Текст книги "Пути непроглядные"

Автор книги: Анна Мистунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Почему? – отец-настоятель был искренне удивлен.

– Одо, я знаю, что ты не веришь. Но вдруг, просто подумай, вдруг это все правда? Вдруг правда, что только они могут закрыть эти Врата, а мы им помешаем?! Представь, если по нашей вине здесь останутся призраки, и будут убивать людей, и будут приходить новые, и…

– Тише-тише, я тебя понял. Ты что же, предлагаешь отпустить их с миром?

– Одо… – Рольван выдохнул и постарался говорить рассудительно: – Если то, что мне сказали, правда… во всяком случае, Гвейр действительно в это верит, тут я ручаюсь. Если это правда, и эти твари приходят из другого мира, и есть Врата, которые туда ведут – ты можешь их закрыть? Можешь, настоятель?

Одо задумался.

– Нет, – признал он. – И не знаю никого, кто бы это мог. Постом и молитвой, наверное…

– Ты уверен, что получится?

– Нет, не уверен.

– Тогда, ради Лиандарса… ради всех людей, мы должны позволить им попытаться. Ты понимаешь, Одо?

– И что? По-твоему, надо их просто отпустить? Ты хоть помнишь, о ком мы вообще говорим?!

– Да уж поверь, помню! Отец Кронан был моим приемным отцом, не твоим! И я не предлагаю их отпустить, я еду с ними. Когда все закончится… Я рассказывал тебе о нашем уговоре.

– Ты арестуешь его и доставишь в Эбрак, как приказал тидир? В одиночку?

– Нет! Я и не собирался этого делать. Я с самого начала собирался вызвать его на поединок и убить!

– И все еще собираешься?

– Конечно! – ложь теперь не казалась Рольвану таким уж большим грехом, да и была ли это ложь? Неважно, решил он. Об этом он успеет подумать после. – Я дождусь, когда Врата будут закрыты и убью его.

– А дрейвку?

– Ее тоже. Прошу, поверь мне, Одо.

– Я должен поверить, что ты один управишься с ними двоими? Судя по твоим собственным рассказам, они бойцы всяко не хуже тебя!

– Я сделаю это. Должен сделать и сделаю, тебе придется довериться мне в этом, или, – Рольван вздохнул, подумав, что слишком долгими уговорами лишь вызовет к себе подозрения, – или делай, как ты решил и знай, что призраки и живые мертвецы останутся здесь навсегда. Хотя ты ведь не видел еще живых мертвецов, так что можешь мне не верить, можешь думать, что это не так уж и страшно, когда их не берут ни меч, ни стрелы, когда они встают и снова…

– Хватит, Рольван, достаточно! – оборвал его священник. – Я не дурак. Я тебя понял. Пусть закрывают свои Врата, раз уж ты так уверен. А я позабочусь распространить их приметы, и если ты погибнешь, далеко они все равно не уйдут. Только знаешь что, постарайся, пожалуйста, выжить в этом предприятии, друг мой. Было бы жаль встретить тебя после стольких лет лишь затем, чтобы потерять.

– Мне тоже было бы жаль, если бы ты меня потерял, – Рольван с облегчением откинулся на спинку кресла и улыбнулся. – Постараюсь этого не допустить.

– Обещай, что на обратном пути ты остановишься у меня отпраздновать победу.

– И еще раз отведать твоего чудесного вина, – согласился Рольван. – Обещаю.

Одо наклонил голову, торжественно, как будто стал свидетелем священного обета, но тут же по-мальчишески ухмыльнулся и, привстав, заглянул в кувшин.

– Хотел бы я знать, почему здесь пусто, ведь мы почти не пили? – он в раздумье почесал выбритый кругом затылок. – Как думаешь, принести ли нам новый или все-таки пора спать?

– Спать, пожалуй. Иначе завтра меня придется привязывать к седлу, чтобы не свалился.

– Не думаю, что твои друзья дрейвы станут этим заниматься. Пойдем, я покажу тебе, где у нас спят особенно почетные гости. Тебе понравится.

