Текст книги "Владелец и собственность (ЛП)"
Автор книги: Аннеке Джейкоб
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Гроздь винограда
Терин, полный тайн и довольный собой, пригласил Гарида в гости. Гарид бывал в доме друга всего пару раз и, по правде говоря, знал это место гораздо лучше по видеосвязи, чем вживую. В доме было светлее, чем он запомнил – казалось, света стало больше. Его друг больше не жил один. Терин встретил его у двери и провёл через дом на задний двор.
Двор был затенён, в лёгком зеленоватом воздухе плясали блики и шелестели листья. Над головой перекрещивались балки, увитые виноградными лозами и сочной листвой. Гроздья фруктов свисали вниз, наполняя воздух сладким ароматом. Одна гроздь висела прямо над Визай, которая парила чуть выше уровня глаз – её спина была параллельна балкам.
Её талия, грудь и бёдра были опоясаны и перекрещены ремнями, несколько цепей сходились к одному центральному кольцу. Оно было подвешено на одинарном блоке, закреплённом на широкой балке. Взгляд Гарида проследил за верёвкой, перекинутой через блок, до кольца в стене у двери, и снова вернулся к фигуре наверху. Пока он наблюдал, порыв ветра качнул виноградные лозы, и гроздья дрогнули. Где-то раздался тихий звон.
Большие глаза Визай смотрели на него поверх кляпа. Сам кляп помогал удерживать голову прямо. Гарид видел, что сзади голову поддерживала цепь. Руки Визай были заведены за спину, связанные запястья цепью крепились к кольцу. Ноги, широко разведённые, были согнуты в коленях, каждая лодыжка висела на отдельной цепи. Большая часть веса приходилась на широкие ремни, поддерживающие бёдра и грудь.
Гарид обошёл вокруг, оценивая композицию. Он часто подвешивал свою Джиди, но за запястья, лодыжки, или за то и другое сразу. Здесь было иначе. Ему нравилось, как кожа Визай обтягивала ремни, на которые приходился вес, и как под тяжестью головы толстый кляп глубоко входил в рот. Груди соблазнительно покачивались, округлые, с мерцающими зелёными тенями.
По двору прошёл ветер, зашуршали листья. Тело, привязанное к виноградной лозе, качнулось вместе с гроздью, и Гарид снова услышал звон. Визай, до этого висевшая неподвижно, пошевелилась, слегка дёрнулась, и качнулась вперёд-назад над их головами.
Гарид проследил за звуком и увидел маленькие колокольчики на тонких, почти невидимых шёлковых нитях. Сосредоточившись на подвешенной плоти, он проглядел тонкие шнуры и крошечные колокольчики в подвижных пятнах тени и солнца под лианами. С каждого кольца в соске свисало по нити. Ещё несколько – из промежности. Заинтригованный, он подошёл ближе. С наружных половых губ свисали две тончайшие нити. Каждая разветвлялась на три части ближе к кольцу. Он не понимал, откуда взялись остальные, и осторожно раздвинул половые губы. Одна нить свисала с кольца, продетого в клитор. Ещё две крепились к кольцам на малых половых губах. Мягкая плоть была набухшей и блестящей.
Он посмотрел на Терина, который молча стоял рядом, позволяя рассмотреть всё. Мужчина рассмеялся.
– Неплохо, да?
Гарид выдохнул.
– Очень красиво, – тихо сказал он.
– Не хочешь выпить?
– Здесь? Конечно.
Терин зашёл в дом, а Гарид придвинул стул к тому, что уже стоял у дальней стены – оттуда открывался лучший вид. Очевидно, Терин уже всё продумал. Они откинулись на спинки и наслаждались зрелищем и предвкушением.
– Давно она там?
– Минут тридцать, наверное. Но может висеть часами.
– Нужно следить за распределением веса, иначе нарушится кровообращение.
– Я знаю. Тут всё научно, обещаю. Проверь её руки и ноги, если волнуешься.
В дверь позвонили, Терин ушёл. Гарид задержал взгляд на маленькой фигурке, затем проверил её конечности – они были тёплыми. Терин вернулся.
– Дрова привезли. Я всё ещё вырезаю.
