Текст книги "Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ)"

Автор книги: Анна Раф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

Марк

Отдышаться и уехать я так и не смог.

Всё время тренировки я жду и репетирую первую фразу.

Успел отбраковать уже десятки вариантов…

Привет, сын – на такое не имею права, да и совесть мне сказать подобное не позволит.

Прости меня… Тоже не то.

Я всё объясню… – ложь, такому не найти объяснений.

В сухом остатке у меня есть одно-единственное слово, на которое у меня, может быть, ещё сохранились права. Если Артём его всё ещё помнит.

Если не помнит – значит, и прав никаких у меня больше нет.

Без четверти восемь двери распахиваются, и старшая группа вываливается на крыльцо – взмыленные, громкие и уставшие. Он выходит третьим, на ходу закидывая сумку на плечо, что-то договаривая приятелю.

И видит меня.

Он останавливается на полушаге, приятель тянет его за рукав, а тот не двигается.

– Пацаны, не ждите, – говорит мой сын, не отводя от меня глаз. – Идите, я догоню.

Голос ломкий, глубокий. Взрослый почти.

Стайка утекает за перекрёсток, оглядываясь и пересмеиваясь, а он идёт ко мне – медленно, набычившись, сунув большие пальцы под лямку сумки.

Останавливается в трёх шагах.

Рассматривает, как рентген – трость, седина, шрам над бровью – метка, кстсти, той самой каски, которая спасла феноменальное упрямство организма.

– Вы кто? – настороженно, почти грубо спрашивает он.

Не узнаёт.

На всех фотографиях, которые он мог видеть, мне тридцать три, я тёмноволосый, наглый и до неприличия самоуверенный. А сейчас перед ним стоит седой инвалид с палкой.

Что ж. Пора проверить единственное слово.

– Здравствуй, капитан, – говорю я и чувствую, как у меня сжимается горло.

Его лицо меняется страшно и мгновенно. Зрачки расширяются, кровь отливает от щёк, губы приоткрываются, и я вижу, как в нём с грохотом рушатся восемь лет – все разом.

– Папа? – выдыхает он одними губами, совсем по-детски.

Секунда, и внезапное детское лицо моментально захлопывается, как забрало. Скулы каменеют. Передо мной снова стоит взрослый, чужой, набыченный парень, и глаза у него теперь – прищуренные и злые.

Мои глаза, вот в чём ужас. Моя порода. Даже злится он, как я.

– Надо же, – цедит он. – Живой.

– Живой, – соглашаюсь я.

– А мы тебя похоронили. Ну, не буквально. Просто удобнее было думать, что ты умер. Мёртвый – он же не виноват, что не приходит. Знаешь, как я лет в десять всем во дворе врал, что мой отец погиб? Герой, врач, спасал людей. Пацаны уважали.

Каждое слово он кладёт, как удар – прицельно, с оттяжкой. Правильно кладёт. Я стою и принимаю, потому что за этим и приехал.

– Артём…

– О, ты помнишь, как меня зовут! – он вскидывает брови в издевательском восторге. – Слушай, а чего лично-то приехал? Двадцать пятое же ещё не скоро. Платёж можно онлайн…

– Я не оправдываться пришёл, – говорю я ровно. – Оправданий нет и не будет, я их не готовил. Я пришёл, чтобы ты мог сказать мне в лицо всё, что накопил.

– Как щедро! – он почти кричит. – Право он мне выдал! А где ты был, когда мне это право начислялось, а? Где. Ты. Был.

Вот он, вопрос.

– Первые четыре года – там, где врачи нужнее всего, – отвечаю я, глядя ему в глаза. – Полевой госпиталь в горячей точке. Потом в меня прилетело, и три года я пролежал в коме. Потом год учился заново ходить. Вот, хожу, – я приподнимаю трость. – Почти научился.

Он моргает. Раз, другой. Злость на его лице спотыкается обо что-то и на мгновение теряет равновесие – взгляд сползает на трость, на седину, на шрам, торопливо, воровато, будто против воли.

