Текст книги "Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ)"

Автор книги: Анна Раф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

Марк

Самое мерзкое – что никакой вины я тогда не почувствовал. Её попросту не было, ни намёка. Я ехал домой и прислушивался к себе с профессиональным любопытством: заноет? потянет?

Не заныло. Дарина спала, уткнувшись в подушку. Я лёг рядом с ней, закрыл глаза и уснул.

Совесть, как выяснилось, тоже делится на жён и всех остальных.

Дальше – трясина. Никто ведь не планирует жить двойной жизнью, в неё просто въезжаешь, как в туман на трассе: сначала сбрасываешь скорость, а потом привыкаешь и жмёшь как жал.

Раз в неделю. Потом два.

Ночное дежурство – самая удобная ложь на свете, потому что это даже не совсем ложь. Я и правда был в больнице. Свободная палата в конце коридора и целая логистика, отлаженная, как график операционной.

Меня, если честно, даже не Лера затягивала, а сам механизм. Адреналин двойного дна. Днём я был лучшим хирургом и примерным мужем, а параллельно вёл вторую жизнь, и обе получались на отлично.

Я и здесь был лучшим. Бог должен быть вездесущ – я и был.

Лера, правда, со временем стала путать жанры.

Уйди от неё.

Сколько можно прятаться.

Я не вечно буду ждать.

Я пресекал всё это на корню: жён не бросают, Валерия Антоновна, учи матчасть. Она дулась, грозила, плакала и всё равно оставалась.

Куда бы она делась?

Всё было под контролем, как, впрочем, и всегда.

Только вот поясница вот начала ныть после длинных операций. Я горстями глотал обезболивающие и списывал всё это на остеохондроз.

Если бы я знал, что это тикает мой собственный счётчик…

Впрочем, нет. Даже если бы знал – ничего бы не изменил. Таким, каким я был тогда, бесполезно было знать. Чтобы я начал что-то понимать, мне нужна была кувалда…

В тот вечер я с лёгкостью вру Дарине про простуду, между делом, поправляя подушку в “нашей” палате.

– Тёмка расстроится, у него же утренник… – говорит жена, и где-то на самом дне меня что-то коротко скребёт, но тут же затихает.

Лера, дурочка, после ночной смены подаёт голос и мне приходится экстренно сворачивать разговор.

– Ты совсем страх потеряла? – холодно спрашиваю я её, бросив трубку. – Она могла услышать.

– И что? Боишься свою покладистую? – смеёься Лера.

После ночного дежурства она сейчас поедет домой, а к четырём часам снова приедет в больницу на смену.

– Я не люблю бардак в отлаженной системе, ты это знаешь, – чеканю я.

Утренник… Чёрт с ним, схожу на следующий. Их у него ещё штук двадцать будет, этих утренников. Я лучше Тёмке корабль куплю, давно обещал…

***

Утром я просыпаюсь от запаха кофе – Лера сидит на краю койки, уже одетая, причёсанная, с двумя стаканчиками из автомата.

Первое, что я замечаю – её взгляд. Очень странный. Довольный и трусливый одновременно.

– Маркуш, – мурлычет она, протягивая мне стаканчик. – Ты только не злись, ладно?

– Что ты сделала? – спрашиваю я на автомате, садясь.

– Ничего, – она накручивает прядь на палец и как-то нехорошо улыбается. – Просто… У тебя сегодня будет неприятный разговор с женой.

Кофе замирает на полпути к моим губам.

– В смысле? – в моём голосе слышен лёд.

– В прямом, – Лера пожимает плечом, и в глазах у неё плещется шальная победа. – Я устала быть запасной, Марк. Считай, я слегка ускорила процесс, который рано или поздно бы всё равно произошёл.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается бешенство. Что именно она сделала, я не знаю – но я знаю, что это что-то необратимое.

И знаете, что самое смешное? Даже в эту минуту я не боюсь.

