Текст книги "Последний доктор"

Автор книги: Анна Ревякина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Сонная фантасмагория памятного января находит воплощение под толстым шерстяным одеялом в непрекращающемся сновидении, наполненном органичным абсурдом проснувшейся любви. В абсурдности зим и состоит всё величие моего прошлого и грядущего. Удушающие шарфы и шапки, под которыми нестерпимо чешется голова. Объёмные верхи и утеплённые низы не позволяют ходить бледнотелым человекам душой наружу. Каким непостижимым образом Вам удалось коснуться моей блёклости и пресыщенности, заставив близорукие мои глаза присмотреться к погоде и заметить её абсолютное несоответствие заявленному календарному плану.

Я путаюсь в веках, обращаюсь то к серебряному, то к бронзовому и подмечаю одинаковость историй. Инерция сопротивления – пожиратель и пожираемое, когда объект любви становится катализатором для личности во времени. И ни о какой объективности здесь речи быть не может, как ни всматривайся в лицо Марины Басмановой или Лили Брик, не увидишь то, что когда-то увидели Бродский или Маяковский. Возможно, моя теория однобока и в качестве доказательств использует только выгодные примеры, но она имеет право на существование, хотя бы как исключение из общего правила.

Скорее всего, любовь относится к абстрактным понятиям, как и сама смерть, как и сама жизнь… Её невозможно ловко теоретизировать и упаковать в переплёт, но в рамках одного частного случая, короткого отрезка времени, она податлива и очень эластична, хотя и несгибаема, словно прячет внутри титановый штифт, используемый для укрепления омертвевшего зуба. Любовь – это даже не чувство, это отношение к действительности, к тому миру, в котором мы ставим спектакли собственной режиссуры перед более или менее благодарным зрителем. И чем менее благодарен зритель, тем яростней и витиеватей становится сюжетная линия, тем резче проступают на теле знаки отличия – отличительные знаки мученического предназначения.

Если бы нам суждено было познакомиться при других обстоятельствах, мы могли бы стать отличной парой, вырастить парочку милых детишек, назвать дочь в честь Вашей матери, а сына – в честь любимого поэта. Мы прожили бы долгую, спокойную, даже скучную жизнь, в трудах и хлопотах о потомстве. Вы целовали бы меня перед сном и рано-ра-но утром, за несколько минут до будильника, ведь наверняка Вам его утренний звон был бы ни к чему, чтобы проснуться. Мы могли бы сонно толкаться в узком пространстве ванной комнаты, чистить зубы, умываться, принимать душ. Со временем, одинаково постарев и не заметив этого друг в друге, мы всё так же семенили бы к месту проведения водных процедур, а затем на кухню, чтобы вместе приготовить завтрак. Поджарить яичницу на крошечной оранжевой сковороде, намазать маслом несколько кусочков бородинского хлеба, почистить огурцы, сварить кофе, Вам – чёрный, мне – с молоком или сливками. Так начинались бы все наши дни – будни, выходные и праздники. Так прошла бы наша единственная жизнь – в суетливой бытовой несуете.

По вечерам я бы клала голову Вам на колени и слушала враньё дикторов из новостей, Вы бы гладили меня по моим крашеным волосам, и это Ваше движение служило бы напоминанием о том, что мне ещё предстоит выгладить белую рубаху для завтрашнего случая и начистить туфли до зеркального блеска, чтобы в них отражалось небо, наше безоблачное городское небо. Дети наши разлетелись бы по разным другим городам, над их головами было бы другое небо, не такое безоблачное, но вполне голубое и милосердное. Они звонили бы около десяти часов вечера и желали бы нам спокойной ночи. И все наши ночи были бы спокойными и безгрешными, какими бывают ночи людей, которые прожили друг с другом не меньше четверти века.

