Текст книги "Последний доктор"

Автор книги: Анна Ревякина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Тик-так, тик-так… Это Ваши настенные часы. Кап-кап-кап… Это за окном стекает вода с тельца сосульки и ударяется о подоконник. Ррр-РР-ррр-РРРР-гр-гг… Простите, это мой желудок. Как незаметно и неожиданно мы погрузились с мир посторонних звуков. Тише-тише, прислушайтесь, в приёмной кто-то комкает бумагу, а теперь рвёт её, слышите шаги? Цок-цок-цок, чьи-то остренькие каблучки выстукивают по паркету мелодию походки. Если прислушиваться долго, максимально напрягшись при этом, можно услышать даже биение собственного сердца. Рррам-пам-пам, Рррам-пам-пам, раз-два-три, раз-два-три, словно кто-то внутри наигрывает вальс. Раз-два-три… Не слышите? Как жаль. Позвольте, я послушаю…

Как замечательно пахнет Ваш халат, уютом и спокойствием, какой он приятный на ощупь, мягкий, почти шёлковый, хотя и выглядит, как броня. Тише, не говорите ничего, я не слышу, как бьётся сердце, а только глухое, бочковое бу-бу-бу, то, во что превращается речь, пропущенная через плоть. Рррам-пам-пам, рррам-пам-пам, раз-два-три. Я слышу, слышу его! Ррам-пам-пам, Рам-пам-пам, Рам-пам-па, Рам-па-па… Как быстро оно у Вас бьётся, как стремительно, словно крошечный молоточек попадает прямо в заветную выемку на наковальне, вмятинку времени. Аркадий Анатольевич, Вы волнуетесь? Рррр-гргг-Ррр-гр… А это уже Ваш желудок, до чего же смешные звуки издают человеческие желудки! Рам-па-па, Рам-пам-па, Рам-пам-пам. Это снова Ваше сердце, уже немного медленнее. А что это у Вас в кармане? Как неприятно шелестит и противно упирается в руку, блистер с лекарствами, просто бумажки или купюры? Нет, не в халатном кармане, я же не слепая, оно бы просвечивало, в кармане брюк что-то, и оно мешает мне прислушиваться к звучанию Вашего организма.

Как диковинны, как чудесны всё-таки человеческие тела, всё в них заведено на определённый срок и работает, пока не сядут батарейки. Вся эта удивительная структура, подумать только, всего лишь череп, но как он красиво обтянут кожей, как уместно на нём смотрятся волосы, как невообразимо талантливо задуманы черты лица. У Вас, Аркадий Анатольевич, гениально красивые ноздри, сейчас мне их особенно хорошо видно. Два резных чёрных хода в мыслительные недра, помнится, в Египте при мумификации мозг с помощью специального крючка извлекали именно через них.

Вы так странно смотрите на меня, прекратите, мне становится страшно, эти Ваши глаза, всё ближе и ближе… Помнится, уже как-то я лежала на Ваших коленях, но тогда задача была иной, мне не приходилось прислушиваться к звучанию Вашего внутреннего мира, да и лежать было мягче. Да-да, значительно мягче. Сейчас же мне кажется, что лежу я на кирпичах или на камнях какого-то далёкого нудистского пляжа на мысе Айя. Так вот тогда, когда я лежала почти так же на Ваших коленях, всё в комнате было подчинено медлительности и старости, будничности бытия. Тогдашняя я была скорее наблюдательницей со стороны, птичкой, припавшей профилем к стеклу с уличной стороны окна, сегодня же что-то переменилось, словно тело моё вдруг поместили внутрь заколдованного круга, начерченного на дощатом полу ради какого-то древнего ритуала.

