Текст книги "Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ)"
Автор книги: Анна Раф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Измена хирурга. Осколки нашей любви
ГЛАВА 1
ГЛАВА 1
– Сегодня ночью не жди меня. Я переночую на работе, – из динамика телефона доносится хриплый голос мужа. – Простыл.
– Но как так? – растерянно спрашиваю. – Ты же ещё вчера был здоров…
– Продуло под кондиционером в ординаторской, видимо, – усмехается Марк. – Ну ничего страшного, у нас есть свободная палата, я там себе постелю. Ваську из анестезиологии попрошу, чтобы он капельницу с витаминами и глюкозой намешал мне, с утра как новенький буду.
Невольно замираю посреди прихожей. В руках у меня – пиратская шляпа с черепом и алым пером, которую я сегодня купила нашему пятилетнему сыну на утренник.
– Тёмка расстроится, – шепчу себе под нос. – У него же утренник завтра…
– Не хочу сына заражать, – категорично отрезает Марк, и его голос кажется мне каким-то странным. – Ничего страшного, если я не приду.
Ничего страшного… Конечно. Сын три недели учил единственное четверостишие, которое ему дали воспитатели, и каждый вечер спрашивал отца, точно ли он придёт поддержать его.
Каждый раз Марк трепал макушку сына и, улыбаясь, обещал что придёт.
– Ладно… – разочарованно выдыхаю в трубку, и внезапно слышу, как на заднем фоне раздаётся тихий, игривый, хихикающий женский голос.
– Марку-уша, ты скоро?
Сердце падает в пятки, в висках начинает неистово стучать. Маркуша… Его так не называет никто. Мужу не нравится, когда даже я к нему так обращаюсь, а мы, между прочим, женаты восемь лет!
– Кто там у тебя? – спрашиваю не своим, резко севшим голосом.
– Никто. Тебе показалось, – резко произносит Марк. – Всё, я занят, пока.
Он бросает трубку, и теперь вместо его голоса в динамике звучат бездушные монотонные гудки, которые эхом разлетаются по пустой прихожей.
По телу волной пробегает дрожь.
Прикусываю губу, и первая мысль, которая пронзает сознание – любовница.
Именно так и начинаются все измены в художественных произведениях. Внезапные ночёвки на работе вне графика ночных дежурств. Странные женские голоса на заднем фоне. Резкое “тебе показалось”…
Нет. Нет-нет-нет!
Это полный бред! Мой Марк – не изменщик и не предатель! Он прекрасный муж и любящий отец. За все годы, что мы вместе, он ни разу не дал мне повода усомниться в нём.
Марк Игоревич Царёв – талантливейший кардиохирург и заведующий отделением. У него в подчинении тридцать человек. Мало ли кто мог заглянуть к нему в палату? Медсестра, санитарка, ординатор, пациент…
– Прекрати накручивать, Царёва, – строго говорю сама себе и мотаю головой, прогоняя дурные мысли.
Только вот на душе, почему-то, остаётся неприятный осадок, а в груди рождается нехорошее, дурное предчувствие, от которого трясутся руки. У меня – хирурга, чьи руки не имеют права дрожать.
Чтобы отвлечься, занимаюсь костюмом сына.
Раскладываю на диване рубашку с рюшами, жилетку, широкий красный пояс, картонную саблю и шляпу. Тёмка мечтал быть пиратом, и я оббегала полгорода, чтобы мой маленький разбойник был самым настоящим пиратским капитаном на этом утреннике. Не хватает только попугая на плечо…
Сынок спит в своей комнате в обнимку с плюшевым китом и ещё не знает, что папа завтра не придёт…
Ничего, зайчонок. Мама снимет всё на телефон и будет хлопать за двоих – как всегда. От этой мысли на глаза наворачиваются слёзы, но я быстро смахиваю их рукой.
В дверь неожиданно звонят.
Бросаю взгляд на настенные часы – почти три часа дня. Странно, я никого не жду…
Заглянув в глазок, вижу Леру. Она держит в руках какой-то бумажный пакет и, будто бы зная, что я смотрю прямо на неё, улыбается.
– Не прогонишь? – улыбается она. – Я мимо проходила, решила заглянуть перед дежурством. Заодно принесла Тёмке его любимый торт из пекарни. Решила порадовать мальчонку.
