Текст книги "Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ)"

Автор книги: Анна Раф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Нет…

Только не сейчас.

Только не ты, малыш…

ГЛАВА 4

Боль внизу живота накатывает волнами.

Волна – отпустило. Волна – отпустило.

Я знаю, что это значит. Угроза... Моё тело, измотанное бессонной ночью, предательством и несколькими тяжёлыми операциями подряд, объявляет мне ультиматум.

Но уйти я не могу.

Если я сейчас положу скальпель – через двадцать минут мой сын станет сиротой при живой матери, которая не спасла его отца.

– Держись, малыш, – шепчу я одними губами под маской. – Мама просит тебя только один раз в жизни, продержись несколько часов. Всего несколько часов, слышишь? А потом мама ляжет и будет лежать столько, сколько будет нужно.

– Надрез! – произношу я и на секунду закрываю глаза.

Война за жизнь объявляется открытой.

Раунд первый.

Брюшная полость встречает меня огромной забрюшинной гематомой – напряжённой, размером с два моих кулака. Она пока держит разрыв, как палец, прижатый к пробоине. Вероятно, благодаря ей пациент не скончался на месте.

– Аккуратно… – выдыхаю я, отводя кишечник. – Тупферы. Отсос ближе.

И в эту секунду пробоину прорывает.

Кровь поднимается в ране чёрно-алой волной гораздо быстрее, чем работает отсос. Монитор взвывает, оповещая о том, что давление обрушивается вниз. Шестьдесят. Сорок…

– Давление падает! – кричит анестезиолог.

– Вижу! – я вслепую, по памяти, погружаю руку в кровь и прижимаю аорту кулаком к позвоночнику. – Зажим! Кровь струёй, плазму, лейте всё, что есть!

Пальцы находят пульсирующий ствол. Сердце пациента бьётся прямо в мою ладонь – торопливо, испуганно, как маленький воробушек, который пытается защититься от хищной птицы.

Восемь лет я засыпала под этот стук.

– Зажим наложен, – мой голос звучит ровно, будто это не у меня внутри всё дрожит. – Время?

– Восемнадцать сорок две.

Часы запущены. Аорта пережата выше почечных артерий, а значит, у меня меньше сорока минут, прежде чем начнут умирать его почки. Потом – кишечник. Потом – всё остальное.

Сорок минут на то, на что положено больше двух часов… часа.

Раунд второй.

Я работаю так быстро, как не работала никогда в жизни.

Выделить шейку аневризмы. Отсечь. Подобрать протез – восемнадцать миллиметров, синтетическая трубка, которая должна стать его новой аортой, которая не будет расслаиваться и угрожать жизни.

Игла мелькает по кругу. Стежок, стежок, стежок…

– Двадцать минут на зажиме, – отсчитывает анестезиолог.

Волна боли скручивает низ живота так, что у меня на секунду темнеет в глазах. Я замираю с иглодержателем в руке, пережидаю, шумно дыша в маску.

Раз. Два. Три. Отпустило.

– Дарина Ильинична? – ассистент вскидывает на меня глаза.

– Работаем, – отрезаю я, и игла снова идёт по кругу.

Держись, малыш. Ради Бога, держись…

– Тридцать минут на зажиме, – звучит из-за дуги. – Диурез снижается.

Только сейчас я понимаю, кому принадлежит этот голос. Василий Брагин – друг Марка из анестезиологии-реаниматологии. Тот самый Васька, который вчера обещал смешать капельницу с витаминами и глюкозой.

На долю секунды поднимаю взгляд поверх операционного поля – и Брагин тут же торопливо отводит глаза, в которых плещется вина. Меня будто окатывает ледяной водой.

Он знал.

Знали медсёстры, которые вчера замерли при виде меня с чемоданом в руках – не от удивления, а от неловкости.

Знало всё отделение, вся больница, весь этот белокафельный мир, в котором я живу по двенадцать часов в сутки.

Все. Кроме жены.

Ком размером с кулак подступает к горлу, мешает дышать, но я усилием воли загоняю его обратно.

Не сейчас. Плакать будешь потом, Царёва. Шей.