Они снова откинулись на спинки и смотрели, как связанная женщина покачивается в мерцающем зелёном свете. Терин рассказывал, как Визай становится любимицей деревни. Она косилась на них, изредка слегка извиваясь, но всегда возвращалась в положение, навязанное путами и силой тяжести. Гарид почти загипнотизированно следил за покачиванием и тихим звоном струн, едва слышным за шелестом листвы. Грудь, беспомощно манящая, слегка покачивалась между тяжёлыми перекрещенными ремнями. Бёдра упирались в ремни, каждый диагональный ремень проходил под тазовой костью, спускался между ног и удерживал её на весу.
Мужчины замолчали, не в силах отвести взгляд. Наконец Терин встал.
– Смотри.
Он провёл тыльной стороной ладони по всем шнурам. Маленькие колокольчики взлетели, упали и закачались, а Визай застонала. Терин взял нити от сосков в каждую руку и слегка потянул. Женщина качнулась вперёд, назад, вперёд, назад, пока он натягивал и отпускал шнуры. Коричневые соски заметно вытянулись и набухли.
– А теперь посмотри на это.
Он взялся за нити от половых губ и пошёл по кругу, заставляя подвешенное тело двигаться за ним. Он потянул так сильно, что Визай вскрикнула; наружные половые губы оказались крепче. Он остановился рядом с Гаридом и отпустил. Мужчины смотрели, как женщина медленно вращается над ними.
– Конечно, нужно быть осторожным. Крайнюю плоть и внутренние губы легко порвать, – он ухмыльнулся. – Видел бы ты её лицо, когда она поняла, что я привязываю к ним верёвки.
– Можно? – Гарид указал на шёлковые нити, переливающиеся на свету, как паутина.
– Пожалуйста.
Гарид задумчиво провёл пальцем по одной нити вверх-вниз. Затем начал перебирать их одну за другой, словно настраивая арфу. Пробовал оставлять концы свободными, потом слегка натягивал. Всё это время он наблюдал за реакцией Визай. Сильнее всего она реагировала, конечно, на нить, стягивающую капюшон клитора. Он попробовал поднимать и опускать колокольчики. Они были совсем лёгкими, но их падение заставляло Визай задерживать дыхание.
Двое мужчин взяли нити от половых губ – внутренние и наружные, по две с каждой стороны – и отошли друг от друга, мягко, но уверенно потянув. Половые губы Визай широко раздвинулись, обнажив влажные тёмно-серые мембраны. Она застонала. Терин взял две нити в одну руку и потянулся к кольцу на клиторе. Он бросил нить Гариду, тот поймал и вернул обратно. Они оба продолжали давить на кольца половых губ, перебирая шнуры туда-сюда, то натягивая, то отпуская, то быстро, то медленно. Визай хныкала и вздыхала, конечности дрожали в креплениях.
– Остановись ненадолго, – сказал Гарид. – Пусть подождёт.
– Я могу заставить её помучиться, – сказал Терин, и они оба рассмеялись над неудачной шуткой, снимая напряжение.
Затем Терин глубоко вдохнул и взялся за все пять нитей от промежности женщины. Гарид, снова посерьёзнев, взял нити от сосков, и они раскачивали её вперёд-назад: Терин слегка подёргивал разные нити, Гарид тянул сильнее. У обоих члены стояли колом, неудержимо влечась к ней. Визай закрыла глаза, стонала и дрожала. Теперь мужчины в основном оттягивали её назад, когда она выгибалась, отчего движения становились резче и порывистее. Гарид заметил, что Терин почти не трогает нить от капюшона клитора – лишь изредка, слегка.
Визай перестала тихо постанывать и теперь громко всхлипывала, извиваясь всем телом, напряжённым, как тетива. Гариду показалось, что она близка к оргазму, но не может достичь. Он посмотрел на сосредоточенное лицо Терина. Тот выглядел так, словно играл на музыкальном инструменте и приближался к кульминации.