Ну поскандалит, ну поплачет. Мать терпела тридцать лет – и ничего Дарина мудрая, у неё умная голова на плечах. Побьёт посуду, выставит условия, я пообещаю, переведу Лерку от греха в другую больницу – и всё вернётся в структуру.

Так я думаю, допивая кофе, в последнее спокойное утро своей жизни.

Через час я увижу в коридоре отделения свою жену с чемоданом, а ещё через несколько часов я буду балансировать по тонкой струне между жизнью и смерть.

Но пока я этого не знаю.

Пока я всё ещё Бог.

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

Марк

Знаете, что такое ад для хирурга?

Это не боль. Это запрет на профессию.

– Никаких операций минимум полгода, Марк Игоревич. Не поднимать больше пяти килограммов. Скажите спасибо, что вообще ходите и дышите.

Спасибо.

Я говорю это слово каждое утро, стоя перед зеркалом в съёмной однушке и рассматривая аккуратный багровый рубец.

Её работа… Моя жена всегда шила лучше всех в этой больнице. После меня, разумеется.

Почти бывшая жена – повестка в суд лежит на кухонном столе, придавленная кружкой.

Много лет я жил по графику, расписанному до минуты: обход, конференция, стол, стол, стол. Теперь мой график – это лекарства по часам и прогулка до набережной со скоростью старика.

Впервые в жизни у меня появилось время на подумать и это оказалось самым страшным наказанием из всех существующих. Потому что в тишине этой однушки я сделал открытие, которое не тянуло на сенсацию, но перевернуло всё – мне некому позвонить.

Вообще некому. Телефонная книжка на четыреста контактов – главврачи, профессора, поставщики лекарств, материалов и оборудования, благодарные пациенты.

И ни одного человека, которому можно сказать, что мне плохо.

У Бога не бывает друзей. У Бога бывает паства.

А когда Бог падает или погибает – паства просто расходится по домам и находит себе нового.

Лера приходит через день с сумками продуктов и контейнерами с домашней едой. Зачем-то она начинает вить гнездо в моём почти холостяцком убежище. Раскладывает свои кремы в ванной, готовит на кухне с видом хозяйки.

Она уверена, что теперь всё наконец правильно: жена ушла, прятаться не нужно, место освободилось.

Я не гоню её, потому что, скажу честно и без прикрас – мне удобно. Кто-то готовит, кто-то подаёт таблетки…

Только смотреть на неё я почему-то больше не могу. Что-то в ней вызывает во мне лютое отвращение.

Развязка наступает в четверг, за неделю до суда.

– После суда переведёшься, – говорю я ей за ужином, не поднимая глаз от тарелки с супом. – В третью городскую или в частную клинику, куда хочешь. Я позвоню, тебя возьмут с руками и ногами.

Лера замирает с ложкой в руке.

– Что? Ты меня высылаешь? – голос у неё звенит. – Марк, ты в своём уме? Я тебя выхаживаю! Я тебя так долго ждала! Я ради тебя подругу…

– Вот именно, – говорю холодно. – Работать в одном отделении мы не будем. Это неправильно по отношению к Дарине.

Зря я произношу это имя. Честное слово, зря… От него сердце начинает колотиться, как бешеное.

– Неправильно по отношению к Дарине?! Да что ж вы все носитесь с ней, как со святой! Святая и великая Дарина, спасла мужа, ах, какая женщина! – её красивое лицо идёт багровыми пятнами и кривится. – А хочешь, я тебе расскажу про твою святую то, чего тебе никто не рассказал? Хочешь?!

– Лера…

– Она была беременна! – выкрикивает она мне в лицо. – Беременна, понял?! Пять недель! Она потеряла ребёнка в ту же ночь, пока ты валялся на её столе со своей аортой! Вся гинекология гудела, вся больница знала! Одна я тебе глаза откры…

Дальше я её не слышу.

Звук выключается – весь, разом, как будто кто-то выдернул шнур. Лера ещё что-то кричит, я вижу, как открывается и закрывается её рот, но в ушах у меня стоит только ровный белый гул.