– Врёшь, – говорит он без уверенности.

– Я больше не вру, Артём. Слишком дорого заплатил за это. Спросишь документы – покажу все выписки, эпикризы и наградные. Скучное чтение, но убедительное.

– Мама знает, что ты здесь? – резко спрашивает он.

– Нет, и к ней я не пойду – не имею права её трогать. Я пришёл только к тебе. Условие одно, и оно твоё: скажешь уйти – я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь. А скажешь…

– А ты у нас теперь слово держишь? – перебивает он с кривой усмешкой, и в этой усмешке столько взрослой, выстраданной горечи, что у меня в горле встаёт ком. – С каких пор?

Он замолкает и смотрит мимо меня. По лицу Артёма видно – внутри него идёт жестокая война. Кулаки сжимаются и разжимаются. Совсем как у его матери, у неё тоже ногти в ладонь, когда больно…

Наконец он переводит взгляд на меня.

– Знаешь что… – произносит он и запинается.

Я никогда не узнаю, что он хотел сказать.

Потому что на полуслове его лицо вдруг стремительно, страшно белеет и он резко, со всхлипом, втягивает воздух.

– Артём?

– Что-то… – он давится словом, и его ладонь ползёт к груди, сгребая куртку в кулак. – Грудь… Как ножом… В спину отдаёт…

Ноги у него подламываются.

Я успеваю. Трость летит в сторону, я успеваю подхватить его, и мы вместе оседаем на холодный асфальт. Я спиной к ограде, он – на моих руках.

Его затылок ложится мне на плечо, как пятнадцать лет назад, когда он был младенцем, а я его укачивал на своих руках.

– Тёма. Тёмка, смотри на меня. Где болит? Покажи рукой.

– Тут… – он слабо ведёт ладонью от грудины к левой лопатке. – Рвёт… Пап, что это… Папа…

Первое “папа” за восемь лет – вот такое.

А во мне уже щёлкает и включается то, что не отшибли ни осколки, ни кома.

Руки сами находят его запястье.

Пульс частит, нитевидный, слабый…

Второе запястье. Слабее.

Ассиметрия.

Я рву молнию его куртки, прикладываю ухо к груди – тоны глухие, далёкие, будто сердце завернули в мокрую вату. Шейные вены набухают на глазах толчками.

Кинжальная боль за грудиной. Иррадиация в спину, между лопаток. Раздирающая боль у пятнадцатилетнего мальчишки после высокоинтенсивной тренировки.

И моя наследственность…

Расслоение восходящего отдела аорты. И кровь уже идёт туда, куда ей нельзя – в сердечную сумку, сдавливая его сердце с каждым ударом.

Тампонада.

– Скорую! – мой голос хлещет через двор так, что шарахаются прохожие у остановки. – Вызывайте скорую, живо! Скажите: подросток, расслоение аорты, тампонада! Диктуйте с моих слов!

Кто-то уже тычет в телефон. Кто-то бежит к нам. Тёмка смотрит на меня снизу вверх огромными, испуганными, совсем детскими глазами, и губы у него серые.

– Пап… Я умираю, да?..

– Нет, – говорю ему твёрдым, спокойным голосом, каким говорил с мальчишками на столе в полевом госпитале. – Ты не умираешь. Я тебе запрещаю. Слышишь меня? Запрещаю.

Про себя в этот момент я делаю то, что хирург делает быстрее всего на свете – считаю.

До больницы – десять минут на скорой, если с сиреной и по встречке. Развернуть операционную, залить кровь, наркоз – ещё пять, и это если бригада будет ждать у дверей.

Тампонада при расслоении нарастает лавиной: у него минут пятнадцать. Может, двадцать, если его молодое сердце будет драться за каждый удар. Пятнадцать минут между моим сыном и остановкой.

За пятнадцать минут его надо не довезти.

Его надо успеть открыть.

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Марк

Сирену я слышу раньше, чем додумываю мысль до конца.

Скорая долетает за две минуты – и я знаю почему: подстанция при первой городской, при её больнице. При моей бывшей больнице.