Наконец Терин сказал: «Ну вот, девочка моя», – и потянул верёвки в последний раз. Нить от капюшона клитора была в одной руке, и он дёрнул под новым углом – на себя, а не вниз, затем из стороны в сторону. Гарид больно рванул нити от сосков. Визай вскрикнула и забилась в конвульсиях. Они крепко держали нити, не обращая внимания на её извивающееся тело, и слушали её крики, рыдания и стоны, пока она не затихла с беззвучным вздохом. Терин отпустил нити, они упали. Женщина обмякла, тяжело дыша.
Терин сорвал несколько крупных виноградин с грозди над головой. Гарид заворожённо смотрел, как он одну за другой вкладывает их в истекающее соками лоно женщины. Обмякшие конечности Визай дрогнули, она подняла голову.
Гарид отодвинулся, наблюдая, как Терин нежно высасывает одну виноградину за другой из сочного отверстия. Он разгрызал их зубами, причмокивая, наслаждаясь её плотью, слизывал соки, щедро работая языком. Ему пришлось крепко сжать её бёдра, чтобы она не ёрзала. Он принялся двигать все кольца вперёд-назад, слегка покусывая их. Руками он тянул нити от наружных губ, одновременно всасывая в рот внутреннюю плоть вместе с кольцами, и Визай взревела, испытав ещё один мощнейший оргазм, содрогаясь так, что задрожали балки.
Терин, тяжело дыша, болезненно ухмыльнулся Гариду.
– Надо поскорее войти в неё, иначе я кончу прямо здесь, – сказал он и отвязал верёвку от кольца на стене.
Гарид испугался, что он её уронит, но она опустилась лишь до уровня его промежности. Рука Терина гладила изгиб её красивой попы.
– Что ты хочешь? – спросил он Гарида.
– У тебя есть кольцевой кляп?
Терин мгновенно сбегал в дом и вернулся, держа Визай за волосы. Гарид заменил кляп во рту на кольцо. Женщина заскулила в знак протеста, и, прежде чем вставили кляп, потянулась ртом к его промежности.
– Обычно я использую это только для наказания, – сказал Терин. – Она хочет позаботиться о тебе без него. Но тебе решать.
– О, если она хочет по-своему, она точно его получит.
Гарид сверкнул глазами в сторону друга, крепко зафиксировав кляп у неё во рту. Терин, выполнив обязанности хозяина, забыл о том, что происходит с другой частью тела. Он достал напряжённый член, осторожно раздвинул шнуры от промежности, широко раскрыл её и вошёл.
Гарид какое-то время наблюдал, затем посмотрел на лицо Визай. Кольцо растягивало её губы, ремешки оттягивали уголки рта назад. Она с трудом подняла голову, посмотрела на него затуманенным, полузакрытым взглядом и снова опустила. Он достал свой напряжённый член, вытер предэякулят о её лицо, схватил за уши и вставил член в кольцо, а потом в горло. Она научилась контролировать рвотный рефлекс долгой практикой, и Гарид чувствовал, как она старается языком и мышцами горла доставить ему удовольствие. Но в этой игре она была лишь сосудом. Они с Терин вошли в ритм, двигая её вперёд-назад, словно раскачивающийся маятник с отверстиями на обоих концах. Они продолжали, даже немного отодвинулись, чтобы ей приходилось тянуться дальше – туда-обратно, на всю длину членов, насаженных с обоих концов, как кусок мяса на вертел.
Когда они уже не могли сдерживаться, то по очереди с силой вошли в неё до упора и кончили глубоко внутри.
Они пообедали за маленьким столиком во дворе. Стол поставили достаточно близко к голове Визай, чтобы Терин мог кормить её кусочками, вынув кольцевой кляп. Колокольчики на концах тонких нитей свисали почти до земли, и Терин развлекался, вытягивая ногу и задевая их. Голова Визай безвольно свисала, она послушно и беззвучно принимала угощения. Гарид снова проверил её руки и ноги. Затем он подтянул её соски к столу и завязал нити достаточно туго, чтобы они больше не свисали свободно. Он сел заканчивать еду. Соски Визай натянулись к нему, из-за натяжения в кольцах виднелись крошечные дырочки. Она захныкала, с опаской покосилась на свою грудь и повисла ещё неподвижнее, чем раньше.
– Она сможет стоять неподвижно, пока ты её хлещешь? – спросил Гарид.
