с кашлем (каналы болели от смеха). Но рассмеялся. Первый раз с боя.

Сэлин осталась.

Не уехала. Не отправила донесение. Не вызвала группу захвата. Осталась в Кэлдоре. В «Медном колоколе», в маленькой комнате с низким потолком и скрипучей кроватью.

На двенадцатый день она пришла к Эрану. На склад. Через переднюю дверь. Постучав три раза. Вежливо. Как приходят в гости, а не на охоту.

Рэт открыл. Посмотрел на неё. На женщину со шрамом, с голубыми глазами, с мечом на поясе (для вида) и водой в каналах (для дела). Посмотрел и пропустил. Потому что Эран кивнул. Потому что Лира сказала: «Она честна. Пусти».

Сэлин вошла. Посмотрела на склад. На чистый пол, на тюфяки, на Эфирные фонари, на горшочки с зельями у стены, на четвёртую тетрадь, раскрытую на столе (ящике, заменяющем стол). На мальчика, сидящего на тюфяке, с медальоном на груди и серыми глазами.

– Я Адепт Сэлин, – сказала она. – Орден Башен. Третье следственное крыло. Я искала тебя. Четыре месяца.

Пауза.

– Ты Арканист. Первый за сто двадцать лет. Орден хочет тебя.

Ещё пауза. Длиннее. Тяжелее.

– Но после того, что я видела на стене... после того, как ты стоял... после того, как я отдала тебе свой Эфир и ты ударил... и мы вместе держали...

Она замолчала. Подбирала слова. Те, которые были правильными. Не орденскими. Не формальными. Свои.

– Я не уверена, что Орден тебя заслуживает, – сказала она. Тихо. Как признаются в ереси. Как говорят то, за что могут наказать. – Я не уверена, что кто-либо тебя заслуживает. Ты не инструмент. Не ресурс. Не «объект». Ты человек. Мальчик. Который стоял на стене. Который сказал «нет» трижды. Который светился.

Эран смотрел на неё. На женщину, от которой он бежал. На охотницу. На Орден, персонифицированный в одном человеке. В одних голубых глазах.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Поговорить, – сказала Сэлин. – Просто поговорить. Без приказов, без ультиматумов, без ордеров на задержание. Как два мага, которые три дня назад стояли на одной стене. И делали одно дело.

Эран смотрел. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Лира за спиной молчала. Но Эран чувствовал: камертон звенел. Тихо. Ровно. «Она честна. В этом честна. Сейчас, в эту минуту, честна».

– Ладно, – сказал Эран. – Поговорим.

Они говорили три часа. За закрытой дверью. Рэт снаружи, с Тиксом, караулил (привычка). Лира внутри, в углу, слушала (привычка). Мышь на крыше наблюдала (привычка). Дэн у входа сидел (привычка не его, а та, которая сформировалась за три месяца: Дэн всегда у входа).

О чём говорили? Обо всём. Ни о чём. О том, что было и что будет.

Сэлин рассказала: об Ордене, о Башнях, о системе, которая работала и которая ломалась. О детях, которых забирали. Об экспериментах, о которых Грэм рассказывал и о которых она видела документы. О том, как двадцать лет она верила. И как перестала.

Эран рассказал: о Тальме, о Грэме, о тетрадях, о Слиянии стихий. О кольце, которое мёртвый учитель дал живому ученику. О молнии, которая убила мага и чуть не убила его. О Тройном Слиянии, которое создало свет.

– Что это было? – спросила Сэлин о свете. – Тройное Слияние – я читала. В архивах. Теоретически возможно. Практически никто не пробовал. Ты первый. Что это было?

– Не знаю, – сказал Эран. Честно. – Огонь, Воздух и Свет в одной структуре. Арканум как стабилизатор. Три кольца, вложенных. Результат – луч. Чистый. Белый. Который прожёг кровавый щит Хан-Крови. Который выжег его каналы.

– Но не убил.

– Три процента. Три капли. Хватило, чтобы пробить. Не хватило, чтобы уничтожить.

– Если бы полный резервуар?

Эран помолчал. Долго. Потом сказал:

– Не знаю. Может, уничтожил бы. Может, мир уничтожил бы. Тройное Слияние на полном резервуаре Арканиста – это... я не знаю, что это. Никто не знает. Грэм не знал. Тэррис не знал. Никто за сто двадцать лет не пробовал.

– Ты попробуешь?

– Когда-нибудь. Когда пойму. Когда буду готов. Не сейчас.

Сэлин кивнула.

В конце она достала кристалл. Связной. Синий, матовый. Положила на стол (ящик). Посмотрела на Эрана.

– Я отправлю донесение, – сказала она. – В Башню. Архимагу Валтору. Обязана по уставу. Не могу не отправить. Если не отправлю – дезертирство. Как Грэм. Как Торн. Не хочу.

Эран напрягся. Лира за спиной напряглась.

– Но, – сказала Сэлин. Подняла руку: «Подожди». – Донесение будет таким.