Аркадий Анатольевич, тик-так, тик-так… Посмотрите на часы, рабочее время, отведённое для меня, истечёт ровно через две минуты и тринадцать, двенадцать, одиннадцать секунд… Радиус молчания – так можно было бы назвать тот временной отрезок, когда мне впервые было нечего Вам озвучить, кроме процессов пищеварения и перегонки крови. Ровно через две минуты мне необходимо будет пройти через эту белую, деревянную дверь и оказаться за пределами мира звуков. Вы сможете умыться и передохнуть, чтобы через два дня снова, утром понедельника, засучив рукава, войти во внутренний мир богоподобных. Остаться? Но у Вас же наверняка должен быть кто-то после меня. Живой, красивый, ждущий Вас домой, после меня всегда должен быть кто-то. Тот, кто является причиной моей ревности и бессилия, тот, кого я ненавижу заранее, до ломоты в зубах. И всё-таки остаться. Хорошо, если Вы настаиваете, я останусь. Понимаю, Вы не разгадали загадку, и это Вас беспокоит. Я остаюсь…

24

Теперь знаю, как женщины утратили статус богинь, так же как я навсегда позабыла слова отведённой мне роли неприкасаемой пациентки, так же как Вы лишились ореола таинственной неприступности. Греховность навлекает на человечество беды и низлагает всё, что анонсировалось изначально внутри райского сада. Мы – разнополы, значит ли это, что мы плюс и минус, тяготеющие друг к другу неосознанно, или что мы просто не хотим осознавать ужас собственного падения в бездну неверности?

А ведь я всего лишь хотела стать Вашей шеей, крепкой, держащей ровно голову, чтобы брать на себя все тяготы, даже такие, как мыльная веревка или поблёскивающая на рассвете диагональ гильотины. Состариться первой, выдавая цифру Вашего возраста временными кольцами, подобными тем окружностям, которые наблюдают лесорубы где-то в лесах далёкой сказочной Сибири. Вы бы укутывали меня в клетчатый серый шарф, при первых признаках осени с её сырыми, прогорклыми вечерами, поднимали бы воротник, чтобы защитить от ветра. И снова это чёртово сослагательное наклонение! Но самым приятным во всём этом было бы, что я с удовольствием несла бы Ваш крест, равно как и носила бы серебряный крестик на нитке, подаренный Вашей мамой.

Да-да, Аркадий Анатольевич, теперь я знаю, что под рубашкой, чуть ниже впадинки у основания шеи Вы носите крестик, простой такой крестик, ничем не примечательный, даже не золотой. И меня это удивляет и радует одновременно, мне нравится, что Вы не идёте на поводу всей этой пресыщенной напыщенности, которую сейчас воспитывают в верующих. У Иисуса крест был деревянным, у нынешних его адептов он золотой. Где последовательность? Люди просто обязаны носить недрагоценные кресты, потому что сама вера уже и есть дар, истинный дар, посланный небесами лишь избранным. И веру эту не надо выставлять напоказ, так же, как и не следует демонстрировать жизнь личную, но мы, видимо, не в то время живём. Нынче принято копаться в чужом гардеробе и выяснять степень религиозности.

То, что произошло между нами, как раз относится к вещам личного порядка, очень надеюсь, Вы сохраните старинный уклад касательно недавних событий и не станете мне напоминать о них. Нет-нет, не беспокойтесь, ни о каком чувстве гадливости здесь речи не идёт. Просто внутри нарастает странное ощущение, которому я пока не могу дать словесное определение, такое определение, которое было бы доступно всякому, кто услышит его. Это всего-то размытые образы да обрывки странных фраз, имеющих настолько глубинное происхождение, что я и не подозревала в себе такой глубины. Вы смеётесь? Почему? Ну да, конечно, Вы теперь знаете мою глубину… Безусловно! Но только с точки зрения физиологии. Я прошу Вас, не стоит так шутить, это неуместно, как мне кажется. Не надо спорить! Не после того, что между нами было, а перед тем, как мы куда-нибудь придём… Нам предстоит ещё длинный путь, рука об руку, и мне не хочется, чтобы кривое зеркало сексуальной расправы повлияло на ход наших мыслей. Чего бы нам это ни стоило, мы должны вернуться ко времени до, когда я ещё помнила, что всего лишь пациентка, когда Вы ещё были уверены, что субординация важна.