Судьба закольцевала маршрут: десять лет назад по этим же улицам везли меня. Теперь везут моего сына.

Машина ещё тормозит, а я уже рву заднюю дверь.

– Мужчина! – фельдшер, крепкий парень лет тридцати, перегораживает мне проём плечом. – Освободите доступ! Кто вы вообще…

– Кардиохирург, – я не отталкиваю его, я просто иду сквозь, как учили ходить сквозь толпу у полевого госпиталя. – Подросток, пятнадцать лет, расслоение восходящей аорты, нарастающая тампонада. Боль кинжальная с иррадиацией в межлопаточную область, асимметрия пульса на лучевых, тоны глухие, шейные вены набухшие. Грузим. Быстро.

Фельдшер моргает – простые смертные так с ходу не сыплют, и он это понимает.

– Вы ему кто?

– Отец, – говорю я, и это слово на секунду перевешивает во мне всё остальное. – Я его отец. И я поеду с ним, хотите вы этого или нет. Носилки!

Дальше Тёмку слаженно поднимают и фиксируют. Я влезаю следом, и карета срывается с места так, что нас всех вжимает в борта.

– Кислород. Катетер в вену, шестнадцатый. Инфузию – аккуратно, только чтобы держать преднагрузку. У него сумка наполняется, зальёте – убьёте, – командую негромко, скороговоркой, и молоденькая врачиха подчиняется быстрее, чем успевает удивиться. – Давление мерь каждую минуту. И дай рацию.

Даёт.

– Приёмник первой городской? Говорит Царёв, кардиоторакальный хирург. Везём подростка пятнадцати лет: диссекция аорты, тампонада, гемодинамика на карандаше. Готовьте кардиооперационную немедленно. Кровь вторая положительная, разморозьте плазму. Дежурному кардиохирургу – мыться. Время доезда – шесть минут.

– Принято… – растерянно квакает рация. – А… Кто, вы сказали, говорит?

– Царёв, – повторяю я.

Тёмка лежит серо-белый, губы под кислородной маской слабо шевелятся, и я наклоняюсь к нему.

– Пап… – голос тонкий, детский. – Больно как… Пап, ты тут?

– Тут, – беру его ладонь, и она вцепляется в мою, как когда-то на переходе через дорогу. – Смотри на меня, дыши с маской и не разговаривай. Если больно – сжимай мою руку, так сильно, как хочешь.

Он жмёт слабее, чем мне бы хотелось.

– Давление семьдесят на пятьдесят! – докладывает врач. – Падает!

– Гони, – рявкаю водителю. – По встречке гони!

***

Приёмник встречает нас распахнутыми дверями и бегущей каталкой.

Мы влетаем в холл единым организмом – носилки, стойка с капельницей. Я – бегом, каким не бегал десять лет.

Ору так, что стеклянные двери, по-моему, вибрируют:

– С дороги! Кардиооперационная! Минуя приёмник, минуя КТ – по клинике всё ясно, каждая минута его кровь в перикарде! Где дежурный кардиохирург?!

Дежурный кардиохирург выныривает из бокового коридора – молодой, лет тридцати пяти, со свежим загаром и уверенным лицом.

– Так, стоп! – он вскидывает ладонь. – Что за самодеятельность? Кто этот человек? Почему посторонний командует?

– Расслоение типа А у подростка, тампонада, – я говорю быстро, потому что на объяснения нет времени. – Стернотомия и протезирование восходящей аорты, счёт на минуты. Вы когда последний раз делали острую диссекцию, коллега?

– Я не обязан вам отчитываться! Охрана! – он машет рукой кому-то за моей спиной. – Уберите гражданина из лечебной зоны! Мальчика в реанимацию, стабилизируем, вызовем санавиацию из областного…

– Санавиацию? – во мне поднимается что-то чёрное и очень спокойное. – У него сердце уже сейчас бьётся в кулаке из собственной крови! Он умрёт до вертолёта! Оперировать надо здесь, немедленно, и оперировать буду я!

– Да кто вы такой?! – срывается на фальцет дежурный.