– Тридцать шесть минут, – говорит Васька тихо.

– Проксимальный готов, – отвечаю хрипло. – Перехожу на дистальный.

Раунд третий.

Последний стежок я кладу ровно на сороковой минуте.

– Снимаю зажим. Медленно. Готовность по давлению.

Плавно, миллиметр за миллиметром, я открываю кровоток. Новая аорта вздрагивает, наполняется кровью и расправляется под моими пальцами.

Держись, протез. Держись, миленький… Пожалуйста, держись. Я всё сделала хорошо…

Тишина в операционной становится звенящей. Все присутствующие, как один, смотрят на монитор, затаив дыхание.

Девяносто на шестьдесят. Девяносто пять. Сто на семьдесят…

– Давление стабильно, – выдыхает Василий. – Держит.

– Пульс на бедренных проверьте, – требую я, не отрывая глаз от анастомоза. Швы сухие, между стежками – на одной капли проступившей крови.

Ассистент ныряет руками под простыню.

– Есть пульс! С обеих сторон!

Кто-то за спиной шумно выдыхает. Кто-то тихо и нервно смеётся от облегчения.

А я стою над раскрытым животом своего мужа и чувствую только одно: гудящую пустоту.

Ты будешь жить, Марк Игоревич Царёв.

Умереть на моём столе – слишком лёгкий выход. Ты будешь жить, дышать, ходить на своих двоих… И отвечать за всё, что ты сделал с нашей семьёй по полной программе.

– Ушиваемся послойно, – говорю, выдохнув и проглотив очередную волну боли. – Готовьте дренажи.

Из операционной я выхожу в первом часу ночи.

Ноги не держат, поясница одеревенела, пальцы правой руки сводит судорогой – они всё ещё помнят иглодержатель.

Стягиваю маску и шапочку, волосы под которой мокрые насквозь.

Коридор встречает меня мёртвой тишиной и приглушённым ночным светом. У стены, на банкетке возле дверей оперблока, сидит мама.

При виде меня она вскакивает и мне кажется, что за один вечер она постарела на минимум десять лет.

– Жив? – одними губами спрашивает она с надеждой в голосе.

Жив.

Твой золотой зять жив, мама. Я собрала его по кусочкам. Того самого зятя, который год спал с Лерочкой, а вчера объяснял мне, что так живут все состоявшиеся мужчины…

Я ничего ей не отвечаю.

Просто прохожу мимо – мимо её протянутых рук, испуганных глаз и всех вопросов, отвечать на которые у меня нет сил.

Двумя этажами выше, в детской травматологии, лежит мой маленький пират со сломанной рукой. Один. Без мамы. Испуганный маленький мальчик…

Я должна пойти к Тёмке.

Это единственная мысль, которая ещё держится в моей гудящей голове.

Я должна пойти к Тёмке. Шаг. Я должна к пойти Тёмке. Ещё шаг.

На третьем шаге меня вдруг ведёт в сторону, я теряю равновесие и пол вдруг встаёт вертикально.

Стены меняются местами с потолком, ночные лампы вспыхивают и гаснут, и последнее, что я слышу – мамин крик, разрезающий больничную тишину:

– Доченька!

ГЛАВА 5

Мне снится море.

Тихое и безмятежное, по кромке воды бежит маленькая босая девочка в белом платье. Пенные брызги разлетаются из-под её пяток серебряными искрами.

– Эй! – кричу я. – Осторожнее, там глубоко!

Девочка останавливается, оборачивается и улыбается. У неё каштановые волосы – как у меня. И глаза Марка, такие же пронзительные и внимательные.

Она машет рукой, а потом разворачивается и идёт дальше от берега прямо по воде.

– Стой! – я бросаюсь следом, но песок вязнет под ногами, держит, не пускает. – Подожди! Не уходи!

Девочка больше не оборачивается.

Она уходит по воде туда, где море сливается с небом, и становится всё меньше, меньше, меньше… До тех пор, пока не исчезает совсем.

Я просыпаюсь с мокрым от слёз лицом.