Она была беременна.

Пять недель.

Мы хотели второго ребёнка. Дочку.

А я, лёжа в реанимации и видя перед собой бледую Дарину с неествественно прямой спиной и мертвенно-бледным лицом, торговался с ней, как на базаре…

– Мы ведь хотели второго ребёнка, дочку. Помнишь?

Господи… Я предлагал ей родить дочку через сутки после того, как она потеряла нашего ребёнка, стоя надо мной и с локтями, по локоть в моей же крови.

Она ничего мне не сказала тогда… Только стояла, впиваясь ногтями в ладонь – я же видел их, я же наблюдательный, чёрт возьми, я видел эти побелевшие костяшки и списал их на злость.

Она стояла с мёртвым ребёнком внутри своего горя и молчала, чтобы… Чтобы что? Чтобы не добивать меня, лежачего? Чтобы не разменивать своё горе на аргументы?

Есть люди, для которых чужая боль – валюта. Я всю жизнь был таким. Лера – такая же, вот она стоит напротив, довольная произведённым эффектом, глаза блестят. Рассказала, свергла соперницу с пьедестала.

А есть Дарина, которая имела в руках оружие судного дня и не нажала на кнопку, потому что для неё это было не оружие.

Это был ни в чём не виноватый ребёнок.

– …и вообще, если бы она нормально следила за собой, ничего бы… – доносится до меня сквозь гул.

Звук включается обратно.

Я медленно поднимаюсь из-за стола, и Лера осекается на полуслове. Она смотрит на меня и в её взгляде мелькает испуг.

– Марк… Маркуш, ну ты чего… Я же для тебя…

– Вон, – говорю тихо.

Я не кричу.

Крик – удел живых, а во мне сейчас живого – процентов десять, и все они заняты тем, чтобы не дать оставшимся девяноста сделать непоправимое.

– Собирай всё, что здесь твоё, и уходи вон. И запомни, никогда больше не появляйся в моей жизни. Увижу рядом – пожалеешь, что мы знакомы.

– Ты… – у неё дрожат губы. – Ты не можешь… Я год! Я всё разрушила ради тебя!

– Нет, – тихо говорю я, открывая перед ней дверь. – Разрушил я. Ты была инструментом. Не льсти себе.

Жестоко? Наверное. Но это первые честные слова, что я сказал за последний год и, по злой иронии, эти слова достались Логиновой.

Дверь захлопывается. Я остаюсь один в квартире, где пахнет её приторной ванилью, и меня внезапно перестают держать ноги.

Я – заведущий кардиохирургией, гений, Бог – сползаю по стене на пол в и сижу так до темноты.

В ту ночь я впервые в жизни не могу уснуть. Совесть, которая молчала много лет, оказывается, не умерла. Она ждала.

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

Марк

К родителям я еду за два дня до суда и, если честно, сам не знаю, для чего.

Наверное, за подтверждением. Много лет их дом был для меня эталоном, а сейчас...

Отец встречает меня в гостиной, он сидит в кресле и читает газету, пока рядом вьётся моя мама и предлагает отцу то попить, то поесть.

– А, судишься? – он опускает газету и усмехается моей же усмешкой. – Брось, всё образуется. Побесится и вернётся, бабы все возвращаются, некуда им деваться.

Я смотрю на него и у меня по спине проходит холод.

Это же я. Слово в слово.

“Побегаешь по судам, устанешь и вернёшься” – я сказал это Дарине в реанимации.

Я цитировал отца, даже не зная, что цитирую. Всю свою жизнь я думал, что я – это я. А на деле я оказался копией своего отца. Ксерокс с ксерокса и где-то там, в начале этой проклятой цепочки – дед, который тоже, наверное, делил женщин на жён и топливо.

Господи…

На кухне мать ставит передо мной чай и впервые за всё время я замечаю, какие несчастные у неё глаза.