Валерия Логинова – моя лучшая подруга ещё с университетских времён. Шесть лет за одной партой, одна комната в общежитии на двоих… Именно Лерка держала меня за руку в родзале, когда я рожала Тёму – Марк в тот день оперировал и не успел. Сейчас она ординатор второго года по кардиохирургии. До этого она работала в поликлинике терапевтом, но, наконец, решила получить узкую специализацию.
В отделении моего мужа…
– Заходи, конечно. За торт отдельное спасибо, Тёма будет счастлив, – отступаю в сторону. – Только тихо, он сейчас досыпает дневной сон.
Лера по-хозяйски проходит на кухню, достаёт из серванта стаканы и наливает нам обеим апельсиновый сок.
– Ты чего такая задумчивая? – спрашивает она, хитро щурясь.
– Марк приболел и сказал, что переночует в больнице, – поджимаю губы. – Это… Не похоже на него.
– Ну почему же не похоже? – многозначительно хмыкает Лера. – Муж твой мужчина молодой, видный и ужас какой харизматичный. Девочки из отделения вокруг него так и вьются, так и вьются. Впрочем, не только из кардиохирургии. Я устаю их отгонять, – смеётся.
Сердце пропускает удар.
– А сам он не против такого внимания? – голос резко понижается до шёпота.
– А с чего ему быть против? У него на лице написано – ловелас! – многозначительно произносит Валерия и делает глоток. – У вас всё в семье нормально? – спрашивает ни с того ни с сего.
– Да… А почему спрашиваешь?
– Ну мало ли… – она пожимает плечами и крутит стакан в тонких пальцах. – Вдруг он только прикидывается больным, а на деле хочет провести романтическую ночь с кем-то из коллег. И жену не обидеть, и себя порадовать, так сказать.
– Лер, не говори ерунды, – поджимаю губы и почему-то именно в этот момент осознаю, что у меня задержка одиннадцать дней.
Наверное, просто стресс. Переработки, вторая ставка, недосып... Бывает.
– Ну, как знаешь, – Лера залпом допивает и поднимается из-за стола. – Просто… Если ты однажды разочаруешься в своём муже – не жалуйся потом. Я предупреждала.
Несколько минут спустя подруга уходит, а я ещё долго стою в прихожей и смотрю на закрытую дверь.
Я предупреждала…
Что это вообще сейчас было? Так говорят не тогда, когда предполагают. Неужели она намекала на то, что Марк изменяет мне в больнице, в которой мы оба работаем?!
***
Вечером отвожу Тёмку к маме.
Она живёт в двух шагах от садика, а у меня завтра с самого утра плановая операция, поэтому мы ещё вчера решили, что сын переночует у бабушки, утром она наряжает его пиратом и ведёт на утренник, а я приезжаю прямо к началу праздника.
Одна…
– Мам, а ты придёшь? – Тёмка держит меня за палец и смотрит снизу вверх серьёзными отцовскими глазами.
– Приду, солнышко. Обязательно приду.
– А папа? – в глазах сына загорается тот детский лучик наивной надежды, от которого у меня щемит в груди.
– Папа заболел, зайчонок. Врачам нельзя приходить к деткам с микробами, – горло сжимается от того, как непросто мне произносить эти слова.
– Тогда я попрошу бабушку или тебя снять меня на телефон. Чтобы папа тоже посмотрел, как я рассказываю стишок, – отвечает сынок после минуты размышлений.
Искорка в глазах ребёнка, как я и думала, погасла.
Прости меня, малыш…
Целую сына в макушку, пахнущую детским шампунем, и когда моя мама уводит его к себе домой, я изо всех сил сдерживаю подступающие слёзы.
***
Дом без Тёмки становится оглушительно пустым.
Мою посуду, развешиваю бельё, глажу рубашку с рюшами. Руки заняты – голова молчит. Это самое действенное успокоительное, одно из немногих, которое действительно мне помогает.
За окном негромко шумит ночное море, а холодный воздух пахнет солью и щекочет ноздри. Я настолько увлекаюсь делами, что забываю смотреть на часы, но...
В половине двенадцатого телефон взрывается видеозвонком.
Лерка.
Брови сами собой нахмуриваюся. Почему она звонит так поздно? У неё ведь сегодня дежурство, неужели у неё появилась свободная минута? Откуда? В кардиохирургии обычно присесть некогда, а тут – целый видеозвонок…
Вытираю руки о полотенце и провожу пальцем по экрану. Сердце, почему-то, бешено колотится в груди, а во рту пересыхает, как в самой знойной пустыне в сезон дождей.