Понимаете, Аркадий Анатольевич, есть такие события, которые должны происходить вовремя. Несвоевременность – главная драма современности. Это касается как трасс, выбираемых нами, так и частых, частных столбиков на обочинах. Наш случай больше похож на столбик, нежели на путь. И столбик этот оказался в неположенном месте, возник неожиданно, застав нас врасплох. Моя мама любит повторять, что выходить замуж следует не позже тридцати, а рожать детей исключительно до сорока. И ведь она права, всё должно происходить своевременно, оставлять насечки в нужных местах на деревянной линейке жизни. Если нам и было суждено попасть в некую единую пространственную плоскость, имеющую отношение к познанию друг друга со стороны тел, это должно было произойти значительно раньше, до того, как я успела рассказать, до того, как Вы успели выслушать…

События, не случившиеся вовремя, вообще не должны больше иметь шанс произойти. Никогда. Теперь я точно знаю, как женщины утратили статус богинь, это началось не с эмансипации или утраты традиции вставать при появлении представительницы иной планеты и целования руки. Это началось с несвоевременности, со скучной несвоевременности чувств и действий.

25

Аркадий Анатольевич, я благодарна Вам за это своевременное предложение перейти внутри нашего общения от царственного «Вы» к домашнему и скромному «ты», но всё же вынуждена отказаться. Если бы расстояния определялись только местоимением, которое используют люди, обращаясь друг к другу, всё могло бы измениться до неузнаваемости.

Вот представьте себе, профессор-ша под пятьдесят заходит в белую, аукающую аудиторию и начинает скучную лекцию, которую знает наизусть до запятых уже лет двадцать. Речь её монотонна, но многогранна, ведь опытность не так просто нивелировать даже биологическим процессом старения, находящим отражение в некоторой забывчивости и утрате интереса к чему бы то ни было. Первые парты, старательно поскрипывая ручками, стенографируют её реплики, середина аудитории не так старательна в демонстративности подхалимажа, но всё же труслива, и поэтому делает вид, что пишет, пусть даже и не лекцию вовсе, в то время как галёрка, наглая и ленивая, отсчитывает время до конца, разглядывая заоконную свободу. Анна Александровна, будем так её называть, давно привыкла к сложившемуся положению вещей. Её отношение индифферентно как к студентам и коллегам, так и к самой себе. Она выросла в профессорской семье и заранее знала, кем станет, не потому что ей хотелось стать доктором наук, а потому что это их родовая черта – украшать собственные фамилии степенями и званиями.

Глубокий ноябрь за окном периодически всхлипывает гнусным дождиком; всё, что могло облететь с деревьев, уже облетело под порывами штормового ветра, а всё, что не облетело, смиренно ждёт первых заморозков. По большому счёту, женщине в строгом сером костюме абсолютно безразлично, слушают ли её студенты. Сама-то она уже давно себя не слушает. У неё есть одно правило. В самом начале занятия она произносит лживую фразу, которая заставляет аудиторию безмолвствовать на протяжении восьмидесяти минут: «Все вопросы в конце лекции!» Объём материала выверен до секунд, последнее предложение звучит под трель звонка, оповещающего об окончании пары. Даже если у кого-то и накопились вопросы, времени, чтобы задать их, не остаётся. Студенты покидают помещение, прощаясь с каменной женщиной в одежде цвета старого асфальта. Но иногда случается вопиющее. Когда какой-нибудь бойкий очкастый слушатель отрывает глаза от конспекта, теребит дужку очков и решается: «Анна Александровна, Вы говорите о самоидентификации, но мне кажется, при изучении данного вопроса этот подход не совсем верен, так как…» Он не успевает закончить фразу – на него уже направлено разъярённое дуло двустволки лекторских глаз, и губы произносят с лёгкой истерцой: «Не перебивай меня! Ты же знаешь, все вопросы в конце».