– Мам, – говорю, глядя в чашку. – Можно вопрос? Только ответь, пожалуйста, честно.

– Спрашивай, Марочка.

– Ты ведь всегда всё знала про отца. Почему ты терпела? Только не говори, что это ерунда. Мне правда нужно знать, почему?

Мать долго молчит. Вытирает руки о фартук и садится напротив меня – ссутулившаяся женщина с истончившимися руками. Я вдруг замечаю, какая она старая. Когда она успела так постареть?

– Почему терпела… – повторяет она и смотрит куда-то мимо меня. – А я тебе скажу, сынок, если уж просишь честно. Я была в себе настолько не уверена, что боялась уйти. Понимаешь? Не мудрая я была, Марочка, а трусливая. Всё думала, а кому я нужна, а куда я пойду, а кто я без него… Твоего отца я любила больше, чем себя. Больше себя любила, вот в чём беда. Я была очень глупой.

Чашка остывает у меня в руках, а я не могу сделать ни глотка.

– Мам… А как же… Ты же говорила – “подумаешь”…

– А что мне ещё было тебе говорить? – она поднимает на меня глаза, и в них стоят слёзы тридцатилетней выдержки. – Признаться сыну, что мама – трусиха? Я себе-то в этом призналась только к пенсии… – она вздыхает. – А Дарина твоя – не я. Она себя любит правильно, как и надо. Я когда узнала, что она сразу ушла, знаешь, что почувствовала? Стыдно сказать, но гордость. Как будто она ушла за нас обеих.

Вот и всё.

Вот и вся моя правильная структура и философия на которой я строил жизнь.

Никакой мудрости не было. Была запуганная женщина, которая любила моего отца больше себя и всю жизнь называла свой страх терпением и мудростью.

А я смотрел на её страх и строил по нему чертежи. Я взял в жёны лучшую женщину из всех, что встречал, и методично, по отцовским лекалам, проверял, насколько она похожа на мою несчастную мать.

А она оказалась не похожа. Слава богу, она оказалась не похожа.

Домой я возвращаюсь затемно и долго стою у окна, не включая свет.

Итак, подведём итог, Марк Игоревич.

А итог до безумия прост. У меня была прекрасная женщина, которая любила меня. Был сын, который смотрел на меня с обожанием и считал меня героем. Был дом, в котором жило счастье.

Была идеальная жизнь…

И я разобрал её своими руками. Теми самыми золотыми руками, которые все должны были целовать.

Диагноз ясен – я клинический, самовлюблённый придурок, каких поискать.

Прогноз?

А прогноза нет. Вот что самое страшное: бывают состояния, при которых уже ничего нельзя исправить. Можно только не мешать жить тем, кого ты покалечил.

Извиниться? Смешно.

Мои извинения ей нужны, как мёртвому припарка. И потом – прощение не выпрашивают. Его либо дарят, либо нет, а дарить мне никто ничего не обязан.

Пытаться всё вернуть? Некуда возвращать и некого – того Марка, за которого она выходила, не существовало, она сама это сказала, и она была права.

Остаётся одно. Единственное, что я ещё могу сделать для этой женщины.

Не мешать. Отдать всё и уйти с дороги.

Я беру телефон и набираю юриста. Тот отвечает сонно – первый час ночи.

– Марк Игоревич? Что-то случилось?

– Слушай внимательно и не спорь. На суде признаём все требования истца. Все, полностью, без правок. Алименты увеличить против заявленных. Квартира, график, всё, что она просит – да.

В трубке повисает пауза.

– Марк Игоревич… Вы на эмоциях. Мы выиграем минимум половину позиций, я вам гарантирую…

– Ты меня услышал? – рычу я так, что сам пугаюсь своего голоса.

– Но почему? Объясните хотя бы, что я в деле напишу!

Я смотрю в тёмное окно, где отражается седеющий мужчина со шрамом через весь живот, и отвечаю.

– Это меньшее, что я могу сделать, – и кладу трубку.

В операционной я двадцать лет был Богом.