Двое охранников уже берут меня под локти – аккуратно, но крепко. Каталку с моим сыном увозят по коридору, и я дёргаюсь следом всем телом, готовый драться – по-настоящему, по-плохому, как не дрался никогда в жизни…

– ОТСТАВИТЬ.

Начальственный с хрипотцой голос гремит на весь холл.

Из лифта, на ходу натягивая шапочку, выходит грузный седоватый мужчина в хирургическом костюме. Смотрит на меня секунду-другую, и его брови ползут вверх.

– Мать честная… – выдыхает он. – Царёв, собака… Живой…

Васька.

Василий Степанович Брагин из анестезиологии. Постаревший на десять лет, погрузневший, с заведующскими нашивками на кармане – дослужился, значит. Тот самый Васька, который когда-то мешал мне утренние капельницы с витаминами.

Мы смотрим друг на друга через холл, и между нами за одну секунду проносится та старая жизнь, за которую нам обоим до сих пор стыдно.

– Василий Степанович, – дежурный кидается к нему, – этот гражданин устроил…

– Этот гражданин, – обрывает его Васька, не отводя от меня глаз, – Марк Игоревич Царёв. Бывший заведующий нашей кардиоторакальной хирургии. Человек, у которого руки от Бога и который делал острые диссекции, когда ты, Павлуша, ещё биологию в школе сдавал. Там, на каталке, его сын. И я тебе так скажу: лучше Царёва этого мальчишку не прооперирует никто. Ни в городе, ни в области. Может, и в стране.

– Но он не сотрудник! Допуски, оформление, страховая…

– Оформим консультантом, бумаги подпишу лично, главврачу доложу сам, – отрубает Васька. – Вся ответственность моя. А ты, Павлуша, если хочешь быть полезным, мойся вторым номером, будешь ассистировать великому человеку, наберёшься ума… – он поворачивается ко мне, и голос у него теплеет и садится: – Марк Игоревич. Восемь лет не виделись, а я тебя каждый год вспоминал, веришь, нет… Руки-то как? После всего?

Я поднимаю ладони, смотрю на них – не дрожат, родные. Всё остальное во мне можете отключать по одному, но вы – не дрожите.

– Руки помнят, Вась, – говорю я. – На наркоз сам встанешь?

– Обижаешь, – ворчит он, и мы уже быстро идём тем самым коридором, по которому я ходил тысячу раз в прошлой жизни. – Искусственное кровообращение заряжают, кровь несут, перфузиолог в пути. Пацана уже бреют.

Я торопливо шагаю рядом с ним срезая угол через лестницу – через две ступеньки, как когда-то, и только на верхней площадке меня вдруг прошибает.

Трость.

У меня нет трости. Она так и осталась лежать на асфальте у спортшколы – я отшвырнул её, когда ловил падающего Тёмку, и с тех пор…

С тех пор я бежал за каталкой, штурмовал скорую, стоял, командовал, взлетел сейчас по лестнице – и ни разу о ней не вспомнил.

Нога, которая год отказывалась ходить без опоры, несёт меня так, будто никакой войны не было.

Год реабилитации. Три врача, два тренажёрных зала, тысяча часов упражнений – и всё это время мне, оказывается, не хватало не мышц.

Мне не хватало причины.

ГЛАВА 21

ГЛАВА 21

Марк

В предоперационной Тёмка сразу находит меня мутными ,поплывшими от премедикации глазами.

– Пап… – маска сдвинута, губы серые. – Ты ведь же не исчезнешь опять? Пока я сплю…

Сердце мне рвёт не боль, а те восемь лет, уложенные в один детский вопрос перед наркозом.

Я наклоняюсь к самому его лицу.

– Слушай меня, капитан. Сейчас ты уснёшь, а я всё это время буду ближе к тебе, чем кто-либо и когда-либо в твоей жизни. А когда проснёшься – я буду сидеть вот с этой стороны, справа, и никуда не денусь. Ни в этот раз, ни в следующий. Никогда больше. Даю тебе слово.