Но это всё мечты, не имеющие ничего общего с тем, как было бы на самом деле, ведь мечты подчинены пресловутой инерции сопротивления, абсолютной привязанности к катализатору, зависимости от невесомых состояний несостоявшейся любви. Можно сколь угодно долго и обильно фантазировать, но пасторальные фантазии разрушаются быстро и стремительно обстоятельствами самой жизни, и обстоятельства эти всегда у́же, чем ширь придуманного грядущего. И пока Вы в состоянии сопротивляться, выстраивать баррикаду, отгораживаться стеной от меня и моего чувства, я в состоянии мечтать и погружаться в анорексичную лёгкость, даруемую Вашим присутствием. Если же всё переменится, и Вы вдруг передумаете, войдя в мою жизнь равноправным её владельцем, пелена спадёт, всё разрушится, мои ноги отяжелеют и врастут по нижние позвонки в незвонкий мир семейного сосуществования.

Но, прошу Вас, сядьте со мною рядом, я хочу положить голову Вам на колени и помечтать, это единственно доступное мне средство стать на полчаса, что у нас остались, придуманной героиней, маленькой женой большого мужа, хрупкой фарфоровой статуэткой в руках ценителя. Да, Аркадий Анатольевич, я знаю, что испытываемое мною нормально, всякая пациентка рано или поздно влюбляется в своего доктора, но мне бы хотелось мыслить иначе, подобрать слова из иного контекста, вне медицинских терминов и формулировок. Я люблю Вас так, как Бродский любил Басманову, издалека, всем своим ограниченным существом, заплутавшим в каркасе из плоти, и в то же время продолжаюсь в Вас как нечто, не имеющее границ. А ведь когда мы впервые встретились, я и помыслить не могла, что Вы станете таким важным для меня, представляете, даже не удосужилась запомнить дату.

13

Меня притягивает Ваше равнодушие, хотя мне и больно осознавать его по отношению к себе. Более того, я завидую ровности Вашей души, она для меня, как опухоль Гарика, – диагноз, вызывающий смешанные чувства ревности и жадности. Ведь у меня сплошная душевная выпуклость, нечто накожное, шелушащееся, взаимодействующее с температурой воздуха и воды. Оттого-то я крайне теплолюбива, даже летом кутаюсь в шерстяные кофточки и жилеты, а душ принимаю исключительно парообразующий, чтобы хоть как-то согреть мою несчастную душу, переросшую тело, вернее, отторгнутую внутренностями, вытесненную к верхним слоям организма.

С такой душой, находящейся не там, где следует, очень несладко жить. Иногда, когда простыни излишне накрахмалены и больше напоминают наждачную бумагу, чем хлопковую материю, моя неправильно расположенная душа имеет свойство натирать жуткие мозоли и, как следствие, – кровоточить. Кровь её не видна, но это не уменьшает общей кровопотери после ночи на свежем белье. Всякий имеет возможность прикоснуться к моей душе, поэтому я так не люблю, когда люди подходят слишком близко, не выношу оказываться в толпе или очереди.

Расстояние между мною и Вами постепенно уменьшается благодаря временному отрезку, отведённому для беседы, мы встретились в этом кабинете для того, чтобы сократить путь к пониманию, вначале на миллиметры под кожу, позже на сантиметры в сторону нутряного ядра. Но что значат эти миллиметры и сантиметры в контексте световых лет, на которые мы успеваем отбежать друг от друга за одну лишь минуту внезапно навалившегося молчания?

Аркадий Анатольевич, мне хочется знать, что думаете Вы об этом моём застревании посреди жуткого безвременья, с тех пор как время начало отмеряться настенным тиканьем внутри нашего пространства. Всё, что вне этих стен, меня мало интересует, режим смертных, их прислушивание к гулу телевизора и бульканью чайника, скорбное выражение лиц, если на улице не заладилось с погодой, почти такое же скорбное, если заладилось. Почти как они, я чувствую себя разбитой и растоптанной, с большим трудом мне удаётся собраться с мыслями, сохраняя при этом, насколько это возможно в моём случае, красивое лицо. И потом эти проблемы с душой, которая не желает находиться на своём месте и постоянно мигрирует, даже если её зафиксировать скотчем. Всё чаще я задумываюсь о таинстве восковой депиляции, не применительно к волосяному покрову, доставшемуся мне в наследство от дедушки, а по отношению к вздыбленностям рассобачившейся души. Избавиться хоть на какое-то время от её всевидящего покровительства.

