Текст книги "Тайные полномочия"

Автор книги: Антон Чижъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

25

В министерство финансов Рибер прибыл, лелея тайную надежду. Он представлял, как удивятся чиновники, как обступят его и начнут расспрашивать, что он делает на службе, вместо того чтобы собираться на вокзал. Ведь у него начинается волшебное время: отпуск, Олимпиада, а по возвращении из Греции и свадьба с такой выгодной партией. Ему так хотелось стать центром внимания, что разочарования прошедшей ночи немного забылись.

Оставив в гардеробе пальто, он зашел в общее присутствие, готовый нести тяжкий крест внимания коллег. Но внимания на него никто так и не обратил. Чиновники собрались кучками и обсуждали что-то полушепотом. Немуров, его выкормыш, который был ему всем обязан, сделал вид, что не заметил начальника, и продолжил тихо сплетничать в своем углу. Рибер почуял, что происходит нечто невероятное. Стоило ему присоединиться к одному из кружков, где его встретили легкими кивками, как причина открылась во всей красе.

Каким-то загадочным образом в министерство проник слух, от которого холодели чиновничьи души и сладко замирали сердца. Страшная тайна директора департамента полиции была уже известна во всех подробностях. Даже в таких, о которых не знали участники событий. Рибер слушал, что произошло страшное преступление: украдена звезда ордена Андрея Первозванного. Причем в краже замешан кто-то из министерства финансов. Оказывается, вор воспользовался спором, который заключил один князь с кем-то из высоких чиновников, и за это был отравлен. И вот теперь их министерство замешано в скандале. Конечно, пока это все страшная тайна, но когда все выяснится, позор будет несмываемый. Как это не вовремя! Ведь министру Витте вот-вот зачитывать доклад на Государственном совете! Конечно, начальство сделает все, чтобы слухи не расползлись, но ни в чем нельзя быть уверенным. Ах, как ужасно!

Рибер поискал глазами Немурова, но того и след простыл. Даже если он разболтал о вчерашнем споре, откуда он мог знать про звезду? Рибер уселся за стол, чтобы за работой с документами привести мысли в порядок, но так и не открыл папку. Простая и точная идея поразила его. Имея некоторые аналитические способности, Рибер вдруг ясно увидел, к чему все это может привести. Стало жарко. Он дернул воротник сорочки так, что отлетела пуговица. Это помогло мало. Выбежав на улицу, Рибер стал глотать холодный воздух. Швейцар пялился на важного чиновника, вытворявшего нечто странное. Но Рибер не замечал косых взглядов. Крикнув извозчика и забыв пальто, он приказал ехать к Измайловскому полку.

Извозчик предложил накрыться одеялом, но Рибер отказался. Помощь ему не нужна, он сам справится. Холода и промозглого ветра он не замечал.

Бросив извозчику пригоршню мелочи – сколько было, без разбора, – Рибер побежал к дому, словно за ним гнались, запер на засов входную дверь и прислонился к ней спиной. Ему казалось, что сейчас сюда ворвется охранное отделение и весь ужас повторится. Только теперь расстреливать будут его, и будут расстреливать всерьез. Он говорил себе, что должен успокоиться, должен здраво взглянуть на ситуацию и найти из нее выход. Но чем больше приводил сам себе веских аргументов, тем страшнее становилось. Рибер представил, в какую жуткую кашу попал и что за этим последует. Последствия он представлял со всей ясностью карьерного чиновника. Они были ужасны, как жизнь бродяги.

Надо было что-то делать. Но решиться хоть на что-то Рибер не мог. Наконец он заставил себя отойти от двери и добраться до письменного стола. Он быстро написал записку и тут же порвал ее в клочья. Не успели обрывки пасть на ковер, как он принялся писать новую.

– Должен быть выход, – шептал он, ломая перо о бумагу.

Вот только выход не желал находиться. Перечитав написанное, Рибер порвал и это письмо. Не хватало только рвать на голове волосы, как проделывали безутешные отцы семейства в дурных водевилях. Он принялся ходить из угла в угол, просчитывая возможные варианты. Каждый из них был возможен, но плох тем, что вел в никуда. Упражнения мысли ни к чему не привели. Рибер счел за лучшее вернуться на службу. Он уехал, никого не предупредив. А если его хватятся? А его хватятся обязательно, как только узнают, что его нет. Но почему же…

И тут Рибер понял, что так тревожило его: от Витте не было записки с просьбой заглянуть к нему. Каждый день министр начинал с того, что вызывал к себе самого верного и любимого помощника. Он так полагался на его умение в проведении реформы. Так верил в его таланты. И вдруг – ничего. Неужели Витте уже знает? Или догадался, на кого именно намекает мерзкая сплетня?

