Текст книги "Вольный огонь (СИ)"
Автор книги: Антон Хорошев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава 16: Крысиный король
Рэт исчез на рассвете.
Эран проснулся (если можно назвать «проснулся» то, что случается, когда закрываешь глаза на двадцать минут и открываешь снова – не отдохнувший, не освежившийся, а просто моргнувший длинным, тяжёлым морганием) и обнаружил: тюфяк Рэта пуст. Одеяло откинуто, смятое, ещё тёплое. Нож, тот самый, ржавый, короткий, точенный о кирпич, не на месте. Рэт никогда не уходил без ножа. Даже в нужник брал. Привычка, вбитая улицей: оружие – часть тела, как рука, как нога. Оставить – как оставить палец.
Тикс спит. Свернувшийся калачиком, прижатый к Дэну, маленький, как котёнок у тёплого бока. Здесь.
Дэн спит. Храпит. Здесь.
Мышь, невидимая в своём углу, под одеялом, с гвоздём. Здесь.
Лира сидит у стены, глаза открыты, лицо серое от усталости и бессонной ночи. Здесь.
Рэт – нет. Не здесь.
– Где Рэт? – спросил Эран. Тихо, чтобы не разбудить остальных. Но с тем оттенком, который выдаёт тревогу. Не панику: Эран не паниковал. Никогда. Тревогу – тихую, контролируемую, как покалывание в правой руке: чувствуешь, но не подчиняешься.
Лира повернула голову. Медленно, как поворачивают механизм, который давно не смазывали.
– Ушёл. Час назад. Может, полтора. Тихо. Через заднюю стену. Не разбудил никого, кроме меня. Я не сплю. Он знал, что я не сплю. Посмотрел на меня. Я – на него. Он кивнул. Я кивнула. И ушёл.
– Не сказал, куда?
– Нет. Рэт никогда не говорит, куда уходит. Ты знаешь.
Эран знал. Это было правило. Рэтовское правило, неписаное, но абсолютное: не говори, что собираешься делать. Говори, что сделал. Постфактум. Когда поздно возражать, поздно отговаривать, поздно останавливать. Потому что на улице планы, о которых знают другие, – не планы. Они ловушки. Для того, кто их озвучил.
Сенсорика развёрнутая, широкая, на полный радиус. Привычным движением, как открывают глаза утром: автоматически, без усилия. Тысячи точек – город, просыпающийся в тревоге, не в обычном ритме (торговцы, грузчики, рыбаки), а в другом: солдаты на стенах, стражники у ворот, люди неспящие, сидящие за закрытыми ставнями, ждущие. Тревога фонила в Эфире, как низкий гул, как вибрация, которую чувствуешь зубами.
Рэта нет. Не в радиусе. Не в километре. Не в двух. Ушёл далеко. Или ушёл недавно, но быстро. Рэт умел быть быстрым, когда хотел. Крыса быстрая, когда бежит.
Куда?
Эран не стал ждать. Не мог ждать. Не в этот день. Сегодня, может быть, последний день, когда ожидание ещё имеет смысл. Завтра, или сегодня вечером, или через час, варвары будут у стен. И тогда ждать станет нечего.
Он собрался. Быстро, привычно: мешок за досками, проверить (тетради – все четыре, книги, деньги в поясе, ингредиенты… нет, ингредиенты уже не нужны). Кольцо на пальце, проверить (на месте, тёплое, пульсирующее). Медальон на груди, проверить (деревянный, гладкий, отцовский). Нож на поясе.
Посмотрел на Лиру.
– Оставайся. С ними. Если что-то пойдёт не так – уводи. К Маллеру. Потом к южным воротам. Потом за реку. Знаешь путь?
– Знаю.
– Рэт вернётся. Или не вернётся. Если не вернётся, ты за главную.
Лира посмотрела на него. Тёмные глаза усталые, красные по краям, но живые. Всегда живые. Злые и живые. Два слова, которые описывали её лучше, чем любые другие.
– Ты тоже вернёшься, – сказала она. Не вопрос. Утверждение. Приказ.
– Постараюсь.
Он вышел. Через переднюю дверь, новую, починенную после Крэша, на новых петлях. Утро серое, сырое, холодное. Город тихий. Не спящий, а тихий, что другое: спящий город – мирный. Тихий город – напуганный. Люди не на улицах, а за стенами. За закрытыми ставнями, за засовами, за молитвами, которые шептали и в которые не верили.