А я теперь человек, и мне теперь нужно учиться им быть всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

Марк

Суббота, десять ноль-ноль.

Два года моей жизни держались на этих трёх словах, как мост держится на одной опоре.

Я приезжал без пяти и ждал в машине, глядя на подъезд. Ровно в десять из дверей вылетал Тёмка – всегда бегом, всегда с разбегу мне в живот, и на эти секунды, пока он висел на мне, обхватив руками и ногами, я снова был кем-то.

Не заведующим и не сволочью, по кирпичикам разобравшей собственный дом.

Просто папой.

Зоопарк. Бассейн. Дзюдо – куда я его записал, сам отвёл, сам купил первое кимоно на вырост. И фрегат, конечно. Наш фрегат по субботам – час склейки, разговоры про ванты и бизань-мачту, его сопение над пинцетом.

Я нарочно растягивал: работы там было на полгода, я растянул на почти два. Пока клеится корабль – у меня есть моя законная суббота с человечком, который любит меня вне зависимости от того, что я натворил.

А потом я поднимал сына до квартиры и сдавал из свои рук в руки Дарины.

И вот тут начиналась расплата.

Бывшая жена открывала дверь и смотрела сквозь меня. Ровно, спокойно – как на пустую стену.

Не было ни ненависти, ни боли, ни презрения – всё из этого я бы вынес, и сказал бы спасибо. Но… Ненавидят живых, а я для неё умер.

Каждую субботу я умирал на этом пороге заново. И каждую субботу видел за её плечом прихожую, где когда-то стояли мои туфли, вешалку, где висела моя куртка, полосу света из кухни, где мне больше никогда не нальют чаю.

Я потерял дом, который был моим. Женщину, которая была моей вселенной – это я тоже понял, разумеется, с положенным мне опозданием.

Фантомные боли – самые мучительные, потому что болит то, чего больше нет.

Я терпел два года. А потом понял, что не вынесу.

В мае мне позвонил Гриша Стрельцов – однокурсник, военврач, вечный бродяга, ищущий приключений на пятую точку.

– Здорово, Марк, у нас в полевом хирургов не хватает катастрофически. Санавиация не вывозит. Ты же вроде восстановился? Съезди со мной на две недели, покрутись. Тебя там никто ни о чём спрашивать не будет, там только руки нужны.

Те самые две недели и были той командировкой, из-за которой я впервые пропустил субботу.

Я вернулся оттуда другим человеком. Знаете, что там было? Там было всё просто – стол, раненый, осколки, кровь и никакой биографии. Никто не знал, что я гений и сволочь. Я был доктор, и этого было достаточно.

Впервые в жизни этого было достаточно…

В городе у меня оставались субботы, на которых я умирал, и порог, на котором меня не было.

Решение зрело всё лето. Я говорил себе красивые слова: сыну нужен не такой обрубок отца по субботам на несколько часов. Мальчик привязывается, а я всё равно ничего не могу ему дать, кроме зоопарка, да и Дарине будет легче дышать в городе, где меня нет.

Вру.

Сейчас, спустя годы, скажу как есть: я бежал от её взгляда сквозь меня. И от самого себя.

Меня от себя тошнило.

В последнюю субботу я поднялся с Тёмкой до самой квартиры, хотя обычно прощался внизу. Хотел сказать обо всём сказать ей, стоял на пороге, смотрел в глаза Дарины – самые красивые и грустные глаза во всём мире – и не смог.

– Спасибо тебе. За него. Ты всё делаешь правильно, – сорвалось с моих губ.

Она не поняла, конечно. А я не объяснил.

Трус. В десяти сантиметрах от правды – и трус.

Дальше я продал квартиру, доставшуюся мне от покойных бабушки с дедушкой. Оформил у юриста поручение: алименты – двадцать пятого числа, автоматически, до Тёмкиного двадцатипятилетия.