Терин осмотрел упругие коричневые бутоны и ухмыльнулся.
– Придётся, не так ли?
Они снова заткнули ей рот кляпом и пристегнули голову к центральному кольцу, подняв так, чтобы она больше не могла смотреть на грудь. Теперь она уже по-настоящему всхлипывала.
– Разве ты не говорил, что соседи расстроятся, если узнают про порку? – спросил Гарид.
Терин указал на небольшую коробку в углу.
– Лейв раздобыл для меня подержанное поглощающее поле.
Гарид оценивающе посмотрел.
– Какого размера?
– С комнату, не больше. Но портативное.
– Это может пригодиться.
– Приходится таскать из комнаты в комнату, что в пылу иногда проблема. Но пока что… – он повернулся к Визай, с преувеличенно злобной ухмылкой потирая руки и шипя: – …никто не услышит твоих криков.
Гарид фыркнул. Терин сходил в дом и вернулся с гибким хлыстом средней длины.
– Этот обошёлся в копеечку, но свистит и шлёпает замечательно, – в ответ на взгляд Гарида он ухмыльнулся. – Да, мне нравится, что можно для разнообразия пошуметь.
– Что ж, давай послушаем.
Терин встал позади округлых ягодиц Визай и провёл плетью по их изгибам и уже имеющимся отметинам. Визай, казалось, затаила дыхание. После первого удара она тихо вскрикнула. Гарид, забыв о звуке плети, смотрел, как напрягается её лицо, когда она пытается сохранять неподвижность. Сила удара слегка толкнула её вперёд, затем она качнулась назад, возвращаясь, и соски натянулись до предела. Она качнулась ещё раз, на этот раз меньше, соски вытянулись и сжались, прежде чем тело замерло в точке предельного натяжения. Следующий удар был сильнее, и ещё сильнее следующий. Терин сделал паузу, отошёл, оценил результат и снова замахнулся, как художник, наносящий мазки мучительной краской.
Визай вздрагивала и вскрикивала при каждом ударе, нити натягивались на пленённой плоти. Она заставляла своё тело не реагировать. Гарид видел, как по её бокам стекают капли пота. Бёдра были напряжены, мышцы, как у пони, выпирали.
После ещё нескольких ударов Терин передал хлыст другу. Гарид заметил, что хлыст действительно издаёт приятный свист. Он взял пять нитей от вульвы Визай и крепко держал их, пока хлестал. Она уже громко рыдала, задыхаясь от напряжения, пытаясь не двигаться. Наконец, после четвёртой полосы на складке между бёдрами, она потеряла контроль и забилась в конвульсиях. Она беспомощно дёрнулась, инстинктивно пытаясь защититься. И тут же взвыла от резкой боли в сосках и нежной плоти промежности. Гарид крепко держал нити и ждал, пока она перестанет раскачиваться и вернётся в исходное положение. Тогда он ударил снова.
Визай, похоже, усвоила урок и почти не шевелилась под следующими шестью ударами. Слёзы текли по щекам, она тихо постанывала.
Наконец Терин остановил Гарида и сходил в дом за новым предметом. Вернулся он с коротким резиновым хлыстом и сменил Гарида, стоявшего между ног рабыни. Он провёл рукой по рубцам на округлой попке, затем засунул хлыст под мышку и обеими руками раздвинул её дрожащие ягодицы так широко, как только мог. Даже когда он отпустил, анус остался полностью обнажённым. Одной рукой он оттянул ягодицу, прицелился и ударил между ними. Она вскрикнула, содрогнулась и снова вскрикнула. После ещё двух ударов Терин не смог больше сдерживаться. Он смазал её дырочку и безжалостно трахнул. Затем он сосал её набухшие соски, пока Гарид трахал её в зад.
После этого они спустили Визай на землю и дали ей вздремнуть, свернувшись калачиком в корзине в углу двора. Двое мужчин расположились в шезлонгах и тоже немного подремали на жаре. Затем, как и хотел Гарид, они отправились в деревню. Визай на поводке, аккуратно прикрытая маской, была всеобщей любимицей. Гарид наблюдал за происходящим, прикрыв глаза, чтобы скрыть пляшущую в них искру.