Он пошёл в Гильдию.
Здание Гильдии – в нижнем городе. Каменное, четырёхэтажное. Вывеска – перо и пламя в серебряном круге. Обычно: чистое крыльцо, магический фонарь у двери, двое охранников-магов, клерк за столом у входа. Порядок. Система. Бюрократия.
Сегодня другое. Двери распахнуты. Охранников нет: ушли на стену. Клерка нет: тоже ушёл, или спрятался, или просто решил, что в день, когда варвары у ворот, переписывать посетителей бессмысленно. Внутри шум, движение, голоса. Не обычный гул рабочего дня. Другой – резкий, нервный, быстрый. Гул людей, которые готовятся к тому, к чему нельзя быть готовым.
Эран вошёл. Без приглашения. Без стука. Без «можно?». Двери открыты. Время формальностей кончилось.
Зал большой, на первом этаже. Обычно – приёмная для клиентов: столы, стулья, стойка. Сейчас – штаб. Столы сдвинуты к стенам. В центре – один, большой, дубовый, с картой Кэлдора. Карта подробная, с пометками: красным – слабые секции стены, синим – позиции магов, чёрным – ворота, зелёным – запасы, жёлтым – пути эвакуации.
Вокруг стола – люди. Маги, все двенадцать. Все, которых Гильдия могла выставить. Все, которые стояли между пятью тысячами варваров и двадцатью тысячами горожан.
Четверо Адептов – Эран узнал их по Эфирному фону, яркому, плотному, стабильному. Корвус, Огонь, стоял во главе стола, руки на карте, пальцы на красных пометках. Нэсса, Воздух, женщина лет сорока, высокая, жилистая, с ястребиным лицом и короткими, почти мужскими волосами. Её фон лёгкий, подвижный, как сквозняк: не чувствуешь, пока не повернёшься, и тогда бьёт в лицо. Борг, Земля, здоровый мужик, бритый наголо, с руками, которые могли бы принадлежать кузнецу или палачу: широкие, тяжёлые, с пальцами толщиной в ручку молотка. Его фон тяжёлый, плотный, давящий, как каменная плита. Тэйла, Вода, молодая, двадцать пять, рыжая, с веснушками и нервными пальцами, которые постоянно двигались: перебирали край рукава, барабанили по столу, теребили прядь волос. Её фон текучий, подвижный, непостоянный: менялся каждую секунду, как рябь на воде.
Восемь Учеников – молодые, от восемнадцати до тридцати. Разных стихий, разного уровня. Некоторые крепкие, уверенные, с фонами стабильными и плотными. Другие слабые, растерянные, с фонами, которые мерцали и дрожали. Страх не скрыть Эфирным контролем: когда маг боится, его фон дрожит, как пламя свечи на ветру.
И он. Мальчик. Тринадцать лет. В грязной куртке… нет, не грязной. Он постирал её вчера. Лира постирала. Первый раз за три месяца. Потому что если идёшь на бой – иди чистым. Не знал, откуда пришла эта мысль. Может, из прошлой жизни. Может, из этой. Может, просто хотел, чтобы куртка не воняла. Мелочь, но мелочи – последнее, что контролируешь, когда большое выходит из-под контроля.
Двенадцать пар глаз повернулись к нему. Одновременно. Как двенадцать прожекторов. Маги чувствовали: кто-то вошёл. Кто-то с Эфирным фоном? Нет, кольцо скрывало. Кто-то без фона. Дыра. Аномалия. Мальчишка, который был «ничем» в Эфирном поле. Пустое место, которое ходило, дышало и смотрело в ответ. Серыми глазами. Спокойными. Взрослыми.
– Рен, – сказал Корвус. Без удивления. Без паузы. Как говорят «завтрак» или «вторник». Ожидаемо. – Вовремя. Иди сюда.
Эран подошёл к столу. Посмотрел на карту. На красные пометки: северная стена, три секции слабые. Ворота одни, главный вход. На синие: позиции магов, по двое-трое на секцию. На чёрные: запасные выходы, потайные калитки, канализационные люки.
– Тринадцатый, – сказал Корвус остальным. Спокойно, деловито, как зачитывают приказ. – Маг. Ученик. Мультистихийный: Земля, Воздух, Вода, Огонь. Работает со мной. В паре. На северной стене. У ворот. Позывной – «Рен».