– Лер? Что случи…
Не успеваю договорить, как слова застревают у меня в горле.
На экране – Валерия в чёрном кружевном белье, поверх которого небрежно накинут медицинский халат. Волосы распущены, помада смазана, глаза блестят так, как блестят у женщины, которую только что хорошо отлюбили.
– Дарина, смотри… – улыбаясь, тянет она нараспев и переключает камеру.
Полутёмная больничная палата, смятая постель. На стуле – брошенная хирургичка, на полу – мужские туфли, которые я сама выбирала в магазине этой зимой.
На разворошённой кровати спит обнажённый мужчина.
Марк… Я узнаю его сразу же. Это он, это абсолютно точно он!
– Я ведь не шутила с тем, что твой муженёк тот ещё кобель! – смеётся Лера.
Под хохот Логиновой мой привычный мир рушится в одно жалкое мгновение, как стекло, в которое попала пуля.
В голове – пугающая пустота, в груди – зияющая дыра, а в лёгких – вакуум. Я не могу вдохнуть. И не могу отвести от экрана взгляда. Слишком больно… Невозможно больно.
Лера, не выключая камеры, ложится к Марку в постель и привычно устраивает голову на его плече. Точно так же, как восемь лет к Марку ложилась я – он любит, когда моя голова покоится на его плече.
Муж, не просыпаясь, сгребает её в объятия.
Мерзавец…
– Не вздумай сказать Даринке, что мы с тобой любовники… – сквозь сон шепчет он.
Телефон выскальзывает из моих дрожащих пальцев и ударяется о кафельный пол.
Экран, прямо как моя жизнь, покрывается мелкой сеткой трещин.
ГЛАВА 2
ГЛАВА 2
Не знаю, сколько я стою посреди кухни и смотрю на треснувший экран телефона.
Минуту? Час? Вечность? Кажется, я напрочь потеряла счёт времени.
Внутри всё горит, так, будто мне вскрыли грудную клетку без наркоза и голыми руками вырвали из неё сердце. Я – сосудистый хирург и я каждый день сшиваю по миллиметру порванные сосуды с тончайшей стенкой. Но то, что порвалось сейчас во мне, не зашивается ни одной нитью в мире…
Восемь лет я была рядом, поддерживала, когда на его столе гибли пациенты и гордилась, когда он достигал новых высот. Я родила ему прекрасного сына, была верной и преданной женой, а он…
Телефон на полу снова оживает и вибрирует, ползая по кафелю, словно издеваясь надо мной.
Лерка. Снова она!
Не бери, Дарина. Не бери трубку! – кричит мой внутренний голос, но дрожащие пальцы его не слышат и тянутся к трубке.
Я – врач и я привыкла смотреть правде в глаза, даже когда правда – смертельный диагноз.
– Что, Дариночка, язык проглотила? – раздаётся довольный голос из динамика. – А я уж думала, ты там в обморок грохнулась.
– Давно? – спрашиваю чужим, глухим голосом.
– О чём ты? – притворно удивляется она и тут же смеётся. – А-а-а, ты об этом… Целый год, солнышко. С первого дня моей ординатуры. Помнишь, ты ещё сама просила Марка, чтобы он помог мне освоиться? Вот он и помог, прямо в первый же день. В сестринской. Если бы он не зажимал мне рот, мои стоны услышала бы вся больница! Чего греха таить – такого мужчины у меня не было никогда!
По телу волной пробегает горячая дрожь.
Я сама привела мерзавку в его отделение. Она ведь так мечтала быть кардиохирургом! Я сама попросила мужа за неё… Сама толкнула гадину в его объятия!
– Ты же моя подруга… – шепчу, и собственный голос кажется мне чужим. – Лера, мы с тобой шесть лет за одной партой… Ты моего сына на руках качала…
– Подруга, – соглашается она, и в её голосе больше нет притворства и тепла, есть лишь холодная сталь. – Знаешь, Дарин, я ведь его ещё с университета хотела. С того самого дня, как ты нам его представила. Такой высокий, такой самоуверенный, будущий кардиохирург… Я ловила твой свадебный букет и улыбалась, а сама ненавидела тебя, такую правильную и счастливую. Ты всегда всё получала первой… А я всегда была просто твоей подружкой.