Её родители всегда обращались друг к другу на «Вы». Более того, дети тоже были подвержены этому феномену, оставаясь близкими духовно, выстраивать баррикады с помощью речевых барьеров, нормируя домашний язык в соответствии с прошлыми временами. Анна Александровна в душе росла бунтаркой, она легко срывалась на «тыканье» в разговорах с домработницей и консьержкой, нивелируя тем самым разницу в возрасте и положении. Двадцать с лишним лет назад впервые переступая порог аудитории в статусе аспирантки, проходящей педагогическую практику, она задала тон всем последующим десятилетиям. Ей хотелось любви и понимания от студентов, но сам факт трибуны и доски за спиной не позволял быть понятой, лишь понятной с точки зрения терминологии предмета. Шаг за шагом она брела в сторону собственной зрелости, отдаляясь от слушателей каждого последующего года ровно на один год. Обращение на «ты» выглядело органично, как в первые семестры преподавания из-за небольшого отрезка времени, разделявшего женщину в сером и аудиторию, так и во все годы после (как это ни парадоксально) из-за его увеличения.

Каким-то образом отец прознал о дочерних выходках, расстроился и прочёл Анне Александровне лекцию о субординации и прочих прелестях мира цивилизованных и вежливых. Дочь была непреклонна, никакая аргументация со стороны Александра (уж не знаю даже какое отчество ему соорудить) на неё не действовала. «К тем, кого я действительно уважаю, я обращаюсь по имени и отчеству… А таких невыносимо мало!» – парировала она. Вот так и вышло, что бывшая аспирантка, ныне доктор наук, профессорша сохранила свою странность «тыкать» во всякого, кто был ей безразличен, и обращаться на «Вы» лишь к нескольким избранным. В числе последних значился и её несостоявшийся муж, единственная любовь, между прочим. Хотя ничего странного в этом нет, внутри всякой старой девы в сером сидит полусумасшедшая история о неразделённости чувства, которая и выплёскивается вот такими проявлениями на окружающих.

Но вернёмся к нашей истории! Отказ мой сократить расстояние до местоимения, начинающегося со строчной, а не с заглавной, не отменяет того, что Вам позволительно тыкать в меня прутиком «ты» или «du» (уникальный язык немецкий, согласитесь, в нём тоже есть эта временная вязкость и универсальное разделение на ближних и дальних) абсолютно с любого бока. Более того, я даже рада буду, если грозное «Вы» уйдёт из наших бесед, пусть и в одностороннем порядке. Ведь этот порядок будет удобен прежде всего Вам. Ist mit Ihnen alles in Ordnung. Всё в порядке!

26

Мой отец любил повторять: «Ожидание, откладывание на потом чего-то сладостного гораздо приятней самого процесса погружения в сладостность». Я возмущалась в ответ: «Только не для меня! Ожидание невыносимо, оно равносильно пытке, похожей на бремя беременности, и страх перед её исходом!» И кто из нас действительно прав, до сих пор неясно, так и разделились мы, поверив каждый в свою аксиому, на два лагеря – стратегов и героев.

Вы пытали меня ожиданием, вернее, даже не ожиданием, а неопределённостью, так как финал мой был неясен с самого начала и писался в самом процессе. Этот Ваш труднопонимаемый почерк в совокупности с сочувствующими глазами девушки в приёмной иногда вселял в меня надежду на близкую эталонность. Иногда же то нормирование, которому Вы подвергаете приходящих-уходящих, ввергало меня в бездну, угольно-чёрную дыру отчаяния, ведь вариативность нормы не так уж размыта, колебания минимальны, а привычка выскакивать за край одна из тех, коими я дорожу.

Ожидание случается с нами тогда, когда мы не в силах что-либо изменить здесь и сейчас, неспособность повлиять жжётся изнутри бессилием или не жжётся и принимается в качестве равноправного попутчика. Если бы Вы знали, сколько времени я провела в размышлениях относительно всех наших причин и следствий, сколько времени было потрачено на мечты встретить Вас когда-нибудь вне стен этого кабинета. Где-нибудь в уютной кофейне, где подают мягкий Cote d’Azur в белой чашечке, а рядом кладут конфетку ручной работы, похожую на собачью какашку.