Белый потолок. Мерное попискивание где-то слева. В сгибе локтя – игла капельницы, заклеенная пластырем.

Я ещё не открыла глаза толком, а уже знаю, где нахожусь. Врача не обманешь – этот запах я узнаю из тысячи. Так пахнет только в одном отделении нашей больницы.

Гинекология.

И понимание обрушивается на меня раньше, чем успевает войти лечащий врач. Раньше слов и диагнозов.

Ладонь сама ползёт к животу.

Нет… Пожалуйста, нет…

Дверь открывается, и в палату входит Тамара Павловна – заведующая гинекологией. Двадцать лет в профессии, седая прядь над виском, самые добрые и уставшие глаза в этой больнице.

– Очнулась, – мягко констатирует она и присаживается на край кровати. – Как ты, Дарина?

– Что с сыном? – это первое, что я спрашиваю. Голос хриплый, чужой, и я сама пугаюсь его.

– С Артёмом всё хорошо, – она накрывает мою руку своей тёплой ладонью. – Перелом без смещения, гипс наложили, ночь спал спокойно. Бабушка с ним в одной палате. Утром кашу ел и хвастался медсёстрам, что его мама супергерой.

Выдыхаю и только теперь задаю второй вопрос. Тот, который боюсь задавать...

– Тамара Павловна… Я ведь была беременна. Я делала тест…

Женщина не отводит взгляд. За это я её и уважаю все эти годы – она всегда прямолинейна.

– Да, милая, была. Произошло самопроизвольное прерывание. Срок был совсем небольшой, недель пять… Началось, судя по всему, ещё вчера, на фоне нагрузки. Обморок – это уже следствие...

Пять недель.

Крошечная искорка размером с рисовое зёрнышко. У неё ещё даже сердечко не начало биться…

А у меня – уже разбилось.

– Кровопотеря какая? – слышу собственный пугающе-ровный голос будто со стороны. – Выскабливание понадобилось?

– Нет, обошлось. Контроль ХГЧ и УЗИ через неделю.

Мы говорим на языке медицины, потому что на человеческом это произнести невозможно.

– Дарина, – она сжимает мою руку крепче. – Посмотри на меня. Ты ни в чём не виновата. На таком сроке это не остановил бы никто. Слышишь меня?

– Слышу, – киваю я, и это чистая правда. Я слышу, но… Не могу поверить в то, что я его потеряла.

Тамара Павловна поднимается, поправляет капельницу и уже у двери оборачивается:

– Кстати, можешь гордиться собой. Вся больница гудит о твоей вчерашней операции. Сорок минут на пережатой аорте – о таком легенды складывают. Муж твой стабилен, в реанимации, показатели хорошие… Повезло ему с женой.

Дверь тихо закрывается.

И только тогда я позволяю себе заплакать.

Слёзы текут сами, как кровь из раны, которую нечем зажать.

Я просила малыша продержаться, и он честно продержался. Это я не смогла…

Прижимаю ладонь к пустому животу и беззвучно вою в подушку, чтобы не слышали в коридоре.

А может… Может, дело не в нагрузке и не в стрессе. Может, ты просто не захотела приходить в семью, где папа предал маму. В жизнь, которая разбилась, как экран телефона о кафельный пол.

Умная моя маленькая девочка. Лети, малышка… Ты всё поняла ещё там…

– Лети, малышка, – шепчу я в подушку. – Лети туда, откуда пришла и где никто никого не предаёт…

Ближе к обеду санитарка приносит пакет с моими вещами из отделение сосудистой хирургии – мятая хирургичка, телефон с потрескавшимся экраном… Зачем мне всё это? Не знаю. Бесцельно перебираю это всё, как чужое, – и вдруг из нагрудного кармана хирургички выпадает белый пластиковый прямоугольник.

Тест с двумя яркими полосками… Вчера они перевернули мою жизнь ,а сегодня – это всё, что осталось от моего второго малыша

Выбросить его я не смогу – рука не поднимется.

Прячу тест под подушку, как девчонка, которая прячет от мамы записку, которую написала первая любовь…

***

Мама приходит после тихого часа. Она садится рядом, берёт мою руку в свои и молчит.