– Ты больна… – выдыхаю, не веря в то, что всё происходящее – реальность.
– Я не больна, а терпелива, – поправляет она. – За два месяца до поступления в ординатуру я сказала ему в лоб, что он будет моим. Знаешь, как долго он ломался? Целых два месяца! Семейные ценности, то да сё… – Лера усмехается. – Но я умею быть убедительной и соблазнительной. Стоило мне перед ним раздеться, он втянулся, и больше мы не расставались ни на неделю. Да, Маркуша? – она поворачивается к спящему и ласково проводит ладонью по его груди. – Скажи, ты же сам тогда пришёл ко мне в ординаторскую?
– Сам, зайка… – сквозь сон бормочет мой муж. – Я тебя давно хотел…
– А кто самая красивая девочка в больнице?
– Ты, Лерочка… – сонно шепчет он и утыкается носом в её волосы. – Я не знаю женщину красивее и горячее тебя. Даринка не такая… Домашняя девочка, а вот ты – ураган и пожар…
Меня выворачивает наизнанку от этого зрелища.
Господи… Он отвечает ей! Даже во сне этот двуличный похотливый кобель принадлежит ей!
– Ну всё, сладких снов, подруга, – мурлычет Валерия, улыбаясь. – Не реви только. У тебя лицо отекает после слёз, а тебе это не идёт. Ты и так не красавица, а когда опухнешь…
Я сбрасываю звонок первой, и сразу после этого меня начинает бить крупная противная дрожь – сильная настолько, что зубы стучат друг о друга.
Первое, что хочется сделать – набрать маму и разрыдаться ей в трубку, как в детстве… Но я смотрю на часы – почти полночь. Мама спит, а рядом с ней спит Тёмка в обнимку с плюшевой игрушкой.
Нет.
Я не скажу ни единого слова ни маме, ни кому-либо ещё.
У неё больное сердце, у Тёмки завтра праздник. Я не позволю этой грязи коснуться моих родных.
Эту ночь я проживу одна.
***
Слёзы заканчиваются только тогда, когда я начинаю методично собирать вещи мерзавца. Рубашки – стопкой, костюмы – в чехлы, туфли – в коробки. Бритва, парфюм, зарядки, ноутбук, книги… Всё, что восемь лет по капле врастало в мой дом, я вырезаю из него за одну ночь, как злокачественную опухоль.
К пяти утра у входной двери стоят три чемодана.
Когда я окидываю их взглядом, меня мутит, но я списываю всё на бессонную ночь и выпитый залпом крепкий кофе на голодный желудок. Так нельзя делать, но… Сейчас мне всё равно.
Я беру с собой на работу один чемодан мерзавца, погружаю его в багажник такси и прикидываю, сколько времени у меня есть.
До Тёмкиного утренника – четыре часа, я успею.
Отделение кардиоторакальной хирургии встречает меня привычным запахом антисептика и гулом голосов в коридорах. Медсёстры на посту замирают, когда я прохожу мимо них с чемоданам за спиной.
Пусть смотрят.
Марк выходит из ординаторской – свежий, гладко выбритый, в идеально сидящей хирургичке. Как новенький. Васька из анестезиологии не подвёл… Хотя, скорее, свежий вид этого кобеля – заслуга Леры.
К горлу подкатывает ком тошноты, который я сглатываю.
Увидев меня с чемоданом, Царёв даже не сбивается с шага, а только спокойно приподнимает бровь и смотрит на меня с лёгкой снисходительной насмешкой. Будто я не жена, а сканальный пациент, пришедший без записи и угрожающий жалобой в Минздрав.
– Доброе утро, Дарина Ильинична, – ровно произносит муж, и меня от его напускного спокойствия передёргивает. – Что за цирк?
– Это твои вещи, – отвечаю я и ставлю чемодан посреди коридора. – Живи там, где ночуешь. Остальные два чемодана заберёшь потом.
Ни один мускул не вздрагивает на его лице. Он скользит взглядом по мне и на одно короткое мгновение мне кажется, что он сейчас начнёт оправдываться, но… Это так наивно. Разумеется, гений медицины Марк Царёв не будет заниматься подобным.