Давно, классе в восьмом или даже ещё раньше, я мечтала выучиться на врача. Подросток, бывший когда-то мной, – угловатый, полуботанический почти мальчик в мечтах ездил каждый день на троллейбусе по мосту через речку в медицинский университет учиться лечить людей, но меня всегда пугала подноготная и методы, с помощью которых необходимо изучать внутренний мир человека. Проще говоря, я боялась трупов. Когда я немного повзрослела, то поняла, что мёртвые не так страшны, как рисует детское воображение, и с опаской следует относиться к живым людям, которые, несмотря на прекрасные рефлексы, идеальный сердечный ритм и свежий цвет лица, мертвы внутри, но было уже поздно что-либо менять. Теперь же после встречи с Вами я совершенно перестала страшиться покойников, сами слова «покой», «покои» навевают на меня ощущение какой-то бесконечной умиротворённости, лёгкости, свободы.

Представляете, мы с Вами могли бы быть коллегами, членами братства людей в белых халатах. Встречались бы в коридорах больниц и на конференциях, но тогда у нас было бы так много общего, что разговоры утратили бы всякий смысл. Оскудевшие ручейки несли бы только сухую информацию о времени и месте, диагнозе и рекомендациях. Я словно сожалею о том, что так не вышло, но стала бы сожалеть Анна Каренина о поезде, под который не удалось кинуться? Или наоборот, возрадовалась бы тому, что поезд ушёл, оставив после себя блестящие рельсы, испачканные мазутом, и шпалы, окроплённые детской мочой, ведь детям не объяснишь, что на станциях организм должен блокировать свои естественные точки выхода, так же как блокируются двери вагонного сортира полупьяной женщиной в синей плохо сидящей форме.

Смерть Карениной стала бы абстракцией, а не тем конкретным, удушающим, полосующим, животным ужасом, в который погружается читатель. Почему она не могла любить понарошку и умереть понарошку, почему обязательно было так её расчленять, вначале словами, а затем с применением металлического инструментария? А всё очень просто: потому что, если не говорить о любви, а просто любить, не произнеся ни слова из придуманных кем-то до тебя признаний, молчать, как рыба, не обретшая речь, любовь всё равно будет проступать через поры и слизистые к поверхности. Её невозможно закапсулировать и спрятать, ею можно только пренебречь, как чем-то неважным, неострым, неволнующим. Так зачастую происходит с мужчинами, но женщины не склонны к транжирству, когда дело касается чувств, они намеренно сохраняют их, оберегают, тиражируют.

Какое непонятное выражение, которое я не могу до сих пор осмыслить: «Выйти в тираж». Мне кажется, что нет ничего лучше для писателя, поэта и всех прочих безумцев, чем равняться, но не на крылатость этой фразы, а на её истинность. Кто придумал, что «выйти в тираж» – это исписаться? «Выйти в тираж» – это выписаться, дойти до той точки, когда чтение становится невозможным, потому что автор уже находится на недосягаемой высоте для читателя, где-то в поднебесье, когда рукопись не воспринимается другим человеком, а сразу отвергается по причине устойчивого непонимания.