И я молчу.

Мамочка, родная, прости. Я всё тебе расскажу потом. А сейчас тебе не нужно знать, каким на самом деле оказался твой золотой зять...

– Тёмка тебе передал, – наконец, тихо говорит мама и достаёт из сумки сложенный вчетверо альбомный лист.

Разворачиваю его и вижу рисунок – женщина в развевающемся красном плаще. Волосы каштановые, до плеч. Женщина летит над машинами и домами, раскинув руки.

Внизу – корявым почерком, с ошибками: “МОR МАМА СПОСАЕТ ВСЕХ”.

Ком встаёт в горле намертво. Всех, зайчонок, да не всех… Одного маленького невинного человечка мама уберечь не смогла…

– Я к Тёмке пойду, посижу с ним, – мама целует меня в лоб, как в детстве. – А ты спи, тебе нужно отдыхать и восстанавливаться....

Уже в дверях она оборачивается, и на секунду мне кажется, что сейчас она всё-таки спросит, но нет.

– Ты у меня самая сильная. Всегда такой была, – говорит она и выходит.

Мамочка… Знала бы ты, как я устала быть сильной.

Вечер вползает в палату сиреневыми сумерками. За окном кричат чайки, где-то далеко шумит невидимое отсюда море. Я лежу, смотрю в потолок и не думаю ни о чём.

Дверь открывается без стука.

Я поворачиваю голову, ожидая увидеть медсестру с вечерними назначениями.

Но это не медсестра.

На пороге, привалившись плечом к косяку, стоит Лера в идеально отглаженном халатике, с распущенными волосами, свежая и цветущая.

– Ну здравствуй, героиня, – ехидно тянет она, окидывая взглядом палату. – Вся больница только о тебе и говорит. Жена вытащила мужа с того света! Сорок минут на зажиме! Прямо кино, а не жизнь… Я аж прослезилась, когда услышала.

Она отлипает от косяка и неспешно проходит в палату.

– Выйди, – тихо говорю я.

– Выйду-выйду, – покладисто соглашается Лера и вдруг наклоняется к самому моему лицу. В нос ударяет приторный запах её духов. – Только сначала кое-что расскажу. Ты же врач, тебе будет интересно. Я сегодня в реанимации дежурила… Как раз когда твой муж отходил от наркоза. Знаешь, это так трогательно – мужчины после анестезии как дети, всё самое сокровенное наружу…

Она выдерживает паузу, наслаждаясь каждой секундой. Глаза её блестят в полумраке палаты.

– Он звал любимую женщину, Дариночка. Настойчиво так, по имени… Знаешь, кого?

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

– Меня.

Это короткое слово повисает в сумерках палаты занесённым скальпелем над кожей. Над моей кожей…

Она ждёт. Я очень хорошо вижу, что Валерия застыла в сладостном предвкушении моей бурной реакции. Слёзы, крики, истерики… Логинова – энергетический вампир, и именно за этим она и пришла – досмотреть спектакль, в котором мне отведена роль раздавленной жены.

Не дождёшься, тварь.

– Выйди, – повторяю равнодушно. – Второй раз просить не буду.

– Ой, да ладно тебе, – Лера картинно закатывает глаза и, вместо того чтобы уйти, проходит вглубь палаты. Трогает пальцем стойку капельницы, брезгливо оглядывает серое больничное одеяло, застиранную занавеску. – Какая казённая тоска… А ведь могла бы лежать в платной палате. Жена заведующего всё-таки. Пока ещё.

Она оборачивается, и в полумраке её глаза блестят влажно и азартно.

– Кстати, о палатах. Я тут с девочками из гинекологии столкнулась в лифте… – она делает паузу. – У них такие длинные языки, ты бы знала.

Сердце пропускает удар, а внтури меня всё леденеет так, что мне кажется, что кровь перестаёт течь по моим венам.