Помещением для почетных гостей оказались две смежные комнаты, каждая размером с келью настоятеля, обставленные если не роскошно, то с удобством, каким не побрезговал бы ни один путешественник, насколько бы знатным он ни был. Похваставшись, что в комнатах этих несколько лет назад останавливался ни кто иной, как сам отец Кронан, и пожелав Рольвану спокойной ночи, Одо благословил его и наконец оставил одного. Вода, приготовленная в деревянной бадье, совсем остыла, но Рольван, надеясь так прогнать хмель, все же окунулся в нее. Вытершись лежащим рядом полотенцем, прошел в спальню. Уютная и теплая, она нисколько не походила ту комнату, которую он делил когда-то с шестнадцатью другими послушниками – разве что тем же совершенно особенным монастырским духом, что он ощутил еще в келье настоятеля. Рольван обнаружил, что вдыхает его с удовольствием, как будто после долгого странствия он наконец возвратился домой. Было так хорошо забыть ненадолго о печалях внешнего мира, всего несколько часов ни о чем не тревожиться и не быть начеку. Преклонив колени перед большим, во всю стену, изображением расцветших меча и копья, он от всей души произнес молитву. Знакомые слова согревали душу и внушали спокойствие, от которого начало клонить в сон. Поднимаясь с колен и забираясь под мягкое одеяло из овечьей шерсти, Рольван улыбался довольной улыбкой усталого и счастливого человека.

Он видел сон и во сне он знал, что это сон. Он помнил, так отчетливо, словно это было всего лишь вчера, как все то же самое происходило наяву – заполненную любопытным народом площадь, гул людских голосов, шум дождя и хлюпанье по грязи множества ног. Два ряда стражи и плаху на помосте, и усталый лик тидира Дэйга на переносном троне. Палача в кроваво-красном одеянии. Двух болтунов за спиною и собственную злость на их трескучие голоса, на их глупость и равнодушие перед лицом чужой гибели. Помнил, как стихли все звуки, когда хрупкая фигурка в простом сером платье поднялась по ступеням помоста. Рольван никак не мог разглядеть ее лица. Другие лица были видны отчетливо, но стоило ему поднять взгляд на осужденную, как серая завеса дождя между ними густела и превращалась в непроницаемую пелену. Священник в епископском облачении поднес к ее губам божественный символ. Это не был отец Кронан – с отстраненным удивлением Рольван узнал пухлую фигуру и добродушное лицо своего детского друга. И сразу, стоило ему только разглядеть в епископе Одо, серая пелена растаяла и Рольван узнал ту, на чью смерть пришел полюбоваться весь Эбрак.

Игре повернула голову и встретилась с ним глазами, безошибочно отыскав его в толпе. В ее взгляде не было ни осуждения, ни ненависти – только усталость. Потом она опустилась на колени перед плахой, и Рольван проснулся.

Вскочил, уронив на пол одеяло. От выпитого накануне вина, от волнения, от пришедшего в один миг осознания и вины, что не понял всего раньше, дрожали руки. Кое-как одеваясь, бросился к окну. Проходя мимо божественного символа, вздрогнул и, неожиданно для себя, встал, вернее, упал на колени.

– Я все понял, – сказал он хрипло. – Спасибо!

Вскочил и бросился к окну. Распахнув ставни, выглянул наружу. Небо светлело, набухало алой болезненной полосой. В воздухе дрожал негромкий гул песнопений. Началась ли это уже утренняя служба или еще звучали ночные хвалитны, Рольван сообразить не мог, лишь понимал, что должен торопиться. Час езды до эргского замка, если вскачь, сказал Одо, но едва ли кто-то из монахов захотел бы скакать галопом в темноте. В лубом случае, следовало думать, что гонец уже там и что отряд эргской дружины на рассвете, как только можно будет не опасаться призраков, выступит из замка. Уже выступил.

На ходу опоясываясь и пристегивая меч, Рольван с перекинутым через руку плащом вышел в коридор. Здесь было пусто и звучали, отдаваясь от стен, песнопения. Ночью он был довольно-таки пьян и теперь боялся заплутать, но ноги сами принесли его к выходу во внутренний двор. Послушник, спешивший куда-то от колодца с двумя полными ведрами воды, не обратил на Рольвана никакого внимания. Конюший без возражений отдал ему коня и сам распахнул перед ним ворота монастыря. Вероятно, гости, уезжавшие с первым светом, не были здесь в новинку.