Нэсса посмотрела на Эрана. Скептически. Откровенно скептически – не пряча, не маскируя. Ястребиные глаза сузились. Губы сжались.
– Корвус, – сказала она. Голос резкий, как порыв ветра. – Это ребёнок. Ему что? Двенадцать?
– Тринадцать, – сказал Эран. Сам. Не Корвус – он. Потому что он не нуждался в том, чтобы кто-то говорил за него. Не в этом. Не в вопросе возраста.
Нэсса повернулась к нему. Взгляд жёсткий, оценивающий, как у покупателя на рынке, который смотрит на товар и решает, стоит или нет.
– Тринадцать, – повторила она. – И ты стоишь здесь. В штабе. Среди Адептов. Накануне боя. Почему?
– Потому что этот ребёнок, – сказал Корвус прежде, чем Эран успел ответить (и в голосе Корвуса Эран услышал не защиту, а констатацию, как зачитывают послужной список), – уложил девятерых вооружённых бандитов тремя заклинаниями. За три секунды. Один. И убил кровавого мага молнией. В двенадцать лет. Молнией, Нэсса. Слиянием стихий. В двенадцать. Лет.
Тишина. Короткая. Плотная. Как вдох перед нырком.
Нэсса смотрела на Эрана. Другими глазами. Не скептически – оценивающе. По-настоящему оценивающе. Как мастер-оружейник смотрит на клинок, который принесли на экспертизу: сначала скептично (клинок в грязных ножнах, с потёртой рукоятью, ничего особенного). Потом вытаскивает, смотрит на сталь, на кромку, на баланс и понимает: не мусор. Не поделка. Оружие.
– Молнией, – повторила она. Тихо. – Слиянием. В двенадцать.
– Тринадцать, – поправил Эран. Второй раз.
Нэсса хмыкнула. Коротко, через нос. Не смешно. Признание.
– Ладно, – сказала она. – Добро пожаловать в ад, мальчик.
Борг кивнул. Молча. Тяжело. Как кивает камень, который столкнули с края: медленно начинает, быстро заканчивает.
Тэйла посмотрела на Эрана. Нервные пальцы остановились. Зелёные глаза широкие, с расширенными зрачками. Страх в них. Но не только страх. Надежда. Маленькая, хрупкая, как огонёк свечи на ветру. «Ещё один маг. Ещё один – между нами и ними. Может, хватит».
Ученики смотрели. По-разному. Кто-то с удивлением (мальчишка? здесь?). Кто-то с уважением (мальчишка, который убил кровавого мага). Кто-то с завистью (тринадцать лет – и уже с Адептами). Кто-то с облегчением (ещё один – значит, шансов чуть больше).
– Хорошо, – сказал Корвус. Хлопнул ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы все повернулись. – Позиции. Слушайте.
День прошёл в работе. Не в ожидании, не в страхе, не в молитвах. В работе тяжёлой, физической, магической, непрерывной. Как строят дом за день: знаешь, что невозможно, но строишь, потому что другого выхода нет.
Стены. Эран работал на северной секции. Той самой, с трещинами, с выкрошившимся раствором, о которой Мэрт говорил на совете. Пятнадцать лет без ремонта. Пятнадцать лет дождь, мороз, жара точили камень, как вода точит скалу. Медленно. Незаметно. Но неостановимо.
Теперь Эран делал то, что должны были сделать каменщики пятнадцать лет назад. Только не раствором и мастерком. Эфиром и волей.
Магия Земли – его сильнейшая стихия после Арканума. Он клал ладони на камень, закрывал глаза и вливал Эфир в трещины, в щели, в пустоты между блоками. Камень отвечал: медленно, неохотно, как старый пёс, которого разбудили. Потом быстрее. Трещина закрывалась: края сходились, срастались, как рана, которую зашивают. Не идеально, не как новый камень. Но плотно. Крепко. Достаточно.
Мэрт стоял рядом. Смотрел. Лицо каменное (другое он не умел). Но глаза. Глаза менялись. От скептицизма (мальчишка, тринадцать лет, что он может?) через удивление (трещина закрылась, что?) к чему-то другому. К тому, чего капитан гарнизона, двадцать лет на службе, не показывал никогда. К надежде.
– Ещё, – сказал он. Хрипло. – Три секции. Северо-западный угол, северо-восточный и у ворот. Основание самое слабое.