– Ты же… не держишь слово… – слабая тень усмешки.

Нахальный даже на грани смерти. Совсем как я…

– Теперь держу. Проверишь.

Он ещё что-то шепчет, уже уплывая, я разбираю только “…маме скажи…” – и глаза его закрываются.

– Спим, богатырь, спим, – мерно произносит Василий.

Маме.

– Телефон! – я оборачиваюсь к медсестре, стоящей в углу операционной. – Девушка, милая, наберите номер, я продиктую.

Номер Дарины я помню наизусть, без запинки.

Десять лет я не имел права его набирать, но помнил каждую цифру, все эти десять лет, через госпитали, кому и реабилитацию. Врачи говорили: возможны провалы в памяти, и они действительно были. Но этот номер уцелел.

Медсестра набирает, слушает гудки и включает громкую связь.

Гудок. Второй. Третий.

– Царёва, слушаю, – раздаётся в трубке.

И на один бесконечный удар сердца я теряю дар речи.

Много лет я не слышал этот голос, который, кажется, не изменился совсем. Где-то там, на фоне, бормочет телевизор, звякает посуда.

– Дарина. Это Марк. Не бросай трубку.

Тишина. Такая, что я слышу, как на том конце что-то с грохотом разбивается. Наверное, уронила на пол чашку или тарелку.

– Времени нет, поэтому слушай и не перебивай. Тёма в первой городской. Расслоение восходящей аорты, тампонада. Мы успели, слышишь? Успели. Он уже на столе, под наркозом, показатели держим. Сейчас я буду его оперировать.

– Марк? – выдыхает трубка, и в этом одном слове звучат все чувства одновременно – ужас, непонимание, снова ужас. – Что значит… Господи… Тёма… Почему ты… Откуда ты…

– Приезжай. Поднимайся к оперблоку, тебя встретят. Дарина. Я знаю, что не имею права ни на что. Я всё расскажу потом. Сейчас ты мне, пожалуйста, поверь: я его тебе верну. Живого. Клянусь всем, что во мне осталось.

В трубке – судорожный вдох. Я слышу, как она уже бежит: хлопает дверь, гремят ключи, и её голос из нашей прошлой жизни, из самых страшных ночей.

Голос, ободранный до самого нутра.

– Спаси его, Марк. Слышишь?! Спаси сына!

– Спасу, – говорю я.

Медсестра убирает трубку.

Васькин голос из операционной доносится как сквозь толщу воды:

– Заснул, подключаем, давление шестьдесят пять…

Десять лет назад эта женщина встала к столу, на котором умирал я – беременная, преданная, растоптанная мной. Встала и вытащила.

Сегодня моя очередь отдавать долг. С процентами, накопленными за десять лет.

На столе – мой сын.

– Скальпель.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

Дарина

Гудки в трубке смолкают, а у меня в ушах до сих пор стоит этот звон, с которым об пол разбилась моя любимая тарелка.

Я не помню, как её опрокинула. Не осознаю ничего, кроме слов, которые сказал мне он…

У Тёмы расслоение аорты и тампонада сердца. Сейчас мой единственный ребёнок лежит на операционном столе, а над ним…

Марк.

Мысли сумасшедше бьются в голове, натыкаясь друг на друга.

Мой сын умирает. Мой бывший муж, которого я считала мёртвым, жив. Мой сын на его операционном столе.

Мозг отказывается воспринимать эти фразы. Отказывается напрочь, и хорошо, что в этой ситуации тело оказывается умнее головы.

Руки сами вызвали такси и набросили на спину лёгкое пальто прямо поверх домашней пижамы. Ноги сами вынесли меня из квартиры и я понятия не имею, как я закрываю дверь.

И закрываю ли вообще?

Хорошо, что машина почти подъехала. За руль мне сейчас садиться просто нельзя – это я понимаю чётко. Ни голова, ни руки у меня сейчас ни на что не годятся.

Уже сидя в такси я набираю Аню.