Иногда я представляю вкус этого кофе, в меру сладкий, совсем не приторный, густая молочная пена, взбитая в снежный сугроб, опасно высится над фарфоровыми краями и кренится вбок, если официантка была недостаточно осторожна при выносе напитка. Настойчивый аромат корицы щекочет ноздри и исчезает, стоит только насыпать сахару и размешать его длинной ложкой до полного растворения. Мечтания мои прогнозируемы и скучны, вероятность их осуществления замерла на процентной мантре в пятьдесят – половина «за», половина «против». Да или нет, нет или да…

Есть ли жизнь после смерти? Да или нет, нет или да? Всё те же пресловутые проценты теории вероятностей. Есть ли, пусть не жизнь, но хотя бы что-то после смерти? Вечный вопрос, волнующий живых, вечный ответ, известный только мёртвым. Вот так застыли мы в ожидании разгадки, с тайной надеждой, – всё-таки есть. Впрочем, надеются на это далеко не все. Мне, например, глубоко противна мысль о продолжении существования в виде неприкаянной нематериальной субстанции где-то на просторах космоса. С учётом того, что желаемое, как правило, не исполняется, по причинам закона обратной проекции, думаю, мне достанется в качестве наказания за земные огрехи звенящая Вечность, в то время как тому, кто тешил себя надеждой обрести райские покои в небесных пределах, выдадут тишину и тьму. Сможем ли мы обменяться приговорами? Вряд ли, ведь на всё воля существа более разумного, чем человек, более человечного, чем самое его достоверное описание.

Сколько я себя помню, меня всегда тяготило унылое посредничество между мною и силами невидимыми. Ритуальность, словно заноза под ногтями, раздражала, выводила из состояния равновесия. Мне, как человеку неопытному и мало знающему, было интересно самой прийти к пониманию вопросов крайнего бытия. Что там за последним рубежом, за предельной границей телесного? Иногда это настолько тревожило меня, что хотелось умереть сию же секунду, чтобы наконец разгадать загадку. Представляете, я готова была расстаться с жизнью только ради одного единственного знания. Но какого знания! Знания, ценнее которого не было и не будет.

Сейчас я уже так не думаю, мне становится всё ближе и ближе выжидательная стратегия отца, ведь за край за ответами всегда успеется. Сегодня предпочитаю верить лишь в то, во что верится. В Вас, например…

27

Иногда в Вас верить не получается. Не знаю, милый мой Аркадий Анатольевич, зачем я всё это Вам рассказываю. Должно быть, всё дело в том, что мне просто физически необходимо расставить все эти длинные-предлинные многоточия, кое-где заменив их на ресничку запятой или расширившийся зрачок точки. Четыре дня назад был понедельник, менторствующий, угрюмый, озабоченный. По понедельникам я стараюсь не покидать своё убежище, ведь гораздо приятней, если неделя начинается со вторника, это как понедельник, но под вторым номером.

Понедельник угасающей недели оказался особенным. Ранним утром меня вывел из состояния сна дверной звонок, пришли проверять какие-то счётчики, расположенные в общем коридоре, и поскольку никто из соседей не открыл, позвонили мне. Растрёпанная и злая, я поплелась открывать дверь. Ввалившиеся молодые люди были не такие уж молодые и не такие уж люди – скорее, скалящиеся функционалы, нацеленные на считывание, записывание, штрафование. Спать расхотелось. Я ещё повалялась в кровати, переворачиваясь с живота на спину и обратно, попыталась вспомнить прерванный сон, чтобы таким образом ухватиться за состояние бессознательного забытья и продолжить его, но нитка, которой сшивалось разорванное утро, оказалась чересчур суровой. Края двух миров рвались под толстой иглой воображения и никак не желали становиться швом. Прореха увеличивалась, и мне ничего не оставалось, как отправиться в ванную, а затем на кухню. Начало понедельника было безнадёжно и безнаказанно испорчено.