Силы оставили Григория Ивановича. Он сел на диван и уставился в стену, первый раз в жизни не зная, что делать. Звонкая трель дверного колокольчика оборвала тягучие мысли. Кто бы это мог быть? Он никого не ждет в такой час. Все друзья знают, где искать его в первой половине дня. Кто же это такой за дверью?

Неужели…

Звонок настойчиво повторился, как будто пришедший точно знал, что хозяин дома.

И вот так просто… Нет, не может быть…

Собрав все мужество, Рибер пошел открывать.

26

Чемоданы были выставлены аккуратным рядком. Задолго до назначенного срока Женечка собралась и оделась в серое дорожное платье с глухим воротом. Она составила список дел, которые горничные должны исполнить в ее отсутствие, прошла с ними каждую строчку и переходила к следующей, только когда убеждалась, что девушки поняли так, как ей было надо. Дела были домашние и касались таких мелочей, о которых барышня ее возраста и положения и знать не знает. Но Женечка взвалила их на свои хрупкие плечи. Она приняла на себя не только заботу о родителях, которые не могли нарадоваться на такое сокровище, но стала управлять большим хозяйством с умением опытной взрослой женщины. Никто не мог сказать, откуда у нее такие таланты.

Матушка ее, сестра генерала Бутовского, была в молодости девицей веселой, легкомысленной и несколько недалекой. Отец, Петр Петрович, директор крупного банка, выдававшего кредиты крупным фабрикам и заводам под государственные заказы, был откровенно несведущ в домашнем хозяйстве. Поэтому, когда единственная и обожаемая дочка заявила, что будет лично управлять их домом, отец решил, что это юношеская забава, большой беды не будет, пусть развлечется. Дело у Женечки пошло резво. Прислуга отнеслась к ней без должного уважения, за что и поплатилась. Женечка не стала кричать и проливать слезы, а взяла и рассчитала кухарку с горничной и камердинера. После чего оставшиеся присмирели. Новая прислуга была набрана ею по своему усмотрению. Горничные были тихие и исполнительные, а мужская прислуга отличалась трезвостью. Видя такие успехи, родители пролили слезы гордости за свое чадо и совершенно удалились от дел. Дом был целиком на Женечке. За время отъезда наведенный порядок не должен был поколебаться.

Она указывала и требовала от прислуги, когда надо стирать белье, когда делать запасы, когда убирать комнаты и вытряхивать ковры. Все это должно было исполняться без нее в точности. Женечка никогда не позволяла себе повышать голос на людей. Но выходило так, что ее мягкого обращения было достаточно, чтобы горничные и кухарки подчинялись беспрекословно.

Рано утром собрав всю прислугу, она каждому напомнила его обязанности. Наставления были сделаны, как всегда, ласково и вежливо. Но каждая горничная знала, что обольщаться не следует. Сразу без места останешься. А место в доме Березиных было чрезвычайно заманчивое: прислуге платили не скупясь.

Отпустив горничных, Женечка захотела остаться одна. Перед дорогой ей нужно было посидеть в тишине родного дома. Предстоящей поездки она не боялась, но любовь к порядку требовала провести невидимую черту, за которой начинался новый эпизод ее жизни. Женечка не умела фантазировать. Она составляла план того, как будет вести себя во время поездки, на Олимпиаде и после нее.

Нежданное появление Бутовского вместе с незнакомым молодым человеком она встретила с любезной улыбкой.

– Дядюшка, как мило, что вы решили заехать за мной. Время до поезда осталось немного, а Рибера все нет, – сказал она, подставляя чистую щечку для поцелуя. – Боюсь, не успею напоить вас чаем. Впрочем, если поторопиться…

Она уже собралась крикнуть прислугу, чтобы разогрели утренний самовар, но генерал остановил ее.

– Дорогая моя, ничего не надо. Мы никуда не едем, – сказал он, добавляя тяжкий генеральский вздох.

Женечка не проявила удивления.

– Очевидно, поезд отменили? Какая досада. Но мы же опоздаем на открытие Олимпиады.

Дядюшка только руками развел: что он может поделать?

– Это так неожиданно, – сказала Женечка без тени недовольства. – Что будет с билетами на поезд? За них можно вернуть деньги? А билет на пароход до Константинополя? Они подлежат замене?