– Скажи, – попросил его Рольван, придержав поводья, – гонец, которого отец Одо обещал послать к эргу, давно ли уехал?

Конюший без удивления пожал плечами:

– Кажется, тогда только запели хвалитны.

– Спасибо, – сказал Рольван и подстегнул коня.

Тот рванулся вперед так, что из-под копыт полетели камни и комья земли. За спиной со скрипом закрылись ворота. Не возвращаясь на дорогу, не теряя зря времени, напрямик через мокрые от росы луга, к маячившим вдалеке стенам и крышам придорожного постоялого двора, поминутно озираясь вокруг – не появится ли откуда-нибудь спешащая на зов настоятеля эргская дружина. Одо поступил глупо, не приказав запереть его, пока все не будет кончено. Рольван не держал обиды на отца-настоятеля, он и сам на его месте, скорее всего, поступил бы так же. Дрейвов нельзя оставлять в живых, так же, как нельзя оставлять в живых убийц и отравителей, разбойников и осквернителей храмов – это известно даже малым детям. Находясь возле Игре столько дней и сохранив ей жизнь, Рольван и сам стал преступником. Что же касается Гвейра, он, хоть сам и не дрейв, все равно их пособник и, хуже того, убийца епископа. Навлечь на них кару – священный долг любого, называющего себя слугою богу и тидиру.

Вот только к Рольвану все это больше не имело никакого отношения. Наверное, он понял все давно и лишь из упрямства не желал этого видеть. Слишком велико было зло, причиненное им этой женщине, слишком много крови пролегло между ним и ее братом, чтобы признаться, хотя бы самому себе, что больше не желает мести и правосудия тоже не желает. Что в тот, возможно, недалекий день, когда эти двое окажутся одни против целого мира, он, Рольван, встанет с ними третьим. И умрет за них, если понадобится, и не станет жалеть ни о чем. Он безжалостно терзал конские бока, торопясь успеть, опередить беду, которую сам же и навлек на них. Торопясь сказать наконец слова, что должны были прозвучать еще много дней назад.

Слова эти рвались у него из груди, он повторял их в мыслях, пока мчался вперед, пока колотил изо всех сил в окованные железом ворота, пока препирался с полусонным привратником. Только переполошив всех слуг и разбудив хозяина, Рольван наконец понял то, что ему пытались втолковать с самого начала: людей, которых он ищет, здесь нет и не было. И еще – что он не первый, кто о них спрашивает.

– Ворвались, всех подняли, обыскали весь дом, даже в подвал заглянули, – поправляя съехавший на глаза ночной колпак, с обидой пожаловался хозяин. – Только опять улеглись, теперь вы. Что за птицы такие важные, что все их среди ночи ищут в моем доме?

– Я ищу своих друзей, а что понадобилось тем, кто у вас обыскивал подвал, не знаю, – ответил ему Рольван. – Мне жаль, что причинил столько беспокойства. Вот, надеюсь, это немного вас утешит. Могу я узнать, в какую сторону уехали те люди?

Разглядев лежащую на своей ладони монету, хозяин повеселел. От него и от привратника Рольван выяснил, что незваных гостей было десятеро, среди них один монах, что возле ворот они некоторое время совещались и даже спорили, и кто-то из них предлагал отправиться в ближний монастырь задать пару вопросов настоятелю, но в конце концов монах настоял на своем и отряд поскакал по дороге к югу.

– Монах-то, я понял, знает, куда ваши друзья, благородный господин, направлялись, и хочет, чтобы там их и взять, – и привратник окинул Рольвана подозрительным взглядом. – А солдатам не больно-то хотелось ночью шляться по лесам, где демоны. Но монах сказал, если поймают дрейва, награду получат от самого тидира, да еще настоятель от себя им отсыплет, вот они и согласились. А вы сами-то, благородный господин, случаем, не дрейв?