Мы тренируем вкусовые рецепторы, оттачиваем сексуальные навыки, читаем книги, от детских потешек до философских трактатов, и в какой-то момент зацикливаемся, находим любимые блюда, останавливаемся на паре-тройке ощущений, начинаем предпочитать тот или иной жанр. Человеческий организм растёт до двадцати пяти лет, какая несправедливость! Почему вся наша жизнь не может подчиняться графикам накопления денежной массы, почему графики роста – фикция, выдумка, обман? Точка невозврата, после которой начинается плавное скольжение вниз… Но есть же люди, сумевшие преодолеть земное притяжение, отбросившие привычку тяготеть, склоняться, и мы о них сразу штампом: «Вышел в тираж!» Просто вышел на иной уровень развития, недоступный, неосязаемый, не поддающийся словесной формулировке.

Ваше же равнодушие как раз из разряда того, что поддаётся формулированию, оно задевает меня за живое лишь потому, что я ещё сама слишком тёплая и не доросла, да и вряд ли когда-нибудь дорасту.

14

Аркадий Анатольевич, я всё думаю, у Вас же скоро день рождения, что бы Вы хотели получить в подарок? Что значит не любите подарки? Глупости, подарки все любят, даже те, кто говорит, что не любит. В день рождения у человека работа такая – принимать поздравления и радоваться ненужным вещам. Мне так всегда мама говорила, потому что я ненавидела восьмое августа, именно в этот день я родилась, и ненавижу до сих пор. С самого раннего утра телефон раскалялся так, что его больно прикладывать к уху, – жжётся, чёрт возьми. Первой меня всегда поздравляла бабушка по линии отца, она вставала рано и считала своим долгом в разгар каникулярного лета разбудить младшую внучку истошным воплем: «Кто это у нас такой большой?..» Я скрипела в ответ неразработанными связками, благодарила и пыталась свернуть разговор, но она была неумолима, желала мне кучу того, кучу сего, кучу третьего и жениха хорошего. Это было её коронное. «Где ж его взять, жениха-то?» – спрашивала я и в ту же секунду понимала, что это было моей тактической ошибкой, так как бабушка начинала с космической скоростью перебирать в голове и озвучивать мне жуткие варианты.

После бабушкиного звонка следовало недолгое молчание, а часов с девяти на меня обрушивалась лавина всяких приятных слов от самых разных, зачастую совсем не близких мне людей. С течением времени ситуация только усугублялась, я обрастала знакомыми, одногруппниками, однокурсниками, собутыльниками, попутчиками и прочими человеками, которые считали своим долгом один раз в году напоминать о своём существовании и добром здравии. Самое ужасное началось, когда я устроилась на работу. В общеобразовательной школе номер три, где я вела уроки музыки и заодно выполняла функцию классного руководителя, меня норовили распять звонками подопечные и их родители. Фальшь, нескрываемая фальшь их поздравлений, мне, человеку, преподающему музыку, была не просто слышна, я чуяла её по телефонной трели и даже, не глядя на экран, могла предположить, что звонят они не для того, чтобы искренне мне что-то хорошее пожелать, а лишь ради галочки напротив их фамилии в длинном списке абонентов.

Несколько раз я пыталась отключить телефон, но мама была неумолима, она ощущала себя причастной ко всему этому балагану и требовала от именинницы чёткого выполнения инструкций. Много позже была обнаружена лазейка, выход из сложившейся ситуации. Он нашёлся совершенно случайно благодаря папе: в двухтысячном он подарил мне туристическую автобусную поездку в самое сердце Европы, временные рамки путешествия включали в себя пресловутое восьмое августа. Бесконечная благодарность ему за это! Торжественно отключив телефон на границе с Польшей, я погрузилась в сонную тишину автомобильной трассы на Берлин. Вернувшись одиннадцатого числа на территорию, подвластную местным операторам, я обнаружила, что меня отчаянно разыскивали с каких-то новых телефонных номеров, но перезванивать мне было лениво и противно. Так появилась традиция в первой декаде августа спасаться бегством в зону недосягаемости, в зону комфортного одиночества и честности.

