Текст книги "Аромагия (СИ)"
Автор книги: Анна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Разумеется, Исмир не преминул воспользоваться своим преимуществом.
Его поддержал инспектор Сольбранд:
– Видите ли, при обыске в доме госпожи Бергрид обнаружили вот это…
Он извлек из кармана пузырек темного стекла с надписью «атропин» и засушенный букетик, перевязанный сплетенными белой и черной лентами.
Поневоле заинтересовавшись, я подошла, кончиком пальца коснулась хрупких стеблей, вдохнула аромат, отдаленно напоминающий розу.
– Красная рута! – задумчиво проговорила я.
– Что? – инспектор бросил на меня острый взгляд.
– Красная рута! – нетерпеливо повторила я. – Ее используют для приворотов.
– Это противозаконно? – посуровев, поинтересовался инспектор.
– Нет! – покачала головой я. Хотела добавить, что это всего лишь народное поверье, не имеющее реальной силы, но промолчала.
– Так вы позволите госпоже Мирре ехать? – снова повторил свой вопрос Исмир.
– Ладно, – буркнул Ингольв, и только стиснутые кулаки и аромат цитронеллы выдавали его ярость. Он походил на пса, у которого подло отобрали превосходную мозговую косточку. – Только при условии, что с вами отправится мой ординарец.
– Несомненно, мы будем рады помощи сержанта! – с легкой иронией заверил Исмир, склонив светловолосую голову.
Ингольв стиснул зубы, потом через силу улыбнулся.
Замужним дамам позволительно гулять, общаться с мужчинами и даже выходить в свет в одиночестве, поэтому требование Ингольва казалось проявлением болезненной ревности. Надо думать, муж приставил ко мне Петтера не в роли дуэньи, а в качестве соглядатая, но со стороны это наверняка смотрелось иначе.
– Вы поедете сейчас? – голос Ингольва звучал, как воронье карканье.
– Если вы не возражаете, то да. – Кивнул Исмир.
Меня мутило, отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, выбраться на волю из душного плена злости и обиды.
– Пойдемте скорее! – борясь с собой, тихо попросила я.
Не дожидаясь ответа, шагнула к двери и обнаружила, что перед глазами все плывет.
Исмир молча взял меня под руку, за второй локоть меня поддержал Петтер, а следом семенил инспектор.
– Мы с тобой еще поговорим, Мирра! – с угрозой бросил в спину Ингольв.
Как же он любит, чтобы последнее слово оставалось за ним!
Я промолчала, только на мгновение зажмурилась…
На улице накрапывал дождь, иллюстрируя справедливость поговорок об изменчивости столичной погоды.
Пахнущие свежим огурцом капли падали на мое поднятое к небу лицо, милосердно скрывая злые слезы. Почему, даже превосходно зная характер Ингольва, я все равно не могу спокойно относиться к его выходкам? Наверное, просто муж так же прекрасно знает, куда больнее ударить…
Я чувствовала себя безвольной куклой. Меня усадили в автомобиль, инспектор утешающе похлопал по плечу, а Петтер силком вложил в мою руку небольшую фляжку
– Выпейте! – велел он.
Я бездумно глотнула и закашлялась, обнаружив, что пью коньяк (впрочем, дальше пошло лучше).
Петтер тронул машину с места, и мы поехали в полном молчании.
Постепенно успокаиваясь, я смотрела в окно. Дождь прибивал к земле боль и обиду, будто пыль. Смотреть, как капли наперегонки бегут по стеклам, рисуют затейливые мокрые дорожки, и чувствовать, как мной постепенно овладевает оцепенение. Меланхолия, словно бездонная яма, жадно поглощала остатки душевных сил.
Немедленно встряхнуться! Нет лучшего лекарства от тоски, чем здоровая злость.
– Господин Исмир, я не поблагодарила вас за цветы… – Заговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Не стоит благодарности! – ответил он, источая запах малины – сочных ягод на колючих ветках.
– Разумеется, не стоит! – сухо подтвердила я. – Вы поставили меня в крайне неловкое положение.
Аромат малины исчез мгновенно, словно морозные узоры со стекла, на которое плеснули кипятком. Теперь от Исмира тянуло холодком мяты.
– Чем же? – в тон мне поинтересовался Исмир. Жаль, лица не разглядеть – он устроился на переднем сиденье, рядом с Петтером.
Каюсь, мне не следовало затевать этот спор, тем более в присутствии свидетелей. Впрочем, те делали вид, будто их происходящее нисколько не касалось: Петтер молча вел машину, а сидящий рядом со мной инспектор Сольбранд демонстративно смотрел в окно, что-то насвистывая себе под нос.
– Вы полагаете, Ингольву нравится, когда мне присылают букеты посторонние мужчины?
Инспектор хмыкнул, спохватился и вновь вернулся к увлекательному виду мокрого города.
– Он так ревнив или так не любит драконов? – неожиданно миролюбиво поинтересовался Исмир.
– И то, и другое! – не подумав, быстро ответила я и осеклась. Не стоило сообщать о неприязни Ингольва к правящим расам. Как бы то ни было, следует проявлять лояльность к мужу.
– Так вот оно что… – проговорил Исмир медленно. – Он из-за этого…
– Да! – ответила я, хотя вопрос так и не прозвучал.
Автомобиль неожиданно резко дернулся, заставив меня прикусить язык и схватиться за поручень на дверце.
Кому, как не мне, знать мстительный характер мужа? Несомненно, устроенная за обедом моральная порка – расплата за букет, полученный якобы от хель. Впрочем, тут еще сыграли роль и мое вмешательство в дела полиции, и дружба с северными народами… Так что не стоит во всем обвинять дракона. Его необдуманный поступок послужил поводом, а не причиной взрыва Ингольва.