– Нет, не дрейв, – коротко ответил Рольван и удержался, чтобы не прибавить «К сожалению». Фраза про настоятеля, который еще и от себя добавит денег за пойманную Игре, развеяла его намерение не держать обиды на Одо. – Прощайте, спасибо вам за помощь.

Вернувшись на дорогу, повернул к югу и не останавливался, пока новый холм и поворот не скрыли от глаз и постоялый двор, и башни монастыря. Потому бросил поводья на спину Монаха, который, не чувствуя принуждения, постепенно замедлил шаг и вскоре принялся щипать растущую вдоль обочины траву. Возбуждение, с каким Рольван проснулся от своего вещего сна, растаяло, обернувшись серостью и пустотой. Он думал, что своим признанием настоятелю предал Гвейра и Игре, он собирался исправить содеянное и заслужить их прощение, но все оказалось еще хуже. Гвейр и Игре заранее догадались о его предательстве и ушли, бросили своего ненадежного и нежеланного спутника. Отреклись от него в то самое время, когда он, впервые в жизни, почувствовал рядом чье-то тепло, когда он впервые заботился о ком-то и был кому-то нужен. Когда впервые ничего не хотел для себя. Он нашел что-то очень важное, что-то, чего, как теперь казалось, ожидал всю жизнь, но потерял прежде, чем успел разглядеть.

Когда он поднял голову, солнце было уже высоко. По небу, обещая ненастье, скользили серые, похожие на клочья нечесаной шерсти, облака. Конь жевал траву, равномерно ударяя хвостом по бокам, и, казалось, был не прочь заниматься этим весь день, вот только глупому всаднику неплохо было бы убраться с его спины. Рольван подобрал поводья и послал его, недовольного таким оборотом событий, вперед по дороге. Навстречу прогрохотала груженая сеном подвода, и снова, на мили окрест, воцарилась тишина.

На губах у Рольвана проступила кривая улыбка – оплакивать собственную глупость можно хоть до скончания века, но толку от того немного. Пусть он дурак, пусть он потерял самое ценное, а все, что у него осталось, он больше не хочет ценить, но раз он еще жив, раз еще может владеть мечом и держаться в седле, отчаиваться рано. Он поедет следом и будет искать, пока не найдет или – он невесело рассмеялся – пока кто-нибудь не найдет его. По дорогам бродят призраки и живые мертвецы, а также монахи, дружинники и бог знает кто еще, так что список возможных врагов можно расширять до бесконечности. Тем больше, чем дальше станет известно, что бывший офицер тидирской дружины Рольван Кронан с этого дня дерется на стороне врагов церкви, тидира и всего праведного народа Лиандарса.

Глава девятая, покаянная

Чем богаче эрг, тем большую он держит при себе дружину; самая же большая дружина у тидира. Любой юноша из свободных всадников может пожелать стать дружинником, но только лучшим из лучших находится место среди этих воинов. Большую часть времени, когда нет войны, они проводят в учениях и тренировках, отсюда их немалая сила и умения. В случае же войны, собравшись вместе, они превращаются в непобедимое войско.

Патреклий Сорианский, «О народах»

Появляются они в местах безлюдных, где нечего делать разумному человеку, в глухой лесной чаще или на болоте; говорят, чем больше людских душ сгинуло в том лесу или на том болоте, тем злее становятся бродящие там призраки, и не удерживаются они, чтобы не выйти им на дорогу или к самой деревенской ограде. Выглядят они подобно женщинам прекрасного вида, с нежным голосом, услышав который, путник забывает обо всем и идет на зов; в других случаях призраки являются в виде всадников, скачущих по земле или по небу, как будто загоняя зверя, в сопровождении своих псов, чей вид ужасен. Кого же коснется призрак или даже на кого попадет его дыхание, тот потерян будет для мира живых.

Книга легенд и сказаний Лиандарса.

Автор неизвестен

Тому, кто раскаялся от всей души и ищет прощения, даруй его.