– Значит, Лера не удержала язык за зубами, – негромко констатирует он и невозмутимо поправляет манжету на рукаве. – Что же, пройдём в кабинет и обсудим всё там. Семейные вопросы не решают на публике.
– А не думал ли ты о публике, когда спал с моей подругой в свободной палате? – мой голос звенит на весь коридор. – Вся больница, наверное, в курсе! Одна я, дура, узнала последней!
Марк молча берёт меня за локоть – крепко, но безукоризненно корректно, так, что со стороны и не придерёшься – и заводит в кабинет. Дверь за нами закрывается мягко, без единого хлопка.
– Сядь, – он кивает на кресло и наливает воду из графина. – Выпей. И давай без сцен, у меня обход через двадцать минут.
Я, разумеется, не сажусь и не притрагиваюсь к воде.
– Ты даже не будешь отрицать? – спрашиваю тихо, и в голосе невольно звучат умоляющие ноты.
Какой позор...
– Зачем? – Марк пожимает плечами и опирается на край стола. – Ложь это удел слабых, а я привык называть вещи своими именами. Да, у меня есть женщина, и я не собираюсь просить за это прощения, потому что это ничего не меняет. Ты – моя жена, мать моего сына. Твой статус никто не трогал и никогда не тронет. Всё остальное, Дарин, не твоя забота.
Я смотрю на него и не узнаю. Кто этот чёрствый и бесчувственный человек? Кто этот холодный и циничный мужчина, который так спокойно говорит о своих изменах?
Я не знаю его. И, что самое страшное, за все восемь лет я впервые вижу его настоящим.
– Не моя забота… – повторяю одними губами едва слышно и чувствую, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
– Дарина, – он вздыхает терпеливо, однако я уже слышу зарождающееся раздражение. – Не делай из рядовой ситуации трагедию. Мой отец всю жизнь имел женщин на стороне, мать знала об этом и была мудрой женщиной – не устраивала спектаклей. Они жили вместе уже тридцать лет, и это была крепкая, уважаемая семья. Так живут все состоявшиеся мужчины. Просто не все жёны кричат об этом на всё отделение, – он бросает выразительный взгляд на дверь. – Чемодан можешь забрать домой или оставить здесь. Мне, в сущности, всё равно, потому что я никуда не уйду. Остынешь – поговорим. Дома.
Он говорит это так буднично, словно диктует протокол операции.
В голосе нет вины, во взгляде – ни намёка на совесть. Он даже не оправдывается, а просто объясняет мне правила, по которым мне отныне предстоит жить. И по которым я, как оказывается, жила весь последний год, сама того не ведая.
Мерзавец…
Внутри меня рвётся последняя нить, на которой я ещё как-то сохраняла спокойствие. Сейчас же меня прорывает, как плотину…
– Все так живут? – делаю шаг к нему. – Тогда забирай свои правила и иди к маме! Живи с ней, перенимай отцовский опыт и спи с кем хочешь – хоть со всем женским персоналом по алфавиту! Но ко мне и к сыну больше не лезь!
Марк слушает молча, не перебивая. Лицо его остаётся непроницаемым, как восковая маска – по нему невозможно прочитать, о чём он думает.
Когда я замолкаю, его кулак вдруг с грохотом врезается в стену возле шкафа.
Один-единственный удар такой силы, что по стене ползёт трещина. Слишком сильный удар для человека. в чьих руках бьются чужие сердца. Его руки – слишком ценные, и Царёв никогда не позволял себе ничего, что может навредить рукам.
Сейчас же он рисковал сломать себе пальцы. Его самого, впрочем, я бы не жалела, а вот его пациентов мне было бы искренне жаль.
Я вздрагиваю.
А он уже медленно разжимает пальцы и выпрямляется так, будто ничего и не было. Только на костяшках наливается свежая ссадина.
– Истеричка, – тихо, с ледяным презрением произносит Марк. – Закончишь спектакль, посиди и подумай о сыне.
Он выходит из кабинета ровным, размеренным шагом. Даже дверь за ним закрывается почти бесшумно.
А я стою среди разлетевшихся бумаг, смотрю на вмятину в штукатурке и чувствую, как по щеке ползёт первая за это утро слеза.
Этот единственный удар напугал меня больше, чем любой крик. Потому что теперь я знаю, что все эти годы под маской моего любимого Марка скрывался кто-то другой – жестокий, циничный и незнакомый.
Вот и всё.