Эран работал. Час. Два. Три. Переходил от секции к секции, от трещины к трещине, от камня к камню. Вливал Эфир. Укреплял. Сращивал. Уплотнял. Резервуар таял, но медленно: магия Земли не молния, не требует взрывного расхода. Потоковая, равномерная, как вода через шланг. Много, но не быстро.
К полудню северная стена выглядела иначе. Не новой. Но другой. Камень плотнее. Швы чище. Трещины закрыты. Мэрт провёл рукой по стене, по тому месту, где утром была щель шириной в палец. Гладкий камень. Ровный. Как вчера положенный.
– Мне нужны были каменщики, – сказал Мэрт. – Два года просил. Пятнадцать лет просил. Получил мальчишку. Ладно. Мальчишка справился.
Не похвала. Констатация. Военная, сухая, без эмоций, без «спасибо». Но Эран услышал: в голосе – трещина. Маленькая. Как те, что он заделывал в стене. Трещина, через которую проступало: благодарность. Или облегчение. Или что-то, что старый капитан не умел выразить словами.
Потом – ловушки. Как в Тальме, но масштабнее. Намного масштабнее.
Он вышел за стену через калитку, маленькую, незаметную, в восточной секции. Поле перед стеной: сто метров ровной земли, мёрзлой, серой, с пожухлой травой. Сто метров, которые варвары пройдут пешком или верхом, прежде чем доберутся до камня. Сто метров, в которые можно вложить многое.
Сенсорные маячки – первое. Точки Эфира, крошечные, как семена, вплетённые в землю на глубину ладони. Невидимые. Неощутимые для любого, кто не Арканист. Тридцать штук по периметру, в шахматном порядке, на расстоянии десяти метров друг от друга. Каждый связан с его восприятием: тонкая нить Эфира, как паутинка, протянутая от маячка к его сознанию. Если кто-то наступит или встанет рядом, маячок отзовётся. Вибрацией. Направлением. Расстоянием. Количеством.
Минное поле. Эфирное. Невидимое. Бесшумное. Неотключаемое.
Ямы – второе. Как в Тальме, только больше, глубже, продуманнее. Скрытые магией Земли и Воздуха. Земля создавала полость: пустоту под поверхностью, глубиной в полтора метра, шириной в два. Воздух создавал иллюзию: слой уплотнённого воздуха, поверх которого лежал тонкий слой земли и травы. Выглядело как ровное поле. Шагнёшь – и провалишься. Не смертельно. Полтора метра не убьют. Но замедлят. Задержат. Собьют строй. Лошадь сломает ногу. Пеший потеряет время. Время, которое можно использовать.
Двенадцать ям – мало. Против пяти тысяч – капля в море. Но каждый, кто провалится, крикнет. Каждый крик – сомнение. Каждое сомнение – секунда. Секунды складываются. Ямы не в линию. В шахматном, с вариациями: некоторые рядом, некоторые далеко, некоторые у самой стены, некоторые в ста метрах. Чтобы нельзя было предугадать.
Расход умеренный. Земля и Воздух – не молния: потоковая магия, экономная. Резервуар на шестидесяти процентах. Достаточно для боя. Если экономить.
Корвус наблюдал. С верха стены, перегнувшись через парапет. Смотрел, как мальчишка ходит по полю, касается земли ладонью и поле меняется. Невидимо для обычного глаза. Но для мага видно: Эфирные структуры, вплетённые в землю, как нервная система в тело. Живые. Работающие. Ждущие.
– Ты уже делал это раньше, – сказал Корвус, когда Эран вернулся на стену. Не вопрос.
– В Тальме. Перед нападением. Частокол укрепил. Ямы выкопал. Маячки расставил.
– И помогло?
– Частокол выдержал магический огонь. Ямы замедлили первую волну на тридцать секунд. Маячки предупредили за минуту до атаки. Минуты хватило, чтобы выйти и подготовиться.
– Минута, – повторил Корвус. Кивнул. – Минута – это жизнь. Иногда – много жизней.
Вечер. Склад. Эран вернулся, истощённый, с резервуаром на сорока процентах. Нужно восстановиться. Нужно поесть, поспать (если получится), дать каналам отдохнуть. Завтра или сегодня ночью они придут.
Рэт не вернулся.
Тикс ходил по складу, как зверёк в клетке. Туда-обратно. Туда-обратно. Маленькие шаги, быстрые, нервные. Пальцы теребили край рубахи. Глаза метались к двери каждые три секунды.