Она достала пергамент. Уже написанный. Протянула Эрану.

Он прочитал. Молча. Каждое слово.

«Ректору Башни Сол'Тарен, Архимагу Валтору.

Арканист найден. Идентифицирован. Возраст – тринадцать лет. Уровень – сильный Ученик, пограничный Адепт. Продемонстрировал Тройное Слияние стихий (Огонь, Воздух, Свет) в боевых условиях. Результат: частичное разрушение кровавой структуры Хан-Крови (подробности в приложении).

Арканист отказывается от контакта с Орденом. Отказ осознанный, мотивированный, непреклонный.

Рекомендация: не применять силу. Повторяю: не применять силу.

Основание: Арканист продемонстрировал способность к Тройному Слиянию. Применение силы может привести к столкновению, исход которого непредсказуем. Потенциальные потери Ордена неприемлемы.

Дополнительная рекомендация: установить дипломатический контакт. Предложить сотрудничество на добровольной основе. Предложить условия, приемлемые для Арканиста. Не ультиматум. Предложение.

Адепт Сэлин, Третье следственное крыло.

Примечание, личное, неофициальное: этот мальчик – не ресурс. Не инструмент. Не "объект". Он человек, который стоял на стене Кэлдора, когда Адепты лежали. Который сказал "нет" Хан-Крови, когда сказать "да" было проще и безопаснее. Который спас двадцать тысяч жизней тремя процентами резервуара.

Если Орден хочет его – пусть заслужит.

Сэлин».

Эран прочитал. Посмотрел на Сэлин.

– «Если Орден хочет его – пусть заслужит», – повторил он. Тихо.

– Это может стоить мне карьеры, – сказала Сэлин. – Может, звания. Может, всего. Валтор не прощает дерзости. Особенно от полевых следователей.

– Тогда зачем?

Сэлин посмотрела на него. Голубые глаза в серые.

– Потому что мать из Тальмы сказала мне: «Спросите, что он хочет». И я три месяца не спрашивала. Я искала. Выслеживала. Как охотник выслеживает зверя. Но она была права. Нужно спрашивать. Не ловить.

Пауза.

– Что ты хочешь, Эран?

Впервые она назвала его настоящим именем. Не «Рен». Не «объект». Не «Арканист». Эран.

Он помолчал. Долго.

– Хочу быть свободным, – сказал он. – Хочу учиться. Хочу стать сильнее. Хочу вернуться в Тальму. Когда-нибудь. Хочу, чтобы мир стал справедливее. Хочу, чтобы дети не забирались из семей. Хочу, чтобы маги не были инструментами. Хочу многое.

– Это большой список.

– У меня много времени.

Сэлин улыбнулась. Впервые за четыре месяца. Маленькая, тихая, неуверенная улыбка – улыбка человека, который разучился улыбаться и вспоминает как.

– Я отправлю донесение, – сказала она. – И останусь. Здесь. В Кэлдоре. Если ты позволишь.

– Зачем?

– Наблюдать. Не «следить». Наблюдать. Быть рядом. На случай, если Орден пришлёт не письмо, а людей. На случай, если нужно будет встать между тобой и ними.

– Ты встанешь?

– Я уже встала. На стене. Когда отдала тебе свой Эфир. Это было решение. Не Ордена. Моё.

Эран смотрел на неё. На женщину, которая четыре месяца была врагом. Которая один день стала союзником. Которая теперь была чем-то между. Чем-то, чему не было названия. Как камертону Лиры. Как крысиной армии Рэта. Как храпу Дэна.

– Ладно, – сказал он. – Оставайся.

Последняя сцена.

Стена. Северная секция. Закат: оранжевый, красный, золотой. Как тот, после боя. Только без крови. Без тел. Без запаха гари.

Эран стоял на парапете. Том самом. Смотрел на запад. На горизонт, за которым где-то Хан-Кровь (в подвале ратуши, без сознания, без каналов, без силы; но живой; и Эран знал: живой враг – это незаконченная история). За которым армия, отступившая, рассеянная, но не уничтоженная. За которым война, которая не закончилась – отступила. Как прилив: ушла и вернётся.

За которым женщина. С бритой головой и пустыми глазами. Которая исчезла. Которая помнила. Которая вернётся.

Ветер восточный, холодный, пахнущий не дымом. Морем. Солью. Свободой. Ветер с Вольных Городов, с побережья, с того мира, который Эран ещё не видел. Который ждал.

На пальце кольцо учителя. Железное, простое, с Эфирной структурой внутри, которая маскировала, прятала, защищала. Кольцо Грэма. Мёртвого учителя, который дал живому ученику всё.

На шее медальон отца. Деревянный, тёплый, со спиралью и колосьями. Медальон, который носил дед, и его дед, и дед его деда. Простой. Крестьянский. Настоящий.

В мешке тетради. Четыре. Три Грэма, одна его. Знания. Формулы. Теории. Вопросы без ответов. И ответы, которые порождают новые вопросы.