Нет. Только не это. Это – не для неё. Это только моё, спрятанное под подушкой,докуда не дотянутся её наманикюренные пальцы…

– Как обидно, наверное, – с притворным сочувствием тянет Лера, склонив голову набок. – Теряешь ребёнка, пока спасаешь мужика, а он в это время зовёт не тебя… – уголки её губ торжествующе и жестоко ползут вверх. – Но ничего, ты же у нас сильная. Ты непременно справишься.

Я сжимаю кулаки так, что ногти до боли впиваются в ладони.

Не смей. Не смей плакать при ней. Она не получит ни одной твоей слезинки. Ни. Одной.

Где-то глубоко внутри воет и бьётся о рёбра раненая женщина, у которой вчера забрали всё. Но поверх неё, как стерильный халат поверх окровавленной одежды, я застёгиваю на все пуговицы другую себя.

Ту, которая сорок минут держала аорту и которая умеет работать, когда больно.

Я медленно сажусь на кровати. Поправляю иглу капельницы в сгибе локтя и смотрю на Леру снизу вверх так, что её улыбка почему-то начинает таять.

– Знаешь, что самое смешное, Лер? – говорю я тихо. – Ты пришла воевать. Даже готовилась, наверное. Реплики явно репетировала перед зеркалом… А воевать не с кем, – морщусь. – Забирай его.

Она моргает, явно не до конца осознавая услышанное.

– Ч-что?..

– Забирай, – пожимаю плечами. – Насовсем. Он твой. Со всеми вещами, с его комплексом Бога и семейными традициями его отца. Мне этот человек не нужен и даром.

В палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем секундной стрелки на настенных часах.

– Вот так просто? – недоверчиво щурится Лера, и я вдруг отчётливо вижу, что она разочарована. Ей нужна была битва. Она отчаянно хотела, чтобы я цеплялась за него, рыдала, дралась за место возле его больничной койки.

В таком случае её мнимая победа имела хоть какой-то вес.

А я не дерусь, и её вожделенный трофей на глазах превращается в поношенную вещь, отданную без сожаления.

– Да, вот так просто. Я слишком себя уважаю, чтобы делить мужчину. И ещё я слишком его любила, чтобы мстить. Понимаешь… Моя любовь не ограничивается мужчиной. Прежде всего я люблю себя, Лера. И не могу позволить себе любить того, кто не любит меня и вытирает об меня ноги.

Слова выходят сами – ровные, спокойные, выношенные за эту бесконечную ночь, и в какой-то момент я понимаю, что это не фраза для неё. Это – формула, по которой мне теперь жить.

Лера открывает рот, чтобы что-то съязвить, но я поднимаю ладонь.

– А теперь послушай меня один раз, потому что повторять я не стану. Ты год строила своё счастье на руинах чужой семьи. Ты влезла в мой дом, читала сказки моему сыну и спала с его отцом. Ты сделала свой выбор, и я тебе даже не судья… – я делаю усталый вдох. – Но запомни, что на чужих руинах не строят. Там нет фундамента, Лера. Однажды бумеранг, который ты запустила, вернётся и ударит так, что тебе не хватит всех твоих хирургических ниток, чтобы себя собрать. А сейчас – уходи, пока я не вызвала охрану.

В палате становится очень тихо. Только капельница мерно отсчитывает капли – кап, кап, кап.

Впервые за весь наш короткий диалог Лера не находит, что ответить.

Что-то мелькает в её глазах. Не страх ещё, но уже его предчувствие.

– Посмотрим, – наконец бросает она, вздёрнув подбородок, и идёт к двери. – Выздоравливай, подруга.

Дверь хлопает, а я ещё долго сижу, глядя в темнеющее окно, и разжимаю кулаки – медленно, палец за пальцем.

На ладонях остаются красные полумесяцы от ногтей.

Победа? Наверное, со стороны это и правда выглядело как победа. Только победителям не бывает так пусто и паршиво.

Я откидываюсь на подушку и впервые заставляю себя подумать о том, о чём думать страшнее всего.

О том, что будет дальше.

Развод – это ведь не только штамп и раздел квартиры. Это Тёмка. Это графики, “твои выходные – мои выходные”, и “папа заберёт тебя в субботу”. Это абсолютно чужие и незнакомые люди, которые будут решать, сколько часов в неделю мой сын будет проводить с отцом.