– Он вернётся, – сказал Эран. Тиксу. Спокойно. Уверенно. Не потому что знал. Потому что Тикс нуждался в уверенности. Как Мышь нуждалась в свете.
– А если нет? – спросил Тикс. Тонким голосом. Десять лет – голос, который ещё не ломался, который ещё был детским, который в другой жизни, в другом мире принадлежал бы ребёнку, играющему во дворе, а не уличному вору, ждущему возвращения своего вожака перед битвой.
– Вернётся, – повторил Эран. И не соврал. Потому что не знал. Но верил. Рэт не тот, кто бросает. Рэт тот, кто считает. И если он ушёл, значит, посчитал. Значит, план. Значит, вернётся. С результатом.
Дэн сидел у стены. Молчал. Кулаки на коленях. Лицо тупое, как всегда, но с чем-то новым. С решимостью. Простой, дэновской решимостью: «Придут враги – буду бить. Что ещё?»
Мышь в углу. С гвоздём. Не пряталась. Сидела открыто, при свете фонаря. Не за ящиками. Не под одеялом. Сидела и смотрела. На дверь. На мир за дверью. На темноту, которая больше не была врагом. Потому что враг был другой. Настоящий. Из плоти и крови, с мечом и факелом. Темнота по сравнению с ним была ничем.
Рэт вернулся ночью. За три часа до рассвета.
Не тихо. Шумно для Рэта. Доска хрустнула. Шаги быстрые, множественные. Не один – несколько. Много.
Эран вскочил. Рефлексом. Рука на ноже. Эфир в каналах. Сенсорика развёрнутая, узкая, на заднюю стену.
Точки. Не одна. Не четыре. Шестнадцать. Нет, семнадцать. Маленькие, тусклые, молодые. Дети. Подростки. Идут к складу. Через заднюю стену. Через ту самую доску.
Рэт первый. Протиснулся через щель, грязный, мокрый, с расцарапанным лицом и порванным рукавом. Волосы мокрые, прилипшие ко лбу. Глаза горящие. Не от страха. От чего-то другого. От того, что бывает у людей, которые сделали что-то невозможное и ещё не верят, что сделали.
За ним – люди. Один за другим, через щель, как муравьи через трещину в стене. Мальчишки. Девчонки. Маленькие. Большие. Грязные. Мокрые. Худые. Оборванные. С ножами, ржавыми, короткими. С камнями в карманах, за пазухой. С палками – обломками, огрызками, но палками.
Пятнадцать. Эран пересчитал. Пятнадцать, не считая Рэта. Итого шестнадцать. Шестнадцать уличных детей, от десяти до шестнадцати лет. Шестнадцать, которых Кэлдор не знал, не видел, не считал. Шестнадцать, которые жили в подвалах, в канализации, на крышах, в щелях между домами. Шестнадцать невидимых.
Крысы.
Рэт стоял перед Эраном. В центре склада, среди своих: своих людей, своей армии, своего отряда. Мокрый. Грязный. Уставший. Но с тем выражением лица, которое Эран видел у него только один раз раньше: когда мелкий положил перед ним первый серебряный и сказал: «Работает». Выражение человека, который знает: он сделал правильно. Не легко. Не красиво. Но правильно.
– Что это? – спросил Эран. Хотя уже понимал. Уже видел. Уже складывал картинку.
– Армия, – сказал Рэт. – Моя.
Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги разошлись. Тикс смотрел, рот открыт. Дэн смотрел, кулаки сжаты. Мышь смотрела из своего угла серыми глазами, в которых впервые Эран увидел что-то похожее на улыбку. Не улыбку. Тень улыбки. Намёк. Обещание.
Лира стояла у стены. Смотрела на Рэта. На пятнадцать грязных детей за его спиной. На ножи, камни, палки. Её камертон звенел. Эран чувствовал: не сенсорикой, а тем общим, невидимым, что было между ними. Камертон говорил: «Настоящие. Не обман. Не предательство. Настоящие – каждый. Пришли, потому что выбрали. Потому что Рэт попросил. Потому что Рэт один из них. И если Рэт говорит „остаёмся“ – они остаются».