– Женечка, да какие билеты, все пропало! – воскликнул генерал.

– Вам нельзя волноваться, – наставительно сказала племянница и взяла его руку в свои изящные девичьи ладони. – Вы что-то скрываете от меня. Приложили столько усилий, чтобы поездка состоялось, и вдруг в последний момент сообщаете мне об отмене. Не могу в это поверить. Дядюшка, признавайтесь, что произошло?

– Вот пусть тебе господин Ванзаров объяснит, – Бутовский указал на гостя, о присутствии которого словно забыли.

Женечка послушно подняла на него глазки правильной формы с голубым отливом зрачков. Ванзаров представился, как это он делал всегда.

– Очень приятно, – сказала она, указывая гостю легким движением бровей, что ему позволяют сесть. Упоминание «сыскной» и «полиции» не произвело на нее никакого впечатления. – Чем же вы можете объяснить такой странный поворот событий, господин Ванзаров?

– Это долгий разговор, – ответил он.

– Теперь я никуда не тороплюсь, – ответили ему, а голубые глазки принялись тщательно изучать его внешность, подробно остановившись на усах. – Наверняка у вас припасена необыкновенная история.

– В каком-то смысле, – сказал Ванзаров, следя за движениями лица милой барышни. – Но для этого нам надо остаться наедине.

Бутовский не сразу понял, что его присутствие теперь излишне.

– Но позвольте… – начал он.

– Дядюшка, неудобно отказывать, если господин Ванзаров желает поговорить с глазу на глаз, – и голубые глазки послали ему нежный приказ.

Генерал недовольно крякнул и встал, не зная, как достойно выйти из положения.

– Прошу вас в столовую, там маменька только завтракать спустилась. Позавтракайте, дядюшка!

– Да, да, завтракать, – Бутовский сделал вид, что как раз это он и хотел сделать, а племянница подбодрила его улыбкой.

Дверь тихо затворилась за ним.

– Вы редкая девушка, – сказал Ванзаров, постаравшись вложить в слова как можно больше искренности.

– Вы полагаете? – спросила она столь просто, словно речь шла о ком-то другом.

– Несомненно. Господину Риберу досталось истинное сокровище. За вами он будет как за каменной стеной.

– Напомните ему об этом при случае, – сказала Женечка.

– Почту за честь.

– Считайте, что долг вежливости вы отдали сполна, господин Ванзаров. Можете переходить к вашему делу.

– Благодарю за прямоту, – сказал он. – Что вы слышали о Лунном Лисе?

Женечка подняла голубые глазки, словно на потолке была подсказка.

– Что-то такое говорили… Ах, да, Бобби упоминал его в тосте.

– А ваш жених никогда не говорил о Лунном Лисе?

– Рибер? – переспросила она, как будто у нее было несколько кандидатов на выбор. – Уверяю вас, нет. Он все больше изливается в любезностях. Он имеет к этому Лису какое-то отношение?

– Трудный вопрос, – ответил Ванзаров. – Господин Рибер чрезвычайно удачно спорил с князем Бобби на похищение мелких драгоценностей. И всякий раз выигрывал пари. Не считая вчерашнего случая, мне известно о пяти кражах. Два случая – невеста Бобби Олимпиада Звягинцева и его пожилая тетка княгиня Мария Кирилловна. Еще две пропажи – алмазный кулон и кольцо у дам уважаемых аристократических фамилий. Одну жертву найти не удалось.

– У меня была украдена подвеска, – сказала Женечка.

– Как это произошло?

– Рибер устраивал у себя в особняке прием. Было много гостей, шумно и весело. Я не сразу обратила внимание, что с платья пропала подвеска. А когда обнаружила, подумала, что она оторвалась. Искала на полу, но так и не нашла.

– Вы сказали об этом Риберу?

– Конечно, это же был его подарок.

– И он посоветовал не обращать внимания на такие пустяки, – сказал Ванзаров.

Женечка выразила полное согласие.

– Ах, я была не права, – добавила она. – Рибер тогда пошутил: дескать, наверно, Лунный Лис срезал подвеску. Но я даже в голову это не брала.

– На платье случайно не прицепилась бумажка вместо подвески?

– Да вы мастер угадывать. В самом деле, какой-то сор подцепила.

– Бумажку разглядели?

– Что за странность, мусор рассматривать! – сказала Женечка. – Стряхнула и думать забыла. А почему так подробно об этом расспрашиваете?