Я собирался туда, откуда возвращаются не все, и планировал собственное отсутствие так же тщательно, как когда-то планировал двойную жизнь. Хоть какая-то польза от моих талантов.

На седьмой день рождения я отправил ему фрегат. Готовый, собранный мастером, под стеклом. Наш, недоклеенный, мы уже не закончим...

А потом я выбросил сим-карту.

Можете судить, я заслужил. Скажу то, что думал – чистая ампутация лучше гангрены. Звонить раз в месяц, обещать и не приезжать, растягивать прощание на годы – это гангрена, она гниёт и отравляет. Отрезать одним движением – больно, но заживает чище.

Я ошибался, разумеется. Я узнаю об этом через восемь лет, когда увижу глаза своего взрослого сына.

Но тогда я сел в машину Гришки Стрельцова и уехал туда, где у меня не было биографии.

***

Про следующие четыре года рассказывать особо нечего – не потому, что нечего, а потому, что многое нельзя.

Скажу, что можно.

Полевой госпиталь – это конвейер. Стол, следующий, стол, следующий. Осколочные, минно-взрывные, ампутации. Мальчишки, у которых под наркозом лица становятся совсем детскими. Я оперировал по шестнадцать часов, спал по четыре, и впервые за всю мою блестящую карьеру моя работа была очищена от меня самого.

Комплекс Бога, кстати, там слетает за первую неделю. Когда теряешь троих за смену – не потому, что ошибся, а потому, что физика осколка сильнее твоих рук – быстро понимаешь своё место в иерархии.

Ты не Бог. Ты санитар у Бога. Подай-принеси-зашей. Вот и вся твоя миссия.

Мне это место подошло.

Письмо о маме догнало меня с опозданием в полтора месяца – почта туда ходит, как хочет. Сердце не выдержало – тихо, во сне. В день её похорон – я потом высчитал по датам – я стоял на столе четырнадцать часов, вытаскивая с того света парнишку-сапёра.

Вытащил.

Я не заплакал. К тому времени я разучился. Просто вышел ночью из палатки, стоял под чужими звёздами и говорил ей – туда, вверх:

– Прости, мама, за то, что понял тебя так поздно. И спасибо, что успела сказать правду.

Двадцать пятого числа каждого месяца юрист отправлял деньги. Это была моя единственная ниточка домой. Я представлял, как Дарина покупает Тёмке кроссовки, оплачивает секцию, и это было единственное отцовство, которое я себе оставил.

Заслуженно. Всё, что у меня есть и нет сейчас – заслуженная расплата за всё, что я натворил.

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

Марк

День, который вычеркнул из моей жизни следующие три года, я помню кусками.

Прилёт по госпиталю – туда, где прилетать не должно. Грохот, пыль, палатка складывается, как картонная. Я тащу с операционного стола парня с открытым животом. Его нельзя ронять, у него зажим на артерии…

Последнее, что помню, как взрывная волна мягко, почти бережно поднимает меня в воздух.

А дальше – ничего.

Вот вообще ничего, понимаете? Люди спрашивают потом: а что там, в коме? Свет, тоннель, голоса родных? Отвечаю: там – ничего. Пустота.

Из трёх лет моей жизни у меня нет ни секунды.

Просто вырезанные годы. Уснул в пыли – проснулся в палате с белым потолком, и между этими двумя кадрами мне успело исполниться сорок один, сорок два и сорок три.

Осколки собрали из ноги и спины. Голову, сказали, спасла каска и феноменальное упрямство организма. Три года между комой и тем состоянием, которое врачи дипломатично называют минимальным сознанием.

Потом – год, за который я заново научился глотать, сидеть, стоять и ходить.

Слово “реабилитация” я теперь искренне ненавижу.

В этом году я узнал, что отца больше нет – ушёл, пока я лежал. Говорят, после мамы он как-то разом сдал и угас. Две могилы рядом, на которые я успел только к четвёртой годовщине.

Постоял, положил гвоздики.

– Ну что, пап. Побесилась и не вернулась. И правильно сделала, – сказал я тогда шёпотом.