Всё рухнуло за одну ночь.
Мне кажется, что больнее уже не будет. Что моя жизнь разрушена до основания и дальше падать просто некуда.
Как же я ошибаюсь…
Измена мужа – это только цветочки.
Ягодки ждут меня впереди.
ГЛАВА 3
ГЛАВА 3
Тошнота накрывает меня сразу после первой плановой операции.
Резко, волной, прямо посреди ординаторской. Я едва успеваю добежать до раковины.
Два часа я стояла у стола, сосредоточенно шила бедренно-подколенный шунт и была в полном порядке, но стоило мне снять перчатки, как меня выворачивает наизнанку от одного лишь запаха кофе, который заварила себе медсестра.
Кофе. Мой любимый кофе…
Я выпрямляюсь, смотрю на своё отражение в зеркале над раковиной – бледное, с прозеленью – и мысленно считаю.
Одиннадцать дней задержки, тошнота, слабость и вдобавок головокружение по утрам.
Чёрт… Я врач, и врать самой себе у меня получается очень плохо. Не стоит отгонять от себя мысли о возможной беременности. Нужно быстро сходить в аптеку через дорогу и купить тест. У меня как раз есть десять минут свободного времени…
Ожидание в закрытой служебной уборной растягивается в мучительную вечность. Я смотрю на тест, задержав дыхание. Такое чувство, что даже сердце стало биться реже от смешанных чувств, которые я сейчас испытываю.
Минута – одна полоска. Полторы… Я замечаю, как на тесте появляется жирная вторая полоска, яркая, не оставляющая никаких сомнений.
Беременна.
Я сползаю по кафельной стене на холодный пол и не знаю, как реагировать – смеяться или плакать.
Мы с Царёвым ведь так сильно хотели второго. Три года назад заговорили о дочке. Марк был очень воодушевлён этим, а потом… Его повышение до заведующего, моя вторая ставка, ипотека, которую мы закрываем досрочно.
Всё было не время. Зато сейчас… Лучше не придумаешь. За одни сутки я узнала, что муж мне изменяет с лучшей подругой, выставила его чемоданы за дверь и увидела две полоски.
На глаза наворачиваются слёзы, но я запрещаю себе реветь.
Рука сама ложится на ещё плоский живот, и на секунду мне кажется, что я ладонью чувствую крошечную маленькую жизнь, о которой не знает ни одна живая душа, кроме меня.
– Никому, – шёпотом обещаю то ли себе, то ли ему. – Никому про тебя не скажу.
***
На утренник я приезжаю за пять минут до его начала.
Актовый зал садика гудит, пахнет нарезанными фруктами и детским мылом. Мама машет мне рукой из второго ряда.
– Бледная ты какая-то, Дариночка, – щурится она, всматриваясь в моё лицо. – Не заболела?
– Не выспалась, мам, – вяло улыбаюсь я, угнетая себя мыслями о том, что я только что соврала самому близкому человеку. Сколько лжи ещё будет...
Потом на сцену выходит мой пират в шапке набекрень. Тёма ищет меня глазами, растягивается в улыбке, а после начинает шарить взглядом по остальным рядам.
Он ищет папу…
Сердце сжимается от боли. Мой маленький добрый мальчик… Он так любит своего отца и совсем не подозревает, что это за человек…
Артёмка рассказывает свой стишок громче всех, отчаянно размахивая саблей, и я хлопаю так, что горят ладони – за себя и за того, кто не пришёл на утренник к сыну, хотя мог.
Досмотреть представление, которое готовили детишки, мне не дают. Телефон вздрагивает в кармане: приёмник.
– Дарина Ильинична, ДТП везут, мотоциклист, открытый перелом бедра, кровотечение. Похоже, артерия.
– Еду, – коротко отвечаю я и наклоняюсь к сыну, который уже сидит рядом со мной и смотрит, как танцуют другие дети: – Зайчонок, маме нужно бежать. Человеку очень плохо, кроме мамы ему никто не поможет.
– Ты как супергерой, только без плаща, – немного грустно вздыхает сын. – Беги, мама.
Целую его в макушку и быстрым шагом ухожу из садика. Ах…
Если бы я знала, каким будет следующий раз, когда я увижу своего сына, я бы никогда не отпускала его из своих рук.
***
Из операционной выхожу в начале шестого.