– Отвечу вам искренно… Позавчера, когда я занялся одной пропажей и Лунным Лисом, я объехал всех, кто пострадал от его шуток. И знаете, какая странность: на всех приемах, где блистал мастерством Лунный Лис, был Григорий Иванович Рибер. Не знаю, что и подумать.

– Хотите сказать: Григорий Иванович Рибер – это Лунный Лис? Вор, который крадет драгоценности у женщин? – Женечка показала улыбку, которую можно было расценить как снисходительную. – Рибер – правая рука министра Витте. У него блестящая карьера и перспективы. И вы считаете, он ловкий вор? Это просто смешно.

– У приличных господ развлечения могут быть столь необычны, что и сказать стыдно, – ответил Ванзаров. – Трудно объяснить регулярные выигрыши… Кстати, а в каком платье вы были вчера?

Женечка удивленно приподняла бровку: она не встречала мужчин, которых волновали бы платья. Ванзаров заверил ее, что интерес его сугубо частный: невеста его хочет необыкновенное платье, вот он и присматривает. Сраженная такой заботой, Женечка позвонила в колокольчик и приказала горничной принести вчерашнее, которое висит для чистки. Приказание было исполнено стремительно. Горничная внесла платье на руках, как драгоценность. Ничего примечательного в нем не было: темное, в ярких бутонах, неглубокий лиф и широкая, не по моде, юбка. Ванзаров отвесил комплимент и выразил полное удовлетворение.

– Чем я могу еще вас порадовать?

Голубые глазки делали свое дело мягко, но точно и сильно.

– Почему же покинули дом Бобби так стремительно? – Ванзаров держал удар.

– Ненавижу толпу и панику, – ответила Женечка. – Люди как с ума посходили. Как это неприлично: дамы визжали, падали в обморок, и мужчины не лучше, вели себя как напуганные крысы. Я не могла оставаться в такой обстановке.

– Вам подали карету?

– Нет, я приехала с дядей. Меня Паша Чичеров проводил и поймал извозчика. Он что-то вроде секретаря и помощника у дядюшки. Милый мальчик…

– А что же господин Рибер?

– Господину Риберу было не до меня. Я к этому привыкла. Если выбирать участь жены государственного мужа, надо быть готовой, что он будет изменять мне с государством.

Скромная барышня обладала не только голубыми глазками и крепким характером, но и быстрым умом. Такое сочетание качеств в одной девушке кажется невероятным. Ванзаров это отметил.

– Кажется, вам не жалко князя Бобби, – только сказал он.

– Милый, но беспорядочный человек, – ответила Женечка. – И такой жалкий конец.

– Что же в нем жалкого?

– Спортсмен, и умер от сердечного приступа. Это так неприлично…

– Кто вам сказал, что у князя был сердечный приступ?

– Если человек, выпив бокал, наливается краской, что же еще, как не слабое сердце?

– Кажется, вы были вблизи Бобби, когда это случилось, – сказал Ванзаров. – Заметили что-нибудь необычное?

Женечка не нашлась, что ответить.

– Это был обычный тост в стиле Бобби, – только сказала она.

– А что случилось с портфелем?

– С портфелем? – переспросила Женечка.

– Тот, что Бобби не выпускал из рук до последнего мгновения, – пояснил Ванзаров.

Голубые глазки заволок туман задумчивости.

– Наверное, я не обратила на него внимания, – ответила Женечка. – Началась такая суматоха. Представьте, у меня бокал из рук выбили, залила платье, невозможно было оставаться в такой атмосфере. Я так испугалась. Спасибо Чичерову, что вывел меня. Единственный джентльмен.

Ванзаров встал, чтобы отдать прощальный поклон.

– Жаль, что меня там не было, – сказал он. – Я не позволил бы напугать вас.

27

На приватные встречи граф Толстой соглашался нечасто, но от этого приглашения отказаться не мог из любопытства. Завтрак был накрыт в знаменитом ресторане «Кюба». Для прочих посетителей в этот час он был недоступен, портьеры опущены, швейцар отгонял от дверей не в меру настойчивых господ.

Большой зал пустовал. Важные гости прошли в отдельный кабинет, в котором обычно собиралось до двенадцати человек и еще оставалось место для плясок цыган. Но большой стол, сервированный по высшему разряду, предназначался для двоих. Меню завтрака лежало на отдельной тарелке и состояло из пяти перемен блюд. Встреча была подготовлена исключительно достойно.