Потом вернулись домой. Терин тут же снял с неё маску.
– Мне нравится видеть, где я был, – сказал он.
Он сел и внимательно осмотрел Визай, сантиметр за сантиметром, шрам за шрамом. Визай плавно двигалась в такт его движениям. Терин, казалось, был загипнотизирован видом обнажённой плоти, а Визай словно мурлыкала. Гарид какое-то время наслаждался этим зрелищем, но, к сожалению, время поджимало. В конце концов ему пришлось прерваться.
– Где тот столярный проект, о котором ты намекал? – спросил он. – Мне скоро уходить, покажи.
Терин вышел из оцепенения.
– Я думал, ты никогда не спросишь.
Он провёл друга в гостиную к деревянной перегородке, отделяющей комнату от прихожей. Со стороны гостиной она была глубже, чем можно было ожидать, но в остальном ничем не примечательна. Затем Терин отодвинул панель. Первое, что бросилось Гариду в глаза – большая изогнутая деревянная поверхность с таким количеством выпуклостей и углублений, что взгляд терялся. Оттенки дерева были мягкими и насыщенными, преобладали охристые, янтарные и каштановые тона. Древесина хавса, любимая ремесленниками за богатую извилистую текстуру, требовала тщательной полировки.
Свет из зала проникал через несколько отверстий, но Гарид не мог разглядеть рисунок. Затем взгляд упал на самую большую впадину, и он подошёл ближе. Из темноты выступала передняя часть женского лица, выполненная в технике обратного рельефа. Некоторые части были выпуклыми, а не вогнутыми: там, где должен быть рот, была выпуклость, а в промежности – нечто вроде толстого фаллоимитатора. Эффект был причудливым и завораживающим: казалось, существо провалилось в дерево, мягкое, как песок, и нелепый фаллос торчал вверх, занимая пустоту.
Гарид провёл рукой по изгибам груди и живота. Дерево было прохладным и чувственным, отшлифованным до шелковистого блеска, приятным на ощупь. Странно было видеть Визай в таком ракурсе.
Терин принёс мягкий кожаный чехол телесного цвета, подозвал рабыню и крепко связал ей руки за спиной. По его жесту она послушно подошла к фаллоимитатору и прижалась лобковой костью, осторожно просунув её между ним и стеной. Когда лицо приблизилось, она закрыла глаза и приоткрыла губы, словно кукла с длинными ресницами. Рот сомкнулся вокруг полого выступа, служившего кляпом. Терин, крепко держа её за затылок, вставил лицо в деревянную маску, не доходя нескольких миллиметров до края. Он зафиксировал голову П-образным деревянным выступом на шее, который защёлкивался в отверстиях панели. Затем вставил в маску остальное тело. Углубление идеально подошло.
Терин обошёл панель с другой стороны и жестом пригласил Гарида. Сначала Гарид видел только древесные волокна. Но, присмотревшись, заметил сначала одно небольшое отклонение, затем другое – розовато-коричневые пятна на фоне светлого дерева. Терин наблюдал.
– Видишь?
– М-м-м. Хорошо замаскированы.
– Сейчас станут заметнее.
Терин осторожно потянул за соски, вытягивая их дальше через отверстия. Маленькие деревянные защёлки, спрятанные под отверстиями, плотно обхватили кольца. Единственным свидетельством, что здесь заключена женщина, было дыхательное отверстие, спрятанное в древесном сучке и заметное, только если знать.
С другой стороны Терин убрал два деревянных бруска из-под ног. Теперь ноги, полусогнутые в коленях, стояли на цыпочках, и весь вес приходился на промежность с фаллоимитатором. Гарид взглянул вниз, проверяя фиксаторы для лодыжек. Терин наклонился и застегнул деревянные ремешки.
– Прекрасная работа, – сказал Гарид. – И отделка почти как у неё на коже.
Казалось, женщина слилась с деревом, наполовину утонув в нём. Она стала частью скульптуры – более светлый кусок дерева в форме женщины внутри более тёмных контуров, с прожилками на коже, напоминающими текстуру древесины. Гарид переходил от одной стороны к другой, оценивая эффект с разных ракурсов.