“Он мой сын и останется в моей жизни, нравится тебе это или нет”.

Вчера эта СМС была наглостью. Сегодня она звучит как объявление войны.

Марк не отступится хотя бы по одной причине – он не умеет. Он даже смерти не отступил, вцепился в жизнь на моём столе. Он будет бороться за Тёмку. С его-то фамилией, должностью и безупречной репутацией лучшего кардиохирурга города…

А напротив – я. Мать с двумя ставками, ненормированным графиком и ночными дежурствами. Любой суд спросит, с кем находится ребёнок, когда мама на сутках в отделении?

По телу волной пробегает дрожь.

Нет, об этом я подумаю завтра. Сегодня у меня попросту нет сил на то, чтобы бояться.

Я не могу винить Царёва за случившийся разрыв аорты – никто не выбирает себе сосуды и он в этом точно не виноват. Но за то, что мой сын оказался в той машине без моего ведома – могу.

И буду.

В дверь тихонько стучат, и в палату заглядывает молоденькая постовая медсестра.

– Дарина Ильинична, простите, что поздно… – она неуверенно мнётся на пороге. – Я подумала, вы захотите знать, что Марк Игоревич очнулся. В сознании, адекватен, невролог уже осмотрел, гемодинамика стабильная… Реаниматологи говорят, что ему повезло невероятно. Золотые руки спасли, – она смущённо улыбается мне.

Золотые руки…

– Спасибо, Машенька, – говорю. – Иди, я всё поняла.

Дверь закрывается, а я лежу и, не мигая, смотрю в потолок.

Очнулся.

Значит, лежит сейчас он открыл глаза. Он дышит, о чём-то думает. Может быть, уже знает, кто стоял у стола и, наверное, уже придумал, какими словами объяснит мне правила, по которым мы будем жить дальше.

И я вдруг понимаю, что не смогу уснуть, пока не увижу его глаза.

Не его оправдания – они мне не нужны, а впрочем, их и не будет.

Не его благодарность – она мне тем более не нужна.

Глаза.

Я хочу посмотреть в глаза человеку, ради которого вчера рисковала всем и всё потеряла. Я имею на это право – той потерей, которая всегда будет отравлять мою душу.

Сажусь, прислушиваюсь к ощущениям. Голова немного кружится, но терпимо.

Отклеиваю пластырь, пережимаю вену и аккуратно вытягиваю иглу капельницы – врачи худшие пациенты, это медицинский факт.

Прижимаю ватку, сгибаю локоть.

Халат висит на спинке стула. Набрасываю его поверх больничной сорочки, сую ноги в тапочки и тихо выскальзываю из палаты.

Ночная больница – моё царство.

Пустые гулкие коридоры, приглушённый дежурный свет, далёкое попискивание мониторов за дверями палат. Я иду по этим коридорам, зная здесь каждую выбоину в линолеуме.

В лифте с зеркальной стенкой на меня смотрит бледная женщина с растрёпанными каштановыми волосами и в мятом халате поверх больничной сорочки.

Красавица, ничего не скажешь.

Я расправляю плечи, поднимаю подбородок. Убираю спутанные волосы за уши.

Он не увидит сломленную женщину. Кто угодно – уставшая, злая, чужая. Но не сломленная. Никогда.

Двери лифта разъезжаются на этаже реанимации.

Дежурный анестезиолог у поста вскидывает голову, узнаёт меня и молча кивает на вторую дверь. В его взгляде плещется всё и сразу – уважение, жалость, неловкость. Он тоже знал. Они все знали…

Плевать.

Я толкаю тяжёлую дверь и вхожу в полумрак палаты, пахнущий бедой. На высокой реанимационной кровати, опутанный проводами и трубками, лежит Марк – осунувшийся, постаревший, кажется, за сутки на десять лет.

Услышав шаги, он медленно поворачивает голову, и наши взгляды встречаются.

Ну здравствуй, муж.

Нам есть о чём поговорить…