Руки, кстати, остались целы. Единственное, что во мне осталось целым – руки.

Судьба, у тебя всё-таки специфическое чувство юмора: забрать у человека всё и оставить именно то, чем он заработал себе свои грехи.

***

Решение я принял в реабилитационном центре, глядя в потолок.

Мне сорок четыре, я перенёс разрыв аорты, контузию, кому и три десятка осколков. Следующего звонка судьбы я могу не услышать.

А мой сын вырос без меня. Ему пятнадцать лет, и он не знает, где я был. Он думает, что отец его бросил.

К Дарине я не пойду. Тут даже не гордость, а простая арифметика. Она прогонит меня с порога, и будет права тысячу раз.

Я репетировал этот разговор года два и ни разу не дошёл в нём дальше её первой фразы. И потом… Она помнит меня высоким и наглым Богом в хирургическом костюме.

А приползёт к ней седой мужик с тростью, на сорок процентов состоящий из титана и шрамов. Я видел, как она умеет смотреть сквозь. Второй раз я этого взгляда не переживу – теперь уже в медицинском смысле слова.

Но у Тёмки я не отнимал права послать меня самому. Это его кровное право. Пусть посмотрит мне в глаза и скажет всё, что накопил. Я приму, ведь за этим я и ехал через полстраны – за приговором, который заслужил.

Город встретил меня запахом моря. Я снял квартиру у вокзала, неделю учился ходить по его улицам заново – и всё это время знал, куда именно я не решаюсь пойти.

Спортшкола Дзюдо на Портовой. Вечером, после школы – вторник, четверг, суббота

Я сам его туда записал десять лет назад. Единственное, что я успел сделать как отец – и надо же, оно дало плоды. Я посмотрел в интернете расписание старшей группы, и на главной страничке сайта увидел его…

Царёв Артём. Кандидат в мастера, гордость школы.

Кандидат в мастера…

И вот я стою у аптеки напротив спортшколы, опираясь на трость, и жду. Чего? Сам не знаю.

Сердце колотится так, как не колотилось ни перед одной операцией. Хотя… Кому я вру? Перед операциями оно у меня не колотилось никогда.

Через час через дорогу, у остановки, я вижу парня со спортивной сумкой.

Я узнаю его сразу. Мгновенно, со ста метров, спиной, затылком – всем, что во мне есть.

Высокий. Господи, какой высокий. Волосы такого же цвета, как у матери, а походка…

Походка моя, чтоб её. Тот же вынос подбородка, та же манера смотреть поверх голов. Он идёт, закинув сумку на плечо.

Мой взрослый, красивый и такой чужой родной сын.

Восемь лет. Я пропустил выпадение молочных зубов и первую драку. Жёлтый пояс, синий и последующий. Пропустил первую двойку п первую, наверное, влюблённость. Я пропустил всего человека...

Я собирался просто посмотреть. Честно – просто посмотреть издалека и уйти, я не готовился к…

Он поворачивает голову, его взгляд натыкается на мой и застревает.

Секунда. Две. Три.

Он не может меня узнать, не может. Он помнит меня темноволосым и наглым, а сейчас я – седоволосая тень себя прежнего с тростью в руках.

– Царёв! Ты идёшь, нет?! – орут ему от дверей.

Он оборачивается на голос на долю секунды, и этого мне хватает, чтобы сделать то, что я умею лучше всего в жизни.

Исчезнуть.

Я захожу за угол аптеки, вжимаюсь спиной в холодную стену и стою, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

Человек, который держал в ладонях бьющиеся, живые сердца. Человек, который четыре года шил под обстрелами.

Он сбежал от взгляда пятнадцатилетнего пацана, потому что это – невыносимее всего, что я пережил.

– Отдышись, Царёв, – хриплю тихо сам себе. – Отдышись и признай: ты всё ещё трус. Десять лет, война, кома, а главную свою операцию ты так и откладываешь.