– Как тебе удалась такая точность?
– Голографическая резьба. Довольно просто, если есть оборудование. Но отделка вручную.
– Я вижу. Никогда бы не подумал, что ты такой художник. Очень красивая перегородка. Я бы попросил сделать такую для меня… – Гарид с вожделением посмотрел на стену.
– Я бы с радостью, но фаллоимитатор не подойдёт. Нужно придумать что-то другое, что будет её дразнить. Может, опору под место соединения бедра и промежности, с пустотой между? Или что-то совсем небольшое?
Лицо Гарида медленно расплылось в улыбке.
– Я показывал это Лейву, он хочет для Мерти штуку, которая причиняет боль, когда она пытается кончить.
Ягодицы Визай слегка дёрнулись вперёд. Терин шлёпнул по ним.
– Я разрешал тебе, непослушная девчонка?
Неподвижная голова чуть качнулась, ягодицы расслабились.
Гарид с сожалением вздохнул.
– Мне пора. Просто скажи, что будешь делать дальше, чтобы я мог представить по дороге домой.
– Я? Буду немного работать. Скучная у тебя будет поездка домой.
– Нет, если я буду представлять, как Визай застревает здесь, пока ты работаешь.
– Ты бы хотел представить, как она трахает скульптуру, или как дрожит на грани и её наказывают за малейшее движение? Подозреваю, второе.
– Сомневаюсь, что ты сможешь за ней уследить, работая и возвращая мне долг, дохлый ты ублюдок. Пусть развлекается.
Так что Гарид отправился домой, представляя, как округлая попка Визай изящно прижимается к скульптуре.
Радость
Теперь я так много времени проводила в упряжке, что моё самовосприятие всё больше смещалось в сторону животного. Я начинала думать как зверь, тянущий повозку – в неязыковых образах, связанных с весом, равновесием и напряжением, с прямыми и изогнутыми дорогами. Мне снилось то же самое: полоса трассы, бегущая навстречу, в обрамлении шор, громкое дыхание, боль и Хозяин – огромный и невидимый – позади.
Хозяин довольно часто выставлял меня на гонки. Я выиграла несколько небольших заездов, но чаще проигрывала, хотя с каждым разом становилась всё быстрее. Было несколько женщин, которых я никогда не могла обогнать, и, увидев их на трассе, я уже знала: потом меня накажут. Но я не могла перестать пытаться. Не пытаться было невозможно.
Через несколько дней после первого публичного забега жизнь в поясе верности стала немного жёстче: меня заковали в новый пояс из очень прочного прозрачного пластика. При определённом освещении он был почти незаметен. Он служил той же цели и был так же неумолим, но теперь я могла видеть, чего мне не хватает. Бритьё лобка усилило эффект: я стала гладкой и обнажённой под поясом, и было легко разглядеть влажную плоть, зажатую внутри.
Все те часы, что я проводила в клетке, я не могла оторвать взгляд от своей промежности, проводя руками по гладкой поверхности, от своей жаждущей плоти, которая была всего в нескольких миллиметрах – и в световых годах – от меня.
Я должна была просто смириться. Мне не разрешалось кончать, я это знала. У меня не было права на оргазм. Об этом свидетельствовал пояс. Хозяин запретил мне. Так почему же я смотрела на эти мягкие, пухлые губы, на клитор, едва различимый между ними? Почему я сжималась вокруг своего недоступного центра и рыдала от отчаяния? Я видела кольца, которые крепили мою плоть к поясу.
Хозяин сделал так, потому что знал: я не упущу возможности совершить зло. Мне нельзя было доверять. Сам пояс был знаком того, что мне нельзя доверять. Хорошей девочке не нужен пояс. Ей бы либо разрешили кончить, либо она бы просто подчинилась, когда ей велели не трогать себя.
У меня не было оргазма с тех пор, как я случайно испытала его в повозке. Сколько же времени прошло? Несколько месяцев? Очень, очень много. Я почти привыкла к этому, почти забыла, как выгляжу, пока новый пояс не заставил меня снова посмотреть на себя.