Мама до сих пор не может смириться с моими ежегодными отлучками, каждый раз уговаривает: «Люди, которые тебе звонят, скорее всего, искренне желают добра, здоровья, счастья и прочего, а ты во всём видишь оборотную сторону, так недолго и в мизантропа превратиться!» – «Уже превратилась», – бурчу я ей в ответ.

Должно быть, Вы, Аркадий Анатольевич, тоже испытываете нечто подобное, ведь Вам, профессиональному слушателю со встроенным детектором лжи, слышна вся фальшь обязательных поздравительных формулировок и противны неискренние дары. Поймите меня, пожалуйста, правильно, в моём участии нет ничего лживого и поверхностного, я движима самыми лучшими помыслами и наивысшей степенью привязанности к Вам, если не сказать, любви. Мне очень хочется что-нибудь Вам подарить. Будь моя воля, я бы каждую минуту Вам что-нибудь дарила. До чего же было бы приятно ходить по улице, часто останавливаться у витрин мужских магазинов и мысленно примерять на Вас галстуки и рубашки, красующиеся на манекенах. В сувенирных лавках с удовольствием разглядывать разные безделки – фляжки, закладки, миниатюрные шахматы, кораблики, ажурные ножички, наборы рюмок, прикидывая в уме, что из этого могло бы Вам понравиться. В книжных домах бродить меж полок с уникальными изданиями, вдыхать их запах, трогать обложки, представляя, как Вы обрадуетесь какому-нибудь сверхполному собранию сочинений Пушкина, Пристли или Кирсанова. И каждый раз вместо того, чтобы что-нибудь купить, понурившись, уходить, отчётливо понимая, что подарок без повода попахивает навязчивостью и чем-то даже более неприличным, чем навязчивость. И вот сейчас, в преддверии Вашего праздника, Вы не можете мне отказать в удовольствии выступить дарителем.

15

Не так давно я узнала, не помню уже откуда, скорее всего, из просторов необъятной сети, о том, что человек видит себя в зеркале ровно в пять раз красивее, чем он есть на самом деле. Представляете, какая математическая точность, ровно в пять раз, как они смогли это подсчитать? Я всегда была недовольна перевёрнутой амальгамной копией, которую с детства считаю своим достоверным отражением, и теперь, обладая этим новым знанием о склонности индивида приукрашать себя мысленно, впала на какое-то время в состояние лёгкого помешательства. Если то, что я вижу, ухудшить даже в два или три раза, то некрасивая женщина, глядящая на меня из зазеркалья, станет поистине уродом, живущим по эту сторону стекла.

Я часто задумывалась над странной трансформацией, настигшей меня в границах пубертата: каким образом красивая девочка с глазами газели и угольным каре превратилась в страшную, невнятную, незапоминающуюся особу с жиденькими волосёнками и облезлыми глазками. Если поднять семейные архивы и заглянуть на пару десятков лет назад, с матовых чёрно-белых и бурых морских снимков на Вас будет глядеть поистине ангелоподобное создание, окружённое фатиновыми бантами и атласными лентами времени под названием детство. Отрочество отсекло всю эту воздушность как нечто ненужное и превратило меня в угловатого мальчика. Стрижка, джинсы и чёрная водолазка только усиливали некую инопланетную андрогинность. В пятнадцать впервые покрасила волосы в кроваво-красный, чем ужасно испугала родителей, которые в этом моём поступке усмотрели нечто большее, чем просто желание выделиться. В шестнадцать обрилась наголо, тем самым подтвердив их догадки, что девочка выросла раз и навсегда. На выпускной я пришла с коротким ёжиком, выкрашенным в фиолетовый цвет, в длинной парчовой юбке цвета мокрого асфальта и кружевном чёрном топе, подчеркнувшем болезненную худобу рук и не менее болезненную округлость спины в районе грудного отдела. Кифоз запущенный, как защитная реакция организма на всяческие выпады со стороны родственников, или место с зачатками тех самых ангельских крыльев с фотографий детсадовского периода?