Книга Мира

О месте, куда направлялись Гвейр и Игре, Рольван имел лишь смутное представление. Одно из самых знаменитых дрейвских святилищ, древнее, старше самого Лиандарса, сооружение из гигантских камней, воздвигнутых в незапамятные времена неизвестно кем. В дни своего могущества дрейвы призывали там богов, принося им в жертву когда животных, а когда и людей. Захватившие Лиандарс квиряне первым делом запретили такие обряды, а с ними и самих дрейвов, в которых совершенно справедливо видели источник восстаний и смут. Когда квиряне ушли, древние боги больше не почитались в Лиандарсе, а служение им считалось преступлением. Оставшиеся в живых дрейвы пытались возродить прежние обычаи. Тогда церковь просила тидиров вступиться за веру и дружины мечами очищали землю от порождений зла.

Святилище, что искала Игре, обычно называлось Кругом богов и Большим кругом – в противоположность Малому кругу, расположенному к северу от Эбрака. Находилось оно в малообитаемой местности между последней областью Лиандарса и Тиринией, отделенное от них обоих стеною глухих лесов. Дороги обходили это место далеко стороной, правда, по словам Гвейра, кое-какие тропы туда все же вели. Не будучи следопытом, привычным к лесной жизни, Рольван даже не надеялся бы отыскать эти тропы или найти в лесу сбежавших от него друзей. Но кроме него в ту же сторону шел целый отряд, так что ему оставалось лишь догнать этот отряд и ехать следом, стараясь не попасться на глаза и быть готовым при случае вмешаться в схватку, заодно заслужив себе благодарность и прощение.

Успокоив себя такими рассуждениями, он повеселел и пустил коня в рысь, не забывая поглядывать вперед, не покажутся ли там возглавляемые монахом дружинники. Он миновал две большие развилки, без колебаний выбирая самое южное направление; он колебался при виде узких тропок, уводящих в лес или в глубь лугов: Гвейр и Игре могли выбрать любую из них, что, скорее всего, и сделали, но найти их там можно было бы только чудом. В том же, что дружинники станут держаться дорог, насколько возможно, Рольван не сомневался. Не сомневался и в том, что, встретив на пути укрепленную деревню, они решат расспросить жителей, потому и сам тоже не обошел ту деревню стороной. Предположение оказалось верным: воины проезжали здесь совсем недавно, они даже остановились в корчме выпить пива и яростно поспорили собой, прежде чем решить поехать дальше. О чем именно был их спор, догадаться не представляло труда: до заката оставалось всего несколько часов.

После деревни Рольван поехал быстрее, но всадников ему удалось догнать только к наступлению ночи. Дорога в том месте сходила к реке, неспешно катившей свои широкие воды с юго-востока к западу, с пространными травянистыми берегами. Остановившись на вершине невысокого холма, Рольван увидел привязанный у ближнего берега паром и отряд, как раз подъезжавший к домику перевозчика. Солнце уже село, над темной, блестящей лентой воды высыпали первые звезды, но силуэты дружинников были отчетливо видны с вершины издалека. Вот они спешились у столба с привязанным фонарем, перекинулись парой слов с вышедшим навстречу перевозчиком, но вместо того, чтобы воспользоваться переправой, спешно привязали коней и скрылись в его доме. Немного погодя стало ясно, что до утра они наружу не выйдут. Теснота наверняка показалась им меньшим неудобством, чем ночевка под открытым небом в окружении демонов. Едва ли там найдется место, чтобы им всем лечь, подумал Рольван с усмешкой, – разве что друг на друга, а хозяина дома и вовсе придется выгнать на улицу.

Сам он впервые за все время остался после захода солнца один, без защиты стен или колдовского круга Игре, но, на удивление, почти не боялся. До сих пор ему удавалось избежать встречи с призраками, которые так пугали всех вокруг. Может быть, именно поэтому возможность так и не найти Гвейра и его сестру или, найдя, оказаться ими отвергнутым беспокоила его гораздо больше.