– Ты сказал, мы остаёмся, – говорил Рэт. Быстро, нервно, проглатывая окончания слов, как всегда, когда волновался. – Ладно. Остаёмся. Но я не буду сидеть в складе. Не буду прятаться за ящиками. Не буду ждать, пока ты один тащишь всё на себе. На стене. С магами. Один среди чужих.
Он шагнул ближе. Голос тише. Серьёзнее. Без обычной рэтовской усмешки, без иронии, без маски.
– Я не маг. Не солдат. Не герой. Я – крыса. Портовая крыса. Но крыса, которая знает этот город. Лучше, чем любой стражник, который ходит патрулём и видит только главные улицы. Лучше, чем любой маг, который летает по крышам и смотрит сверху. Лучше, чем любой генерал, который сидит в ратуше и двигает фишки по карте. Я знаю изнутри. Снизу. Из-под земли. Из тех мест, где люди не ходят, потому что грязно, воняет и темно. Но я хожу. Мы ходим.
Он обернулся. К своим. К пятнадцати парам глаз, которые смотрели на него. С ожиданием. С доверием. С тем простым, абсолютным, детским доверием, которое бывает только у тех, кому нечего терять и кто нашёл хоть кого-то, кому можно довериться.
– Мы – разведка, – сказал Рэт. Эрану. Не им: они уже знали, они уже согласились, они уже были здесь. Эрану объяснял. Потому что Эран должен понять. Должен включить в план. Должен использовать. – Глаза и уши. Мы знаем каждый переулок, каждый подвал, каждую крышу, каждую щель, каждый люк, каждую трубу. Мы можем бегать быстрее любого гонца, потому что знаем короткие пути. Те, которых нет ни на одной карте. Те, которые знают только крысы.
– Мы можем считать, – продолжал он. – Сколько идут. Откуда идут. Куда бьют. Где слабо. Где прорвались. Мы можем передавать тебе на стену мгновенно. Через мальчишек, через цепочку, через крысиную почту. Быстрее, чем стражник пробежит от ворот до ратуши.
Пауза. Голос ещё тише.
– И если варвары прорвутся, – сказал Рэт. Слова тяжёлые, как камни. Слова, которые не хотелось произносить. Но нужно. Потому что Рэт считал. Всегда считал. И считал не только победу. Считал и поражение. – Если прорвутся через стену. Если ворота падут. Если всё пойдёт не так. Мы поведём людей. По подвалам, по канализации, по крысиным тропам. К южным воротам. К реке. К лодкам. Мы знаем путь. Мы выведем. Тех, кого сможем. Не всех. Но тех, кого сможем.
Тишина. Долгая. Плотная. Как воздух перед грозой.
Эран смотрел на Рэта. На четынадцатилетнего мальчишку с острым лицом и быстрыми глазами. На крысу, которая выросла в грязи и научилась думать быстрее купцов, считать точнее счетоводов и молчать крепче камня. На мальчика, который вчера ночью ушёл один, в темноту, в город, который готовился к осаде, и за шесть часов собрал пятнадцать человек. Пятнадцать уличных детей, которым некуда бежать и нечего терять. Пятнадцать, которые пришли, потому что Рэт позвал. Потому что Рэт – свой.
Крысиный король. Не титул. Не прозвище. Факт. Рэт был королём. Не города – подвалов. Не улиц – щелей. Не людей – крыс. Но королём. Тем, за которым идут. Тем, кому верят. Тем, кто говорит «остаёмся» – и все остаются.
Эран смотрел на него. И видел: не крысу. Не мальчишку. Не уличного вора с ржавым ножом.
Друга.
Слово, которое ни один из них не произносил. Которое висело между ними три месяца, невысказанное, непризнанное, ненужное, потому что зачем произносить то, что и так знаешь? Зачем говорить «солнце встаёт на востоке»? Оно встаёт. С тобой или без тебя. Со словами или без. (Прим.: предлог изменён на «со» по правилам русской фонетики).
– Спасибо, – сказал Эран. Тихо. Одно слово. Простое. Недостаточное для того, что он чувствовал. Но единственное, которое подходило.
– Не благодари, – сказал Рэт. Привычно. Рефлексом. Как отмахиваются от комплимента, потому что не привыкли. Потому что на улице не благодарят. На улице платят. Или не платят. Но не благодарят.
Пауза. Потом голос. Другой. Не привычный. Настоящий.