Принимать себя уродом не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд, ты просто признаёшься себе в этом каждое утро, когда чистишь зубы, и забываешь на целый день, пока снова не впериваешься в собственное отражение вечером. Уродливая цикличность – взгляд в зеркало, констатация и так до бесконечности. Вернее, до конечности, до того момента, когда вопросы красоты перестанут волновать, ровно до той минуты, когда появится осознание прожитых лет, которые общим морщинистым знаменателем уравняют первых красавиц и первых уродин в единый термин – старушка.

К сожалению, а для таких как я, к счастью, человек не способен пронести внешнюю красоту через всю свою жизнь, если только жизнь эта изначально не была отмерена скупой пряхой. Почему одним так невыносимо везёт, и они вырастают в красивых представителей рода человеческого, а другие всю жизнь вынуждены нести бремя примитивной необработанной маски, скрывающей, возможно, красивую душу. Куда проще было бы, чтобы понятия красоты внешней и внутренней соответствовали друг другу: появилась бы возможность различать с первого взгляда, кто хорош, кто плох, а не монтировать внутри себя специальную распознавательную систему, пропускающую через свои жернова бесконечные лица прохожих с одним желанием – узнать родного, близкого человека.

А потом ещё эта история с фамилиями. Я всё думаю, почему так ладно на Вас сидит Ваша – Краст. Это всё потому, что даже предки Ваши были прекрасны, уже тогда в те давние, позабытые, припорошенные пеплом столетий, времена люди ценили красоту, как нечто лю́бое взгляду, и отмечали это в прозвищах, которые позже закрепились за целыми семьями. Как же это приятно, должно быть, оставлять потомкам в наследство не только хорошенькое личико, но и оправу к нему в виде правильной фамилии, оповещающей окружающих о целой династии породистых людей. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, что я применила здесь это словцо. Это любимое бабушкино, когда она видела красивых людей, непременно констатировала: «Порода». В её представлении это была наивысшая похвала, никаким украшательством или этими эпатажными штучками, именуемыми стилем, обмануть бабушку было невозможно, она опиралась только на фенотип, геометрию лица и осанку. Меня она определяла так: «Зато смышлёная…» Как же мне хотелось услышать нечто иное, возможно даже: «Смазливая», так она отзывалась о миловидных обезьянках, моих дворовых подружках.

Как я ни пыталась сделаться красивее, все мои попытки были тщетными и жалкими. Младшего брата отца я терроризировала вопросами, не получая на них ответов. Он – мужчина, парящий в облаках зачитанной до дыр классики, обладал скудными знаниями относительно современных канонов. Я канючила, топала ногами и требовала попунктно озвучить необходимые ингредиенты. «Большие глаза, длинные ресницы, белая кожа…» – перечислял дядя Жора и с ужасом замолкал, глядя на некрасивую девочку, выпучивающую, что есть силы, глаза. Со смехом сейчас вспоминаю все эти случаи, представляю, каким было зрелище, когда я, собрав волю в кулак, превозмогая неприятные ощущения, выкатывала органы зрения чуть ли не на кончик носа. «Маленький рот, жемчужные зубки…» – отдышавшись, продолжал дядя, а я уже неслась к зеркалу, чтобы оценить проблемность нижней трети лица. Однажды, когда взрослые уехали по своим взрослым делам, я покрасила свои огромные кроличьи зубы маминым перламутрово-белым лаком для ногтей. Хорошо, что все вернулись поздно, когда уже закончилось детское время, и меня тут же отправили спать. Остервенело я счищала остатки дневной красоты с помощью зубной щётки и радовалась тому, что мне не пришло в голову выкрасить всё имеющееся во рту количество, а только резцы да клыки.