– Дарин? – отзывается она после второго гудка, и от одного её голоса у меня прорывает плотину. Слёзы рвутся наружу бурным потоком, и я замечаю, с какой опаской на меня поглядывает водитель через зеркало заднего вида.

– Аня… Анечка… Тёма… Он в больнице… аорта… как у Марка тогда, помнишь, я тебе рассказывала… Расслоение, тампонада, его уже оперируют, Ань!..

– Тихо, Дарина, дыши, – голос подруги моментально становится собранным. – Кто оперирует? У нас кардиохирурги слабые… Надо санавиацию, ты сама говорила, что…

– Марк.

– Что Марк? – непонимающе спрашивает Аня, и я её не осуждаю. На её месте я бы сама не поняла.

– Марк оперирует! – выкрикиваю, и водитель в очередной раз вздрагивает и косится на меня в зеркало. – Аня, Марк вернулся! Он позвонил мне… Я не знаю откуда, не знаю как, он сказал, что Тёма на его столе… Ань, я схожу с ума, скажи мне, что я сплю…

В трубке на секунду повисает звенящая тишина.

– Я собираюсь и еду в больницу, – коротко говорит Аня. – Я буду через двадцать минут. Дарина, дыши, главное – дыши… Поняла меня? Остальное – потом.

Потом…

У нас всё всегда потом.

За окном такси плывёт вечерний город – светофоры, витрины, люди с пакетами, чья-то обычная, целая жизнь. Кто-то несёт домой хлеб. У кого-то сегодня самый обычный вторник.

А у меня на операционном столе лежит вся моя жизнь. И держит её в руках человек, которого десять лет я сама себя заставляла ненавидеть.

В приёмнике меня встречает медсестра, которая кидается ко мне буквально сразу же, стоит мне влететь в приёмник.

– Дарина Ильинична! Сюда, я вас провожу, третий этаж…

Мы бежим. Она судорожно тараторит, докладывая мне суть произошедшего.

– Вы не волнуйтесь только, всё делается, Василий Степанович сам на наркозе, аппарат искусственного кровообращения подключили штатно… Мальчику вашему так повезло, что отец рядом оказался! Говорят, он ему прямо на улице диагноз поставил, скорую построил чуть ли не как в армии, в приёмнике тоже… Если б не он – не довезли бы, это все говорят…

Я останавливаюсь посреди лестничного пролёта.

Повезло, что отец оказался рядом. Значит, после того, как Марк вернуться, он первым делом нашёл не меня, а сына.

Именно сегодня, именно в тот момент у моего сына начала расслаиваться аорта.

Господи… Судьба, ты, сволочь! Я отказываюсь принимать и понимать твою чёртову режиссуру!

Столько лет тишины и спокойствия, а сегодня… Всё и в один вечер, разом, как лавина…

Следом приходит мысль, от которой у меня подгибаются колени.

А что… Что, если бы он не вернулся и не стоял в ту минуту рядом с сыном? Тёма бы шёл с тренировки совсем один, по тёмной улице… Он упал бы там, где никто бы не нашёл его и не поставил диагноз, не вызвал бы скорую и не…

Сердце пропускает удар.

Мой сын жив, потому что его отец выбрал вернуться именно сегодня, и как мне теперь с этим быть – я не знаю.

– Дарина Ильинична? Вам плохо? – испуганно оборачивается медсестра.

– Идёмте, – говорю я, не мигая.

***

Оперблок кардиохирургии встречает меня тишиной и красной лампой над дверью.

“Идёт операция”.

Сколько раз я сама стояла по ту сторону этой лампы? Тысячи.

Сколько раз, выходя, видела в коридоре серых, скомканных, вцепившихся друг в друга родственников на банкетке? Тысячи.

Я говорила им правильные слова – спокойно, взвешенно, с нужной дозой надежды.

Прости меня, Господи. Я вообще ничего не понимала!Не имела ни малейшего понятия о том, каково это – стоять здесь, под лапой, когда за дверью – твоё…

Ноги не держат. Я сползаю по стене на ледяной пол и смотрю на свои руки. Они мелко, позорно и безостановочно дрожат. Эти самые руки сорок минут держали зажим на аорте и не дрогнули ни на миллиметр… Руки, которым доверяет весь город…

Дрожат.