Побродив вокруг, он выбрал место для ночлега в стороне от дороги, под прикрытием древнего раскидистого вяза, чьи широкие ветви заслонили от реки привязанного Монаха и послужили сенью для самого Рольвана, устроившегося на земле так, чтобы видеть все, что делалось на берегу. Он завернулся в плащ и чувствовал себя в прохладном воздухе довольно неуютно, так что почти не надеялся заснуть. Но сон пришел сразу, смутный и недобрый, захватил его в ледяные объятия. В этом сне было одиночество, долгие бесплодные поиски и гаснущий блеск волчьих глаз. Проснулся Рольван с женским именем на устах, но сразу же забыл об этом, увидев дружинников, заводящих на паром лошадей.

К тому времени, как вернулся перевозчик, Рольван успел позавтракать хлебом с сыром и сушеной рыбой и проехаться, давая разминку застоявшемуся за ночь Монаху. Дождавшись парома и оказавшись наконец на той стороне, он через час уже нагнал ехавший неспешным аллюром отряд и дальше следовал за ним. Местность здесь была холмистой, дорога изгибалась, взбегала на склоны и терялась в зеленеющих низинах. Ветер дул с моря; иногда, при сильных его порывах, чудились даже соленые запахи побережья. Всадники производили достаточно шума, чтобы можно было следить за ними издали, не опасаясь попасться на глаза – занятие несложное, но однообразное, позволявшее без конца перебирать в памяти все последние события, поворачивая их так и этак, как будто бы эти бесконечные разглядывания могли хоть что-то изменить.

На ночь дружинники остановились в одной из придорожных деревень. Рольван проехал мимо таверны, куда они свернули, но зайти не решился. Выбрав наугад зажиточный дом на краю деревни, за мелкую монету получил разрешение заночевать на сеновале под амбарной крышей. Сытный ужин и чаша кислого вина ему достались в придачу от хозяйской доброты.

Среди ночи прямо над его головой затеяли перебранку коты. Они орали друг на друга и выли ненавидяще, но все не решались перейти от слов к делу, пока Рольван почти уже не собрался залезть на крышу и самолично объяснить им, кто здесь настоящий мужчина – пусть-ка попробуют оспорить. Потом вопящий клубок прокатился над ним и свалился на землю и он смог наконец заснуть, но всего через два часа был разбужен пронзительным петушиным воплем. Когда встало солнце, он уже снова ехал на расстоянии полета стрелы за спинами ничего не подозревавшего отряда.

К полудню обжитые места остались в стороне. Дружинники свернули с дороги и углубились в лес. Дорогу им указывал монах. Он ехал впереди с таким уверенным видом, как будто для служителя Мира посещение древних святилищ – самое обычное дело.

Рольван спешился и вел коня в поводу, следя, чтобы под ногой или под копытом не хрустнула ветка или лошадиное фырканье ненароком не выдало его присутствие. Умница Монах не ржал без причины и вообще вел себя очень скромно, словно понимал – резвость лучше попридержать для боя. Впрочем, беспокоился Рольван зря, дружинники совершенно не опасались преследования. Непозволительное легкомыслие для людей, вздумавших охотиться на дрейвов!

Он криво усмехнулся, вспомнив, как сам во главе такого же шумного и бестолкового отряда шел через лес по дрейвским следам и как жестоко он в тот раз поплатился за свою беспечность. Теперь он надеялся от всей души, что Гвейр и его сестра сумеют избежать встречи со своей незадачливой погоней. Если же нет, ему, Рольвану представится возможность для разнообразия сразиться на другой стороне. Не о таком ли равновесии толковала когда-то рыжеволосая Верховная дрейвка? И еще – если он сумеет оказаться полезным, если защитит ее от мечей убийц, не станет ли эта самая дрейвка к нему хоть немного дружелюбнее?

Поднявшийся ветер принес тучи и влажные запахи, обещая непогоду. Ветви трещали и гнулись под резкими порывами, небо потемнело – увлеченный своими мыслями Рольван не сразу понял, что это означает наступление не грозы, а вечера.

Всадники остановились, их голоса зазвучали громче. Привязав коня поодаль, Рольван подкрался ближе – послушать.

– Будь я проклят, если пойду дальше, – заявлял чей-то раздраженный бас. – Уже темно. Этот ублюдок ведет нас в самое демонское логово!