Мои подруги всегда были красивыми, стройными, глупыми и благосклонными, я же, глядящая волчонком из-под косматых бровей, не отличалась приветливостью и была сторонницей постоянного самокопания. Минимум логики, необходимый для того, чтобы существовать, был главным достоинством окружающих меня девушек в глазах мужчин, наряду с косметически искушёнными лицами. Косметика – маленький космос женского лица, идеальность овала, прорисованные карандашом брови, подчёркнутые морозной свежестью скулы, скульптурирование форм как основа счастливой, безбедной жизни. Тяжкая ноша утончённых, скуластых красавиц, несущих свою красоту как нечто уникальное, была не по силам мне – девочке без художественных навыков и желаний. Но я переборола себя и погрузилась в пучину украшательства своего асимметричного лица.

Через какое-то время мне удалось обрести ту внешность, которую Вы видите. Ежеутренне зеркало лифта отражало уверенную женщину неопределённого возраста с ухоженными, блестящими волосами. За дорогущей оправой сияли два мыслящих глаза, в ушах поблёскивали жемчужные пусеты, ноги не болели от немыслимых туфель, даря своей обладательнице если не красоту, то хотя бы лёгкость походки. Я себе начала нравиться глобально и по частям, лицо становилось всё более симметричным и правильным по мере того, как счётчик моего возраста переключал значения от чисел однословных к двусловным. И вдруг я узнала, что то, что мы видим в зеркале, ровно в пять раз лучше оригинала. Меня это повергло в замешательство, и стало понятно, что некрасивым девочкам никогда никуда не деться от своей внешности хотя бы потому, что правду о себе они знают с детства. Горькую правду пигалиц…

16

Если Вам интересно моё мнение, я думаю, что цивилизация начала движение в никуда с того момента, как была изобретена миссионерская поза. Человеки улеглись бутербродами в тёплые постельки и начали лицом к лицу штамповать бесчисленных отпрысков, размышляя о том, что уж теперь-то они точно далеки от животных и проявляется это не только наличием разума, но и самими инстинктами, втиснутыми в классику позиции номер один. Заблуждение это породило массу сложностей, сопротивляющиеся карались, а несопротивляющиеся карались вдвойне.

Потение друг в друга, странные гримасы, уродующий соучастника ракурс – вот он цивилизованный секс, возведённый в ранг приличия и даже красоты. Аханье, оханье, полуприкрытые глазки лживых женщин, перетаптывающиеся на передних конечностях мужчины, с трудом сдерживающие себя, одеяло, скрывающее от мебели место боевых действий и сами действия предающихся любви. Но это всё философия и глобализация, если же посмотреть в глаза частности, то скованность движений раздражает до такой степени, что хочется поскорее прекратить эту ужасную пытку стариной. Чувствуешь себя, будто в клетке, бессильным, бездейственным, стиснутым, спрессованным, должно быть, так чувствуют себя вафли на стадии выпекания.

Никакой концентрации на ощущениях собственного тела, всё естество уходит исключительно в глаза, которые продолжают фиксировать реальность, изучать человека, который тебя тра-та-та… Зрительные ассоциации уводят от физиологической стороны процесса, появляется ненужная детализация, перерастающая в углублённый анализ сущности навалившегося. Постепенно тела становятся жаркими и неприятно липкими, а врезающиеся друг в друга животы издают богомерзкие чавкающие звуки. Я вот всё рассказываю Вам сейчас, Аркадий Анатольевич, и у меня волосы становятся дыбом от ужаса. Нелепость физиономий, вызывающая желание что-то сказать или рассмеяться, перерастает в монотонность движений и монохромность окружающего мира, в то время как должно быть наоборот. Постоянный контроль собственной мимики, основанный на желании не выглядеть смешно или уродливо, действует как выключатель всего чувственно-плотского и превращает лицо в плоскость, за которую не зацепиться. Маску эту можно только сорвать, но не у всякого хватает сил даже приподнять один её краешек, не то, что отлепить полностью. И потом эти руки, которые не знаешь куда пристроить, внутрь их уже не засунуть, так и скребёшься ногтями вдоль спины, как кошка о специальную палку для обточки когтей, дожидаясь финала.