Граф Толстой ел нежнейший паштет и внимательно слушал. Человек, который сидел напротив него, был интересен ему как враг. Он признавал за ним ум, ловкость и пронырливость, но от этого милее он не становился. Министр финансов Витте казался ему воплощением всего того, что министр внутренних дел ненавидел: реформы ради реформ. Но сейчас, слушая его правильную мягкую речь, граф Толстой поймал себя на том, что не испытывает к Витте никаких враждебных чувств. Напротив, в словах Сергея Юльевича мелькнул некоторый смысл. Он так просто и доступно обрисовал, что именно собирается сделать с рублем, привел такие надежные аргументы в пользу введения золотого обращения, что граф Толстой только удивился: как же сам не понял таких простых вещей? И чего боялся? Опасность, с которой он хотел бороться, оказалась мнимая. Теперь он это видел так же ясно, как своего собеседника. Никакого вреда для России введение золотого рубля не принесет, а польза, напротив, будет огромной. Рубль станет твердой валютой наравне с британским фунтом, франком и немецкой маркой. Что приведет к росту промышленности, благосостояния народа и процветанию империи.

Но сдаться вот так просто, за завтраком, граф Толстой не мог. Не хватало самого главного. И Витте, умелый интриган, надавил на нужную педаль. Графу Толстому со всей сердечностью было заявлено: именно он – министр внутренних дел – есть та незыблемая основа, на которой реформа может иметь успех. Без поддержки графа Толстого Витте отныне и палец о палец не ударит. Он видит, какие невероятные таланты и мудрость скрываются в министре, какие созидательные силы в нем таятся и какая державная мощь сосредоточена в его руках. Он милостиво просит поддержать его начинания на грядущем 16 марта Государственном совете и дать свое личное одобрение ради того, чтобы Российская империя стала во главе Европы, а имя графа Толстого было выбито золотыми буквами на страницах истории.

Такой напор не оставил от мрачной стены недоверия камня на камне. Граф Толстой увидел, какой замечательный человек этот Витте: умный, тонкий, прозорливый. Но больше всего министра соблазнила прагматичная выгода. Он наглядно убедился, что такому напору противостоять невозможно, недаром молодой государь так околдован этим Витте. И если нет возможности остановить нарастающую лавину, надо стать ее частью, а лучше встать во главе. Этот вывод стал последней каплей. После отличного завтрака граф Толстой и Витте расстались совершенными друзьями. Хотя бы внешне.

Вернувшись к себе в министерство, Дмитрий Андреевич увидел, что ситуация решительно изменилась. И портить возникший союз мелкими интригами нецелесообразно. Он потребовал срочно разыскать начальника охранного отделения.

Полковник Секеринский прибыл, чтобы доложить о скором завершении операции. Но слушать его не стали. Граф Толстой обрушил на него молнии.

– Вы что себе позволяете, полковник? – говорил он тихим голосом. – Устраивать расстрелы ни в чем не повинных людей? Вы что думаете, вам все позволено? Я быстро приведу вас в чувство. Что это вы там за кашу заварили? Как смели подвергать обыску достойного человека, блестящего чиновника министерства финансов и помощника уважаемого Сергея Юльевича Витте? Погонов лишиться хотите? Так я не посмотрю на ваши предыдущие заслуги. Вылетите из столицы в глухую провинцию, будете там свиней гонять. Немедленно все прекратить! То, что наделали, немедленно закончить. Господину Риберу принести личные извинения. И чтобы духу от ваших блестящих успехов не осталось. У вас есть вопросы?

Секеринский стоял перед министром навытяжку, бледный и совершенно несчастный. К такому обороту он готов не был. Новая перспектива открывалась ясно: никаких приказов у него нет, все было сказано устно и полунамеками. Значит, во всем виноват только он. Запустил рискованную операцию по собственной воле. И поставил под удар достойных, и самое главное – ни в чем не повинных людей. Да за такое в Сибирь могут отправить руководить глухим жандармским округом. Тут уж надо постараться, чтобы свою шкуру спасти. Слишком хотел выслужиться, слишком хотел стать нужным и полезным лично министру, и вот результат. Стоило приблизиться к «горнилу власти», как обжег крылышки. Как бы теперь не сгореть совсем.

Полковник отрапортовал, что приказ будет выполнен немедленно и в точности.

– Очень на это надеюсь, – сказал граф Толстой. – Поторопитесь, полковник. И чтобы никаких глупостей больше.

Про себя же Дмитрий Андреевич решил: если из-за этого субъекта возникнут неприятности с Витте, принесет Секеринского в жертву новой и такой выгодной дружбе. Без сожалений. На алтарь, так сказать, золотого рубля.