Даже фаллоимитаторы были прозрачными и полыми. Иногда Хозяин вставлял палец в тот, что был во влагалище, смотрел мне в глаза и улыбался. Я чувствовала тепло его руки, когда он двигал пальцем в твёрдом пластике, лаская бесчувственный ремень и показывая мне, что бы я почувствовала, будь я хорошей девочкой, которая это заслужила.
Хозяину, похоже, нравилось смотреть, как моя плоть сжимается вокруг фаллоимитаторов, пока он хлестал меня по внутренней стороне бёдер или стегал по заднице. Подвесное устройство теперь подняли выше, чтобы ему было лучше видно. А когда он доводил меня до грани и позволял извиваться, он иногда оставлял меня висеть вниз головой с полыми фаллоимитаторами, наполненными льдом.
Но я более или менее привыкла. Я так долго носила пояс, что он быстро стал частью меня, как и прежний. Я привыкла к его давлению, к тому, как он одновременно стимулировал и подавлял ощущения. Я знала, как в нём удобно сидеть и лежать, как не делать резких движений, которые могут растянуть кольца на половых губах и причинить боль. По какой-то причине я всегда очень остро ощущала, где находятся замки. В старом поясе я постоянно чувствовала свою промежность, но, можно сказать, изнутри, потому что сама никогда не трогала её снаружи. Новый пояс открывал соблазнительный вид, дарил Хозяину ещё больше удовольствия, а мне – ещё больше разочарований, и ещё больше унижения, когда мы появлялись на людях. Моя жаждущая промежность становилась ещё чувствительнее, когда её обнажали, мыли, мучили, дразнили, распаляли и бросали на произвол судьбы, когда до пожара оставалось всего ничего. Этот мучительный момент запечатлевался в моей памяти каждый день, словно в стеклянной витрине. Я была больше чем живым экспонатом.
Пояс редко снимали больше чем на полчаса – чтобы я могла помыться, помучиться или подставить задницу. Несмотря на то, что я была постоянно возбуждена, что моё беспомощное тело отчаянно жаждало оргазма, я не ожидала и даже не надеялась на него. Я жаждала ощутить прикосновение Хозяина и доставить ему удовольствие. К тому времени я поняла: тело, в котором я нахожусь, мне не принадлежит. Я поняла это внутренним чутьём, на подсознательном уровне, и всеми возможными способами. Моё тело, хоть и часто скованное и ноющее от побоев и тесного заточения, было гибким и выносливым благодаря постоянным нагрузкам. Но несмотря на то, что я ощущала себя живой благодаря бешеному ритму и обратной связи с окружающей средой, я утратила чувство принадлежности к плоти, в которой жила. Она принадлежала кому-то другому, как и то, что делало моё тело, и то, что оно ощущало. Всё, кроме самых незначительных движений и ощущений, контролировалось извне. Я стала орудием чужой воли.
Однажды я лежала в своей клетке и размышляла об этом. Когда я сбежала в подвал, а потом в сад, я была неуклюжей и неловкой, совсем отвыкшей что-то делать для себя. С тех пор меня держали в гораздо более строгих рамках, и трудно было представить, как мне вообще удалось воспользоваться той возможностью. Как я могла управлять собой без поводка, без уздечки, без огромной руки, указывающей путь? Как я брала предметы в рукавицах? Нет, рукавицы я сняла. И всё же – как мои глаза и руки координировались настолько, что я могла брать бутылки с вином? И самое главное – как мне удавалось принимать решения самостоятельно? Я больше ничего не понимала.
Я смотрела на гладкие, бесформенные отростки на концах рук. Я ходила на них или с их помощью передвигалась по клетке. Я часто тёрла ими соски. Иногда я могла немного поторговаться, просунув один сквозь прутья, когда кто-то проходил мимо. Я могла использовать их, чтобы убрать волосы с лица, не дать кусочкам еды укатиться или почесать зудящее место. Но на этом всё. Рукавицы приводили к серьёзной сенсорной депривации. Я вообще не могла соприкоснуться пальцами, даже внутри рукавиц, и хотя чувствовала давление через подкладку, больше ничего не ощущала. Рукавицы не снимали, даже когда руки связывали за спиной. Только во время купания я могла почувствовать нервы в пальцах, и вы удивились бы, насколько это было приятно. Мне это нравилось. Я также начала касаться ногами прутьев клетки или стен своего загона. Мне это тоже нравилось.