Если бы у меня была такая возможность, я бы законодательно запретила эту уродливую, непритязательную, скучную позу! Что Вы сказали, Аркадий Анатольевич? Что в этом случае я бы уподобилась тем, кто навязал её человечеству? Да, уподобилась бы, но это шло бы на пользу многим, если не сказать всем: стереотипы необходимо ломать, заменяя их свободой выбора и фантазией. К тому же у меня всё равно нет такой власти, так что мы можем сколько угодно долго дискутировать, а человеки будут по-прежнему потно чавкать в своих люлечках перед тем, как провалиться в удушающие сновидения между выходными и буднями.

Умоляю Вас, только не говорите, что не разделяете моих чувств. Для меня это будет ударом. Ведь если бы у нас что-то и могло произойти, то произошло бы совершенно иначе, чем я вам тут живописала. Никакой романтики – свечей, кружевного бельишка, прохладного белого полусладкого и свежего постельного. Исключительными не подвергающимися сомнениям были бы только чистота наших кожных покровов, наличие кипячёной воды для жадного лакания после и присутствие яркого света. Бело-голубое больничное освещение меня бы вполне устроило, в качестве операционного поля выступали бы наши тела, от линии роста верхних волос до ногтей больших пальцев ног.

Пожалуй, с пальцев я бы и начала, вернее, с пальца Вашей правой ноги, мне отчего-то он представляется чем-то божественно прекрасным, таким может быть только палец Гая Юлия или Калигулы до перенесённого энцефалита, а значит, такому пальцу следует уделить максимум орального внимания. Через какое-то время мы с Вами перестали бы быть людьми и стали бы просто ртом и его пальцем, пальцем и его ртом. Представляете, Вам бы потом пришлось жить с этим ощущением. Втискивая ногу в модельную обувь, Вы бы всегда беспокоились о местоположении именно этого нового саднящего органа, переставшего быть просто пальцем и ставшего Пальцем… Не перебивайте меня, Аркадий Анатольевич, я только начала свой рассказ. Что значит пора переходить к обсуждению других вопросов?.. Какая несправедливость, ведь когда мы вернёмся к разговору, а мы непременно вернёмся, не может быть, чтобы мне не захотелось снова поведать Вам что-то подобное, я могу передумать начинать именно с большого пальца правой ноги и начну с большого пальца левой, а тогда это будет совсем иная история.

17

Мы слишком много говорим о теле, я теряю внутри себя ту девочку, которой была ещё совсем недавно. Давайте снова вернёмся к нашим душным разговорам о материях невидимых и оттого бесценных. Вы улыбаетесь? Почему? Конечно-конечно, не мы слишком много говорим о плоти, а я говорю, Вы ведь молчите и всё слушаете-слушаете… Невидимые материи. Не напоминает ли Вам это словосочетание сказку о глупом короле и хитрых закройщиках, продавших воздух под видом ткани, которую неспособны увидеть глупцы? Не кажется ли Вам, что мы и есть глупцы, пытающиеся из туманного ничего вылепить образ человеческой души и поверить в него?

Кто станет нашим мальчиком, который крикнет: «А люди-то бездушны»? Гипнос, несущий на белоснежных крыльях сливочные безмятежные сны, или Танатос, кутающийся в чёрное облако антиматерии? Кто очертит возможный горизонт событий и поможет развить сверхсветовую скорость, чтобы попытка выбраться и дать правильный ответ засчиталась как успешная? Нас здесь двое, и мы невыносимо одиноки по отношению друг к другу. Кому-то из нас придётся осмелиться первым и, выбрав, в конце концов, сторону, начать убеждать другого в собственной правоте, позволив при этом прикоснуться к своей душе. Я бы очень хотела завести знакомство с Вашей, если она, конечно, имеется у Вас. «Твоя душа… Она какая? Сосредоточие обид или молочный берег края, где сердце радостно болит?»