День уже приближался к середине, когда я заметила, что истощились запасы воды и кое-каких туалетных принадлежностей, без которых существование моё становилось невыносимым и первобытным. Пришлось одеться и выйти на улицу. Ветер непредназначенного для праздных прогулок дня холодил и неприятно забирался под лёгкую курточку. Хамоватый таксист насчитал лишние километры, а потом зажал сдачу, объяснив свой поступок тем, что у него нет мелких денег. Но мне было всё равно, предчувствие большого разочарования уже накатило на меня и не отпускало из своих цепких драконьих лап.

Шатаясь по супермаркету, я всегда поддаюсь влиянию всех этих маркетинговых ходов настолько, что в итоге к списку необходимого добавляется не менее внушительный список купленного случайно. Мне нравится слоняться по огромным торговым площадям, вдыхать ароматы фруктов, традиционно находящихся у входа, свежей выпечки и готовой пищи, расположенных в глубине зала. Ближе к кассам начинаются стеллажи с продукцией химической промышленности: яркие бутылочки шампуней, кондиционеров, гелей для душа плавно перетекают в тысячи видов туалетной бумаги для самых привередливых задних отсеков, множество полотенец и салфеток в различных упаковках, ватные диски и палочки для чистки ушей.

Кульминация настигла меня в районе стенда с шариковыми дезодорантами. Я пялилась на множество конусообразных представителей этого семейства, обещавших свежесть в течение семидесяти двух часов и самый бережный уход за кожей подмышек, как вдруг почувствовала холкой и всем позвоночником сразу чьё-то холодное дыхание, нестерпимо заболело в груди. Осторожно осмотревшись и не заметив никого в пределах круга неполноценной коррекции, продолжила размышлять над вопросом выбора. Холодок сомнений продолжал елозить по спине, я схватила первый попавшийся экземпляр и отправилась к кассам, но стоило высунуть нос в общий широкий проход, перпендикулярный к узким проходам между стендами, как до моих ушей долетел голос, который мне никогда не спутать ни с каким другим.

Я мгновенно юркнула в первый попавшийся импровизированный коридор и замерла, вжавшись в стену из туалетной бумаги и бумажных кухонных полотенец, в надежде, что голос обращался не ко мне. Сказать, что сердце моё вначале рвануло куда-то к горлу, а позже ухнуло в пятки, проломило пол и забилось где-то в аду, значит ничего не сказать о том чувстве, испытанном мною в понедельник около полудня. Со всей шпионской осторожностью, на которую была способна, я аккуратно высунулась из укрытия и увидела одиноко стоящую женщину, которая внимательно рассматривала содержимое своей корзины и недовольно хмурилась. Не скрою, она была красива, мягкие черты лица, мягкие кудри волос, мягкий меховой воротник пальто, мягкие ладошки. Её блуза была расшита алыми маками, подол юбки был украшен какими-то жёлтыми мелкими полевыми цветочками, в каждой сердцевине блестело по бисеринке, а стебли уходили за край, туда, где с изнаночной стороны пришивают ткань. «Куриная слепота» – с какой-то полки памяти вывалился томик с описаниями растений и упал мне в руки, открывшись на нужной странице.

Словно в тумане (или это особенный воздух нашего города добавил мутности изображению) я наблюдала, как она выкладывала товары на чёрную резиновую ленту, как кассирша сканировала ценники с недовольным выражением лица и долго требовала ровно тридцать две копейки из-за того, что ей так удобней было выдать женщине сдачу. В какое-то мгновение произошло неожиданное. Словно обладательнице телескопического зрения, свойственного орлам, мне удалось рассмотреть надписи на обтянутых плёнкой шматках мяса, которые паковала в песочного цвета пакеты хмурая незнакомка. «Мясо чел.» и где-то сбоку зелёный, с бордовым отпечатком человеческого пальца, значок «Без ГМО». Я видела, как все смотрели на эту мягкую женщину. Так глядят на усохший букет в вазе, на больных детей и на старинного врага. Мне же она казалась нечеловечески прекрасной и доброй. До чего же больно было мне тогда, до чего же больно мне сейчас рассказывать Вам снова события того чёрного понедельника.