– А я думал, ты не веришь в демонов, Райкол, – отозвался ему спокойный и насмешливый голос.

– Господин Райкол! – рявкнул басистый.

– Будешь господином, когда научишься вежливости.

Слова эти были встречены дружным хохотом. Осторожно выглянув из-за широкого ствола, Рольван увидел на расстоянии не больше двадцати шагов, как воин в потертом кожаном панцире, с очень загорелым мясистым лицом, угрожающе надвигается на пожилого монаха. Тот ничуть не казался напуганным.

– Оставь лучше свою ненависть для дрейвов, – посоветовал он. – Вскоре ты их встретишь, это я обещаю.

– В песий зад твои обещания! – взвыл Райкол и бросился бы на монаха, если бы другой всадник не преградил ему путь.

– Хватит! – прикрикнул он. – Райкол прав. Мы не поедем, не зная дороги, в темноте. Ты клялся, что мы будем у Круга до вечера. Где он?

Монах пожал плечами.

– Видимо, я ошибся. Давно тут не бывал.

– А что ты вообще здесь делал, святой брат? – поинтересовался кто-то из дружинников.

– Вот именно! – подхватил другой.

Рольван тоже хотел бы услышать ответ, но тот, кто вмешался в ссору монаха с Райколом, повелительно махнул рукой, и голоса смолкли.

– Сколько еще до места? – спросил он.

– Немного… должно быть, – с небольшой заминкой ответил монах.

– То есть ты заблудился?

– Нет!

– Хочешь, чтобы мы тебе поверили?! – зарычал Райкол.

– Тихо, – оборвал его командир. – Достаточно. Мы разобьем лагерь и продолжим поиски утром.

– Если ночью нас не сожрут демоны, – тихо, но ясно добавил кто-то за его спиной.

Монах отреагировал сразу:

– А вы молитесь. Молитесь, а не пиво сосите, пьяницы. Грехи ваши заставляют вас бояться демонов.

– А пошел бы ты, святой брат, – ответил ему все тот же голос.

А другой засмеялся и уточнил:

– В песий зад!

Теперь смеялись почти все, кроме самого монаха и командира. Райкол наклонился, вытащил притороченную у седла флягу и смачно приложился к ее горлышку. Другие уже спешивались и принимались за разбивку лагеря.

Рольван, пригибаясь, вернулся обратно к своему коню. Он видел достаточно и знал, как должен поступить. Появиться в самый нужный момент, вступить в бой, заслужить признание и благодарность – хорошо представлять себе все это, но на самом деле врагов второе больше и одолеть их будет непросто. Лучше сделать по-другому. Для этого он уйдет подальше в лес и хорошенько отдохнет до полуночи. Потом вернется. Там, в разрушенной крепости, Гвейр и Игре преподали ему урок, которым Рольван собирался теперь воспользоваться. Ночь и темнота – вот союзники, к чьей помощи он сегодня прибегнет.

Просыпаться тогда, когда задумал – одно из умений, которые он сохранил с детства, с тех времен, когда вместе с Одо и Эгвином сбегал из постели в свои развратные ночные вылазки. Эти вылазки стали обычным делом после того, как Эгвин додумался стащить ключ от садовой калитки, и им не приходилось больше прятаться в пыльных мешках из-под муки.

Проснувшись, Рольван по привычке некоторое время прислушивался, прежде чем открыть глаза. Потом быстро встал и начал разминать затекшие со сна мышцы. Ветер стих, дождь так и не начался. В провале между туч повис узкий серп луны; при свете его и немногих звезд можно было кое-как разглядеть темные силуэты деревьев и сереющие пятна пустых пространств. Не расседланный, на случай, если придется бежать, конь дремал, опустив голову. Пока Рольван приседал и размахивал руками, он проснулся и принялся негромко хрустеть травой. Где-то поблизости вел переливчатую песню соловей, да шумел в ветвях ветер. Кроме этих звуков и собственного дыхания Рольван не слышал больше ничего.