Рядом Лира. Молча. С ожогом на руке и тёмными глазами. Камертон, который слышал мир.

– Что дальше? – спросила она.

Эран смотрел на горизонт. На закат. На мир, который ждал.

– Хан-Кровь – не конец, – сказал он. – Он симптом. Не болезнь. Болезнь глубже. Кровавая магия. Орден, который забирает детей. Башни, которые экспериментируют. Мир, в котором сила определяет право. Мир, который нужно менять.

– Ты один это не сделаешь.

– Не один. Никогда не один. Корвус. Сэлин. Рэт. Ты. Дорн. Мышь. Тикс. Дэн. Маллер. Все, кто стоял. Все, кто будет стоять.

Пауза.

– И Грэм, – сказал он. Тихо. – Грэм тоже. Его тетради. Его знания. Его незаконченная теория. Слияние стихий. Тройное. И, может, четверное. Пятерное. Шестерное. Шесть стихий в одной структуре. Что это будет? Что это создаст? Силу, которая может исцелить мир? Или уничтожить?

Лира посмотрела на него. Тёмные глаза, в которых закат отражался маленькими огоньками.

– Ты узнаешь, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.

– Узнаю, – сказал он.

Рэт появился на стене. Как ниоткуда. Как всегда.

– Рен, – сказал он. – Новости.

– Какие?

– Гонец. Из Вальхейма. Прибыл час назад. Южные ворота. Мэрт принял. Гонец говорит: Вальхейм шлёт подкрепления. Двести солдат. Десять магов. Через три дня.

– Поздно, – сказал Эран.

– Поздно для боя. Не поздно для того, что после. И ещё.

– Что?

– Гонец не только из Вальхейма. Из Ордена тоже. Письмо для Сэлин. Она читала. Побледнела. Перечитала. Побледнела ещё сильнее.

– Что в письме?

– Не знаю. Не читал. Не моё дело. Но Сэлин после письма пошла к тебе. На склад. Тебя не было. Ждёт там.

Эран посмотрел на Рэта. На Лиру. На закат.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём. Узнаем.

Они спустились со стены. Втроём. Мальчик, девочка, крыса. По лестнице, по улицам, через город, который горел огнями и жил. Который восстанавливался. Который стоял.

На складе – Сэлин. Сидела на ящике. Лицо бледное. В руке пергамент. С орденской печатью.

– Что? – спросил Эран.

Сэлин подняла глаза. Голубые. Тревожные.

– Ответ. От Валтора. На моё первое донесение. То, которое я отправила из Тальмы. Четыре месяца назад.

– И?

Сэлин протянула пергамент. Эран взял. Прочитал.

Короткое. Сухое. Орденское.

«Адепту Сэлин. Получено. Арканист – приоритет высшего уровня. Группа направлена. Состав: Мастер Кейран, Адепты Торвен и Элисса. Мандат: идентификация, контакт, при необходимости – принудительное задержание. Прибытие ориентировочно через две-три недели.

Дополнительно: по данным разведки, артефакт "Сердце Бездны" активирован. Местоположение неизвестно. Связь с Хан-Кровью подтверждена. Арканист необходим для нейтрализации артефакта.

Архимаг Валтор».

Эран прочитал. Перечитал. Посмотрел на Сэлин.

– Мастер, – сказал он. Тихо. – Орден отправил Мастера.

– И двух Адептов.

– С мандатом на принудительное задержание.

– Да.

– Через две-три недели.

– Да.

Тишина. Рэт за спиной молчал. Лира молчала. Мышь на крыше молчала (но слушала: Эран знал).

– «Сердце Бездны», – сказал Эран. – Что это?

– Не знаю, – сказала Сэлин. – В архивах – упоминание. Древний артефакт. Одно из «Потерянных Сердец» – предметов, созданных, предположительно, последним Арканистом. Тэррисом Мудрым. Сто двадцать лет назад. Считались утерянными.

– И Хан-Кровь нашёл один.

– Или один нашёл его.

Эран смотрел на пергамент. На слова: «Арканист необходим для нейтрализации». На «принудительное задержание». На «Мастер Кейран».

Мастер. Уровень выше Адепта. Уровень, который может менять ландшафт, сражаться с армиями. Против тринадцатилетнего Ученика. С мандатом на принудительное задержание.

И артефакт. Древний. Созданный Арканистом. Который активирован. Который связан с Хан-Кровью. Который необходим для нейтрализации.

Необходим Арканист. Он. Единственный.

– Две-три недели, – сказал Эран. – Значит, у меня есть две-три недели.

– На что? – спросил Рэт.

Эран посмотрел на него. На Лиру. На Сэлин. На склад, который был домом. На город, который был его. На мир, который ждал.

– На то, чтобы стать сильнее, – сказал он. – Достаточно сильным, чтобы они не могли заставить. Чтобы никто не мог. Никогда.

Он встал. Подошёл к окну (щели в стене). Посмотрел на город. На огни. На звёзды, которые начали проступать на темнеющем небе.

Ему тринадцать.

И мир только начинается.