Предчувствие чего-то ужасного накрыло меня с головой и не желало пускать под покрывало свежий воздух, так необходимый моим натуженным двадцативосьмилетним лёгким. Так случилось, что мягкая женщина задержалась у аптечной витрины, и нам пришлось вместе выходить через автоматические стеклянные двери на освещённую голубым светом улицу. Лицо её было бледным и испуганным, на лбу выступили капельки пота, короткая прядь волос впитала влагу и стала похожа на ещё одну бровь, перпендикулярную к уже имеющимся. Я подошла к ней и спросила, не нужна ли моя помощь. Она ответила мягко, нараспев: «Метод Марины смириться со смертью – мыльным обмылком намылить верёвку. Не наглядеться ей в прошлое сверху и не поправить прилипшую чёлку…» Мне стало жутко, хотелось бежать со всех ног, но что-то нестерпимо болело в груди, и я попятилась, не сводя глаз с незнакомки, представившейся Мариной. Кое-как доплетясь домой и растеряв по дороге половину купленного, мне удалось принять горизонтальное положение, не выронив сердце. А потом я проснулась и поняла, что на часах всё ещё понедельник и что мне всё же удалось уснуть после прихода дуэта в униформе.

Японской невестой я лежала на двуспальной кровати и прислушивалась к звуку двигателей опаздывающего на пятнадцать секунд Enola Gay. Собака соседей сверху начала отвратительно выть, словно в доме завёлся покойник. Пришлось перевернуться на правый бок и накрыть левое ухо ладонью, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить слышимость заунывного плача. Мне было обидно, что не Вы были героем моего сна. Даже захотелось обвинить Вас в предательстве. Жуткая женщина не желала выветриваться из головы, пёс выл каким-то колеблющимся звуком «ау-ау-ау», пока не перешёл на одну ноту «у-у-у». Бер – откуда-то из глубин памяти выплыла кличка чёрного добряка-добермана. «Да заткнись ты уже», – не выдержала я и снова провалилась в сон, на этот раз стерильный.

28

Аркадий Анатольевич, ответьте же на телефонный звонок! Долго он будет вспарывать вязь нашего разговора, не позволяя сосредоточиться ни Вам, ни мне? Я помолчу, обещаю, подслушивать не стану, считайте, что меня здесь нет. Здесь и считать нечего, меня здесь действительно нет, только моя оболочка. Настоящая я, утомлённая вещами и отношениями, предающаяся хандре, осталась где-то далеко, вне этих стерильных стен и описываемых сцен. Постойте! Снимите перчатки, прежде чем брать трубку, неприлично как-то в перчатках, мы же в помещении, а не на улице.

Это Вы всегда так приветствуете собеседника по телефону: «Да. Слушаю»? Противно так приветствуете, неприветливо. Так начинают разговор с по-настоящему близкими людьми, всепрощающими, домашними узниками, делящими быт и жизненные неуспешности. Помню, раньше я совершенно ничего не успевала, мне всегда не хватало времени, пяти минут, часа, нескольких дней, пары лет. Сейчас всё переменилось, мне некуда спешить, ждать могу сколь угодно долго, время стало бесконечным, как та глубокая ночь, что уже разлилась за окном.

Я солгала, но Вы и догадались… Конечно, я подслушивала и подсматривала, выискивала в чертах Вашего красивого лица ответы на вопросы, тревожащие меня. Из разговора поняла, что на выходных, которые наступят уже завтра, Вы собираетесь за город, бродить по заснеженному лесу, жарить чьё-то мясо, меня пробил озноб, при слове «мясо». Разверзнутое такое слово, кровоточащее, кровожадное…

Аркадий Анатольевич, Вам никогда не приходила в голову мысль жениться? Найти себе какую-нибудь миловидную девушку, худенькую, с острыми локотками и коленями… Вырастить из неё добрую маму с женственными округлостями, воспитать детишек и так далее по списку общечеловеческих ценностей? Нет-нет, я не предлагаю себя в качестве спутницы, предназначение моё в Вашей жизни весьма конкретно и стремительно. Хотя, признаться, я тоже не против рука об руку прогуляться по зимнему хвойному лесу, искрящемуся в лучах высокого солнца. Я даже не против затеряться в этом лесу до самого лета, бродить между сосен, всматриваться в пробелы, а затем – в просинь неба, смахивать с лица внезапно выступившие слёзы умиления от осознания параллельного существования с суетливым миром людей, оставшимся в городской черте. Sed semel insanivimus omnes – однажды мы все бываем безумны. Счастливы те, у кого это однажды длится всю жизнь. Хотя нет, нет так, они просто менее несчастны, чем все прочие.