Три с половиной часа продлилась операция. Парень-мотоциклист будет жить и даже ходить – бедренную артерию мы сшили, кровь возместили. Сейчас пациента увозят в реанимацию, а я стягиваю перчатки и чувствую только одно желание – сесть и хотя бы десять минут ни о чём не думать.
Включаю телефон и вижу на экране три пропущенных звонка от мамы и одно сообщение от Марка. Открываю его трясущимися руками и судорожно скольжу взглядом по тексту.
“Я забрал Артёма из сада. Он мой сын и я останусь в его жизни, нравится тебе это или нет. Съездим за подарком, погуляем в парке, к восьми будем дома”.
По телу волной пробегает дрожь.
Он забрал Тёмку. Просто пришёл в сад и забрал. Он – родной отец, кто ему откажет?
Я стискиваю телефон так, что белеют пальцы. Спокойно, Дарина. Он отец и он никогда не причинит вреда сыну. Я ведь точно это знаю… Надо успокоиться, всё будет хорошо. К восьми привезёт – и вот тогда мы поговорим наедине в последний раз. Дальше всё наше общение будет исключительно через адвоката.
В следующую секунду экран вспыхивает входящим вызовом.
“Марк”
Внутри меня всё моментально закипает. Я не хочу слышать его голос! Не хочу! И не буду… Если ты сказал, что к восьми привезёшь сына – значит до восьми я не желаю слышать твой голос.
Палец сам жмёт на красную кнопку и звонок сбрасывается.
Господи… Откуда мне было знать, что этим движением я только что сбросила не звонок, а руку, отчаянно протянутую мне за помощью…
***
Марк
Из сада Тёмка выходит, держа шляпу под мышкой, как настоящий матёрый морской волк.
– Пап, а мы правда за кораблём едем? С парусами? – глаза сына горят, и я от этого чувствую укол вины где-то в сердце.
Чёрт… Я ведь мог прийти на утренник, но из-за того, что Дарина была здесь, решил остаться на работе. Не хотел пересекаться с женой…
– Правда, – усмехаюсь я и застёгиваю ремни его автомобильного кресла. – Капитану без корабля никак нельзя.
Настроение паршивое, если честно. Утренняя сцена до сих пор стоит перед глазами и, что самое дурное – весь этаж слышал и видел. Впрочем, ничего. Дарина умная женщина, остынет и всё поймёт. Семья – это устойчивая структура, которая не может разрушиться из-за ерунды. А моя интрижка с Лерой – это именно ерунда, которая ни на что не влияет. Я люблю свою жену, а Лера это так… Сброс напряжение, не больше.
Поясницу опять тянет, и я морщусь. С самого утра эта паршивая ноющая боль не даёт мне расслабиться… Раньше было полегче.
Тянет уже который месяц – после длинных операций ноет так, что хоть на стену лезь. Остеохондроз, профессиональное. Все хирурги, которые много времени проводят за столом, имеют проблемы с позвоночником.
Адская кинжальная боль приходит на светофоре. Она вспарывает поясницу и живот изнутри, простреливает в пах, и на секунду у меня темнеет в глазах.
Твою ж…
Я – кардиохирург, я знаю эту боль – сто раз слышал, как её описывают те, кого успевали довезти.
Кинжальная боль в пояснице. Холодный пот. Ватные ноги.
Брюшная аорта…
“Не может быть. Мне тридцать три”, – думаю я, и тут же, следом, из какого-то дальнего ящика памяти всплывает мой дед. Отцовский отец. Он умер в сорок один, во дворе, потому что живот прихватило. Никто тогда не разбирался…
Руки на руле становятся чужими. Асфальт перед капотом плывёт.
Сколько у меня времени? Минуты. Если забрюшинно и прикрылось – может, час, если в живот – нисколько.
Сзади – маленький сын.
Эта мысль ударяет сильнее боли.
Я из последних сил выдёргиваю телефон из держателя и сую его назад, Тёмке в руки.
– Тёмка… – собственный голос доносится будто сквозь вату. – Звони маме. Кнопку с сердечком. Быстро.
– Пап? Пап, ты чего?..
– Звони, живо!
Сын жмёт на экран. Я слышу длинный гудок. Второй.
“Возьми. Возьми, Даринка. Ты же врач, ты поймёшь с полуслова. Аневризма брюшной аорты – три слова, и ты всё поймёшь…”
Короткие гудки.