– Я не делаю это для тебя, – сказал Рэт. – Делаю для себя. Потому что это мой город. Моя территория. Мои переулки. Мои крыши, подвалы, канализация. Моё – всё. И никакой Хан-Кровь, никакая орда, никакие кровавые маги не отберут это у меня. Потому что я тут вырос. Я тут живу. Я тут умру, если понадобится. Но не отдам.
Ухмылка. Кривая, наглая, рэтовская. Ухмылка мальчишки, который родился в грязи, вырос среди крыс, научился красть, врать, прятаться, бегать и стал тем, кем стал: не героем, не солдатом, не магом – крысиным королём. Маленьким. Грязным. Несгибаемым.
Эран улыбнулся. Впервые за день. Может, впервые за неделю. Маленькая, тихая улыбка, которую никто не увидел, кроме Рэта. И Рэт увидел. И кивнул. Потому что понял.
Ночь – последняя. Может быть, последняя.
Эран стоял на стене. Северная секция, та, которую он укреплял днём. Камень под ладонями плотный, ровный, тёплый от остаточного Эфира. Его камень. Его работа.
Рядом – Корвус. Стоял, руки в карманах, воротник поднят. Молчал. Смотрел на север. На горизонт, за которым огни. Тысячи огней. Рыжие, мерцающие, земные. Костры лагеря варваров. Растянутые по горизонту от края до края, как вторая линия горизонта. Огненная.
Они здесь. Не «через три дня». Не «завтра». Здесь. За полем. За ста метрами, которые Эран начинил ловушками. За маячками, которые молчали, но ждали.
– Сколько? – спросил Эран. Тихо.
– По моей оценке, пять тысяч, – сказал Корвус. Голос ровный, без эмоций. Голос человека, который считает, как считает бухгалтер: цифры, не чувства. – Может, больше. Конница – две тысячи. Пехота – три. Маги – четыре. Три кровавых и Хан-Кровь.
– Вы его чувствуете?
– Да, – сказал Корвус. И в его голосе Эран услышал не страх. Уважение. Уважение профессионала к другому профессионалу. Враждебному, опасному, но профессиональному. – Он силён. Очень. Сильнее меня. Сильнее любого, кого я встречал. Если он вступит в бой лично…
Не договорил. Не нужно было.
– Он не вступит, – сказал Эран.
– Почему?
– Потому что он на холме. Один. Не в строю. Не впереди. Позади. Наблюдает. Командует. Он не берсерк, не безумный. Он стратег. Он не будет рисковать собой, пока не будет уверен в победе. Он пошлёт магов. Пошлёт армию. Будет смотреть. И если мы устоим…
– Если мы устоим, он уйдёт?
– Нет. Если мы устоим, он ударит сам. Но к тому моменту мы будем знать, что он может. А он не будет знать, что можем мы.
Корвус посмотрел на него. В темноте только контуры: худое лицо, тёмные волосы, серые глаза, которые отражали далёкие огни.
– Ты думаешь как полководец, – сказал Корвус. Тихо. С тем оттенком, который Эран уже слышал: не удивление – узнавание. Как встречают кого-то, кого давно знаешь, но видишь впервые.
– Я думаю, как человек, который хочет выжить, – сказал Эран. – И чтобы выжили те, кто за стеной.
Корвус кивнул. Молча.
Они стояли на стене. Двое – маг и мальчик. Адепт и Ученик. Огонь и Арканум. Плечом к плечу. Лицом к северу. К огням. К тысячам огней, каждый из которых – десяток воинов с мечами, с топорами, с жаждой крови и добычи.
Ветер с севера. Холодный. С запахом дыма, гари, крови, страха.
Маячки молчали. Пока молчали. Поле перед стеной пустое. Пока пустое.
Рассвет придёт. Скоро. И вместе с рассветом – они.
Эран сжал кулаки. Эфир потёк по каналам. Тихо. Ровно. Готовый. Как вода за плотиной. Как молния в облаке. Как всё, что ждёт своего момента.
Он готов. Не полностью. Не абсолютно. Не как Корвус, который воевал тридцать лет. Не как Мэрт, который командовал гарнизоном двадцать. Не как Нэсса, Борг, Тэйла – Адепты, ветераны, профессионалы.
Но готов. Настолько, насколько мог. Настолько, насколько позволяли тринадцать лет, три месяца в городе и три дня с учителем. Настолько, насколько позволяла жизнь – эта, вторая, единственная.
Достаточно ли?
Скоро узнает.