Знаю, мысли мои скачут. Вас, должно быть, несколько раздражает непоследовательность моего повествования, но она как нельзя кстати иллюстрирует непоследовательность моего существования, равно как и появления на свет. Назвали меня в честь бабушки, той самой бабушки, вещи которой тоже имели душу. Бабушка была сердечницей и всегда шутила по этому поводу: «От чего ещё может умереть Любовь, как не от разорвавшегося сердца?» Дедушка раздражался и строго её отчитывал: «Любовь Фёдоровна, не ломай комедию, не пугай внучку. Любовь наоборот не умирает, а живёт в разбившихся сердцах…»

По семейной легенде, когда меня принесли из роддома домой, имени я ещё не имела, родственники слетелись на младенца и начали наперебой предлагать родителям различные банальности, вроде Маши, Ани, Лены… И, как утверждает папа, мама была склонна согласиться вначале на Лену, затем на Аню, но ему удалось отстоять мужское право, если не родить, то хотя бы назвать ребёнка. Так я стала Любой, Любушкой, Любовью. А мама недовольно вздыхала: «Имя выразительное, но слишком немодное, редкое». – «Редкое или жидкое – неважно, главное – смысл. К тому же две мои любимые женщины носят это имя, для меня оно вовсе не редкое, а очень даже часто встречающееся, – ответил тогда отец и, чуть подумав, продолжил: – Человек на семьдесят процентов состоит из жидкости. Ты утверждаешь, что Любовь – редкое имя, то есть текучее, то есть водосодержащее. В моей жизни четыре любимых женщины, и две носят имя Любовь. Значит, жизнь моя на пятьдесят процентов состоит из любви. Согласись, не так уж и много в сравнении с тем, что человек аж на семьдесят – из воды». – «Саша, не баламуть воду! Я уже согласилась, что ты ещё хочешь?» – начинала злиться мама. Её всегда раздражали вечные папины проценты и прочая статистика.

Статистика статистикой, но бабушка с её предчувствиями оказалась права: она действительно умерла от сердца, вернее, от бессердечия окружающих. Станет ли моя смерть повторением смерти человека, подарившего мне имя и остаток жизни? Скорее всего, станет, ведь проблемы сердца как мышечного органа всегда произрастают из проблем сердца как сосуда, наполненного чувствами и переживаниями. Окраска чувств, томящихся внутри, не играет никакой роли. Отчаяние меняет полюс, минус на плюс переворачивает мирок, доводит до точки кипения и крайнего выплёскивания, от любви к ненависти… И никогда наоборот!

29

У человека лишь две тропы, и несмотря на их многоступенчатость и рытвинность, результат всегда делится на контрастные ощущения от чёрного и белого. Наш случай не исключение, в итоге либо Вы начнёте испытывать ко мне жалость – и я возненавижу Вас, либо любовь – и тогда я отвечу взаимностью.

Любовь и ненависть, ненависть и любовь… Две стороны одной медали, монеты, купюры. Чувства, которые вызывают в человеке наибольшее внутреннее сопротивление, доводят его до накала, зажигают, словно лампочку посреди серой обыденности «времени до» и «времени после». Я вот всё думаю, насколько реальна та реальность, что окружает нас, и есть ли ещё какая-нибудь другая, в которой мы – не пересекшиеся, блуждаем лабиринтами своих жизней и пребываем в состоянии относительного спокойствия друг к другу? Или, может быть, есть какая-то, где всё те же мы живём в той самой квартирке рядом с моей родной школой и растим потомство, не доверяя его бабушкам и няням, как самое дорогое будущее из всех возможных?