Пав пёк пирог, и его насыщенный аромат проникал сквозь прутья, окутывая меня. Я с наслаждением вдыхала, слюнки текли, несмотря на кляп. Это было всё, что я могла себе позволить, так что я наслаждалась запахом.
В клетке у меня было много времени на размышления. Я думала о разном. Я вспоминала, какой была на Ранизе – плохой девчонкой, которая тайком убегала из дома по ночам. Однажды я открутила от основания целый ветрогенератор и смотрела, как его переворачивает ветром. Трудно представить, что мои руки творили такое. Одевалась, ходила в школу – пока не исключили. Я вспомнила, как лежала в постели и мастурбировала, представляя себя рабыней. При этой мысли моя кожаная лапа скользнула по твёрдой пластиковой промежности. Было ли это тем, что я себе представляла?
Я всё ещё помнила образы, которые так сильно переполняли мою комнату, те мои наивные фантазии. Но гораздо ярче были каждое мгновение и каждое впечатление от того первого дня с Хозяином. Тот первый оргазм. Ощущение, что всё это того стоило – весь этот стыд, боль и борьба, – чтобы чувствовать себя так.
Теперь всё было по-другому. Хозяин постоянно возбуждал меня, но никогда не позволял кончить. Он играл со мной и позволял сосать, но никогда не позволял спать у него на руках. Со мной обращались как с бессловесным животным, и я стала такой, на которой работали каждый день, пока не падала в изнеможении. И большую часть времени меня просто запирали и игнорировали.
У меня был один особый, очень узкий круг мыслей, в котором я часто вращалась, как в пространстве, доступном мне внутри клетки. Хозяин относится ко мне так, следовательно, я это заслужила. Я заслужила это, поэтому он так со мной и обращается. Я знаю, логика звучит поразительно глупо, но я знала, что это правда. Он был прав, и я была счастлива. Боль, одиночество, беспомощность, мучения – и счастье.
Редкая улыбка Хозяина, которая когда-то озадачивала меня, теперь стала мне очень понятна. Так он улыбался, когда я была в самом жалком и униженном состоянии. Это была улыбка глубокого удовлетворения от хорошо и качественно выполненной работы. Ещё одна веха, ещё один элемент в конструкции, ещё один урок, который он преподал мне и который я усвоила каждой клеточкой своего тела. И пока я корчилась, я чувствовала то же самое – что я в форме, и я была рада.
Хозяин многому меня научил, гораздо большему, чем я могла вообразить в детстве. Он научил меня тому, что я совершенно неправильно понимала, чего хочу. На самом деле мне не хотелось воплощать свои фантазии о ранийцах. За каждой из них стоял разум и воображение – мои. В каждой из них была звезда, которую связывали, насиловали и доводили до экстаза – и это была я. Я была центром этих фантазий, я их контролировала. Я контролировала результат. Я делала их безопасными, сексуальными и доводящими до оргазма, даже если они были пугающими. Я мечтала о том, чтобы потерять контроль, отказаться от независимости, но всегда ради мужчины, который хотел бы того же, чего и я, и давал бы мне это. Это было вовсе не потерей контроля, а выбором сюжета, в котором я сама придумывала персонажей. Играла в беспомощную.
Но Хозяин не давал мне того, чего хотела я. Он брал то, что хотел сам. И я была бесконечно благодарна и счастлива, что так и было. Мне нужно было знать только одно: чего он хочет от меня. Всё, что мне оставалось делать – это изо всех сил стараться ему угодить.
Сколько раз я была похожа на то глупое животное у ветеринара, которое дошло до конца своей цепи и выглядело удивлённым? Я не выбирала. Я была животным – даже хуже – рабом животного, у которого меньше свободы воли, чем у животного, и меньше прав, чем у животного. Даже домашние питомцы иногда срываются с поводка. У меня не было никаких прав на внимание, никаких прав на оргазм, никаких прав вообще ни на что. Хозяин купил все привилегии, которыми я когда-либо обладала.