Царёва – легенда. Царёва – знак качества…

Царёва сидит на полу под дверью операционной, трясётся и не может удержать собственные пальцы.

Господи…

В нескольких метрах от меня лежит мой мальчик с раскрытой грудной клеткой. Мой Тёмка, которого я вчера отчитывала за разбросанные по комнате носки с футболками.

Я ругала его за бардак, а у него внутри уже шёл обратный отсчёт! Она уже расслаивалась… Снайпер, которого я караулила столько лет, выстрелил и попал точно в цель.

Я всё делала правильно – обследования, анализы… И это не помогло…

Сейчас его спасает человек, который однажды уже умирал точно так же – под моими руками, на моих руках и с нашим ребёнком под моим сердцем.

Мысли идут по кругу, и в центре этого круга – он.

Марк. Живой. Здесь. За этой дверью.

Столько лет я хоронила его понемногу… Злость, вопросы, глупая надежда на то, что он объявится и всё объяснит…

Последние годы оставалась только тонкая банковская ниточка двадцать пятого числа – и та казалась уже не связью, а привычкой призрака.

И вот призрак звонит мне на телефон, называет меня по имени голосом, от которого у меня подкосились ноги посреди собственной кухни, и клянётся вернуть мне сына.

Что я должна чувствовать? Ненависть? Она есть. Благодарность? И она есть. Страх, обида, надежда, ярость – всё есть, и всё это разом кипит в моей душе, которая превратилась в адский котёл.

– Дарина… – голос подруги звучит с конца коридора, и я поворачиваю голову на звук.

Аня подбегает ко мне и разом садится рядом со мной на пол.

– Держи, – она вкладывает мне в трясущиеся руки уже открытую бутылку воды. – Пей небольшими глотками.

Я пью и чувствую, как зубы стучат о горлышко.

– Сколько уже идёт? – спрашивает она.

– Второй час…

– Значит, всё штатно. При тампонаде счёт на минуты – а они работают второй час. Это значит, что самое страшное он прошёл ещё в начале. Ты это знаешь не хуже меня.

Я это знаю. Господи, конечно, я это знаю – сама ведь сто раз говорила это чужим родственникам. Но как же по-другому звучат эти слова, когда их говорят тебе…

Мы сидим на полу плечом к плечу. Аня держит мои холодные руки в своих горячих. Греет…

– Ань, – шепчу я в какой-то момент. – Марк вернулся. Ч-что мне со всем этим делать?

– Не сейчас, Дарин, – отвечает она тихо. – Сейчас только Тёма. Всё остальное – потом. И реветь тоже будем потом, Царёва. Помнишь?

– Сначала надо жить… – выдыхаю тихо.

– Сначала надо жить, – кивает Аня.

Время под дверью операционной не идёт – оно капает, как физраствор из подсохшей капельницы.

За это время я успеваю прожить тысячу жизней и умереть в половине из них. Успеваю пообещать всем богам сразу всё, что у меня есть, – а есть у меня, если по-честному, только одно, и оно сейчас за дверью. Успеваю вспомнить Тёмку всего, по годам: свёрток в роддоме, пират с картонной саблей, метр сорок с портфелем, “мам, я не маленький”, сырники, носки…

Когда ноги давно отсижены, а Анина ладонь на моих руках стала единственной точкой тепла во вселенной, красная лампа над дверью гаснет.

Щёлкает замок.

Сердце замирает, и мы с Аней обе вскакиваем.

Дверь операционной открывается.

В коридор выходит Марк.

Шапочка сдвинута на затылок, маска спущена и болтается на шее, хирургический костюм тёмный от пота. Он делает два шага и останавливается под ночной лампой – седой, постаревший, с глубокими тенями под глазами, чужой и невозможно, невыносимо знакомый.

Восемь лет. Вот так, значит, ты выглядишь через восемь лет…

Наши глаза встречаются.