Она сбросила.
Что ж… Заслужил.
Это моя последняя связная мысль. Ногу я ещё успеваю перенести на тормоз. Машина клюёт носом, скорость падает, падает, падает…
А потом мир складывается пополам, и наступает темнота.
***
Дарина
– Царёва! – медсестра приёмного отделения влетает в ординаторскую без стука, и по её лицу я понимаю всё раньше, чем она открывает рот. – Дарина Ильинична, там… ДТП привезли. Двоих. Мужчина и ребёнок. Говорят, – тяжело сглатывает, – говорят, это ваши.
Пол уходит у меня из-под ног.
Не помню, как я бегу по лестнице. Помню только грохот собственного сердца – оно стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев и во всём моём теле.
Приёмник. Две каталки.
На первой – маленький, бледный перепачканный пират, со съехавшей на шею повязкой. Левая ручка в транспортной шине, но он живой, в сознании…
Господи…
– Тёмочка… – я падаю на колени рядом с каталкой, ощупываю его лицо, шею, рёбра – руки сами делают то, чему их учили десять лет. – Мама здесь. Мама рядом, зайчонок.
– Перелом предплечья без смещения, по остальному чисто, кресло спасло, – скороговоркой докладывает дежурный травматолог. – Сотрясения нет, ребёнок стабилен, сейчас в детскую травму поднимем, загипсуем. С ним всё будет хорошо, слышишь меня, Царёва? Всё. Хорошо.
Тёмка смотрит на меня огромными, совсем не детскими глазами. Губы у него дрожат.
– Мам… – шепчет он. – Папа спит и не просыпается. Я звонил тебе, как он сказал… Мама, спаси папу. Ты же супергерой, ты же умеешь…
Я звонил тебе.
Входящий от Марка, который я сбросила.
Это звонил не он. Это звонил мой сын.
А я сбросила.
Мир перед глазами качается, и я впиваюсь пальцами в край каталки, чтобы не упасть.
– Царёва! – рявкают от второй каталки. – Сюда!
Марк на ней лежит серый, как простыня под ним. Губы синюшные, лоб в испарине. Давление на мониторе – семьдесят на сорок и оно стремительно и неумолимо ползёт вниз.
– Живот напряжён, пульсирующее образование, на УЗИ свободная жидкость и аневризма брюшной аорты с признаками разрыва, – докладывает врач скорой. – Гемодинамика нестабильная, счёт на минуты.
Разрыв аневризмы брюшной аорты.
У меня, сосудистого хирурга, муж умирает от разрыва аорты. Судьба, ты издеваешься?
– Твой напарник в отпуске. Нейрохирург тут не помощник, кардиобригада без сосудистого доступа не полезет. Дарина, родственников оперировать нежелательно, но кроме тебя – больше некому. Решай. У тебя минута.
Минута.
Мне дают минуту, чтобы решить, буду ли я спасать человека, который вчера ночью растоптал мою жизнь. Который спал с моей лучшей подругой в свободной палате. Который назвал меня истеричкой и объяснил мне правила.
Человека, чей ребёнок сейчас у меня под сердцем.
Я оборачиваюсь. Тёмкину каталку уже увозят к лифту, но сын до последнего не сводит с меня глаз.
“Спаси папу. Ты же супергерой” – слова сына до сих пор звенят у меня в ушах.
– Готовьте операционную, – слышу я собственный голос будто со стороны. – Эритромассу, тромбоциты, плазму, быстро!
Хирургическая щётка. Антисептик. Стерильный халат. Перчатки.
Я вхожу в операционную. На столе, под лампами, лежит Марк Игоревич Царёв. Мой муж. Предатель. Отец моих детей.
Нет.
Стоп.
На столе лежит пациент, тридцать три года, разрыв аневризмы брюшной аорты. Всё личное останется за этими дверями, иначе я не смогу сделать ни одного разреза. Не смогу его спасти.
– Наркоз идёт, – отзывается анестезиолог. – Давление шестьдесят пять на сорок. Дарина Ильинична, если начинать – то сейчас.
Я подхожу к столу и протягиваю руку.
– Скальпель.
Холодная сталь привычно ложится в ладонь, и в эту самую секунду низ живота вдруг скручивает болью.
Острой, тянущей, знакомой каждой женщине и страшной для каждой из нас.