Тишина нависла над ночным лесом и тишина сопровождала его шаги, когда он пробирался меж нависших ветвей и частого колючего кустарника к лагерю дружинников. Несмотря на свой страх перед демонами, они не поддерживали огня, способного хоть ненадолго отпугнуть созданий другого мира – Рольван с удовольствием представил себе насмешливый прищур и ледяную улыбку Игре при виде такой беспечности.

Он бесшумно раздвинул кусты. Неподалеку, сидя верхом на поваленном стволе, клевал носом часовой. Еще двое разместились на противоположных концах прогалины, на равном удалении друг от друга. Один стоял, широко расставив ноги и, запрокинув голову, рассматривал что-то в небе. Другой устроился полулежа на сваленных в кучу седельных мешках. В руках его была объемная фляга, к которой он то и дело прикладывался. Рядом сонно переступали и фыркали привязанные кони. Остальные дружинники спали в ряд, завернувшись в меховые спальные мешки. У монаха мешка не было. Его седые волосы и острый подбородок торчали из кучи лошадиных попон всего в нескольких шагах от Рольвана.

Перерезать горло спящему монаху – до такой низости он еще не докатился, во всяком случае, пока. Рольван с отвращением отвернулся. Тихонько скользнул назад и медленно, с большой осторожностью начал подкрадываться к ближайшему часовому.

Тот почти проиграл уже свою битву со сном. Когда Рольван очутился за его спиной, он тихонько сопел, свесив голову, потом вскинул ее, но тут же уронил снова. Двое других не смотрели в его сторону. Тот, что наблюдал за небом, наконец очнулся, и, потирая затекшую шею, усаживался под кустами. Второй был полностью увлечен выпивкой и за товарищами не следил.

За годы походов и боев Рольвану приходилось встречать врага не только лицом к лицу. То, что собирался теперь сделать, он делал не в первый раз. Кинжал покинул свои ножны совершенно бесшумно. Зажав ладонью рот дремавшего воина, другой рукой Рольван быстро перерезал ему горло. Тот умер, не издав ни звука. Опустив тело на лежащий ствол так, чтобы на первый взгляд оно казалось просто спящим, Рольван тихо отступил под прикрытие кустов. У Гвейра и Игре стало на одного врага меньше.

Следующей жертвой он наметил пьяницу. С виду его можно было принять за легкую добычу, но Рольван помнил Ториса и предпочитал не слишком полагаться на внешний вид. Ступал он совершенно бесшумно, бережно раздвигая руками ветви кустов, опускал ногу и, только убедившись, что поставил ее правильно, переносил вес тела. Достигнув края прогалины, остановился. Теперь, чтобы оказаться за спиною часового, ему придется пересечь открытое пространство. Никто не шевелился, никто не смотрел в его сторону, и Рольван, пригнувшись, пошел вперед.

Резкий, полный ужаса вздох заставил его замереть. Сперва показалось – его заметили, но звук не походил на выкрик солдата, увидевшего врага. Соловей смолк, на мгновение воцарилась полная тишина. В этой тишине Рольван поднял голову и замер так же, как оба часовых. Внезапный холод почти превратил его в камень.

Неподвижная фигура, стоявшая посреди прогалины, почти у ног спящих дружинников, светилась неестественным полупрозрачным светом. Очертания ее казались размытыми и все время менялись, перетекали одно в другое, и невозможно было понять, кому именно они принадлежат. В первое мгновение Рольван будто бы увидел воина, положившего руку на рукоять меча и задумчиво озиравшегося в поисках врагов, но стоило моргнуть, и воин превратился в сгорбленную старуху с котомкой на плече, затем в увенчанного короной тидира…

Когда-то Рольван не верил историям про демонов. Потом убедился, самолично повстречав их жертв, а, путешествуя с Игре, и вовсе перестал сомневаться. Но в последние дни он выходил в темноту и ночевал под отрытым небом, когда все прочие прятались под крышами, и ни разу не увидел даже следа призраков, так что в глубине души почти престал уже опасаться этой встречи. Но она случилась, и Рольван оказался совершенно беспомощен. Рука его все еще крепко сжимала рукоять кинжала, но поднять ее и вообще шевельнуться он не мог, не мог даже захотеть этого.