Я с силой зажмурилась, заставляя себя успокоиться, и остро жалея, что оставила дома саквояж с маслами. Определенно, в последнее время я слишком остро на все реагирую! А ведь в нашем доме можно выжить, только обладая железными нервами.
С завтрашнего дня начну принимать что-нибудь успокоительное. Пожалуй, ромашка, нард и мирра – именно то, что требуется для избавления от уныния.
– Простите меня, господин Исмир! – не открывая глаз, произнесла тихо. – Вы не виноваты.
– Это вы простите меня! – голос дракона был мягок, как свежевыпавший снег. – Я не знал, что ваш супруг столь ревнив… и злопамятен.
Ох, я ведь совсем забыла! В кармане жакета должен быть пузырек со сбором, который я приберегаю для чрезмерно впечатлительных клиентов. Сейчас он будет весьма кстати.
Искомое нашлось быстро, только ведь лекарство нужно чем-то запить…
– Петтер, пожалуйста, дайте мне фляжку!
Он без возражений (золото, а не юноша!) протянул мне требуемое.
– И еще, не могли бы вы заехать в кондитерскую? – немного поколебавшись, попросила я.
Петтер кивнул и тут же развернул машину.
Теперь отвинтить крышечку, щедро плеснуть лекарства (настойка пустырника, валериана, зверобой и мята) и разбавить коньяком. Задержать дыхание – уж слишком специфическое амбре у этой смеси – и выпить залпом.
Надо думать, меня сочли начинающей алкоголичкой, зато уже через несколько минут пружина внутри стала разжиматься.
Минуты текли спокойно и тихо, даря желанную передышку.
Наконец автомобиль остановился, и Петтер, обернувшись, осторожно коснулся моего плеча.
– Госпожа Мирра, просыпайтесь!
Я улыбнулась, не открывая глаз. От мальчишки исходило теплое благоухание ванили и крепкая горечь кофе – такие желанные в этом царстве льда, безразличных людей и химических ароматов. Всего лишь небольшая слабость – на несколько мгновений позволить себе наслаждаться чистыми, по-юношески сильными чувствами. Словно пьешь горячее вино со специями и медом – маленькими глотками, упиваясь каждой пряно-сладкой каплей.
– Спасибо, Петтер! – я с трудом подняла тяжелые веки.
Сама не знаю, благодарила ли я за мелкую услугу или за тихую нежность…
Подняла руку, поправляя выбившуюся из-под шляпки непослушную рыжую прядь… и увидела, как застыл устремленный на меня взгляд Петтера.
Рукав соскользнул, открывая уже обозначившиеся на нежной коже синяки. Впопыхах я забыла надеть перчатки, и теперь уродливые пятна были видны во всей красе.
– Господин полковник не должен так поступать! – тихо, но яростно вырвалось у мальчишки.
Ветивер зазвучал глухим басом – землистый и чуточку дымный. Очень мужской аромат – воплощение спокойной уверенности и готовности защищать.
– Он в своем праве, – так же негромко ответила я, машинально потирая запястье.
Острый стыд крапивой ужалил душу, взбаламутив ровную гладь чувств. Муж так безобразно обращался со мной, тем более при посторонних… А я вынуждена терпеть и подыскивать оправдания его поведению. Впрочем, жалость и презрение в глазах знакомых куда хуже самих побоев. Общество склонно винить во всем женщину – спровоцировала, не сумела утихомирить, заслужила…
Собственно, а что я могу поделать? Разве что по-детски подсыпать слабительного в суп, но это мелко и недостойно.
От чувства собственного бессилия во рту сделалось горько, от обманного лекарственного спокойствия не осталось и следа.
Я сама распахнула дверцу и выбралась наружу…
Визит в кондитерскую, как обычно, оказал на меня самое благотворное действие.
Печеные яблоки с корицей, рассыпчатые слойки с солоноватыми нитями сыра, невзрачные кружочки овсяного печенья и воздушные облака безе с орехами – разве все это изобилие может кого-нибудь оставить равнодушным?! А пропитанные вишневым коньяком бисквиты, прослоенные кисло-сладким густым вареньем? А покрытые шоколадным кремом пирожные, украшенные взбитыми сливками?
В автомобиль я вернулась, сияя улыбкой и осторожно прижимая к груди объемистый сверток.
Как бы ни была сурова жизнь, всегда можно отыскать мелкие приятности – как изюм в сдобной булке…
Дом госпожи Бергрид сиял огнями, как в канун Йоль, когда все люди зажигают свечи и верят, что вместе с пламенем к небесам вознесутся их надежды и чаяния.
Автомобиль, мигнув фарами, притормозил у крыльца.
– Петтер, пожалуйста, подождите в машине! – попросила я, опираясь на его руку, чтобы выбраться из салона. Колкая шерсть неприятно уколола пальцы, ветер бросил в лицо горсть дождевых капель, заставив поежиться. – Я скоро вернусь.
– Слушаюсь, – отозвался он, беря под козырек.
Исмир почему-то хмыкнул, но на мой вопросительный взгляд ответил улыбкой, сладкой, как апельсиновое варенье.
Молоденькая горничная, которая открыла нам дверь, испуганно округлила глаза.
– Голубушка, доктор Ильин уже уехал? – с порога поинтересовался инспектор, уверенно проходя мимо нее.
– Нет, доктор у госпожи, – она сделала книксен и стрельнула глазками на невозмутимого Исмира.
И, надо сказать, дракон действительно поневоле приковывал взгляд. В бледно-голубом одеянии он походил на кусок льда, искрящийся собственным светом. Только кремовый аромат сандала выбивался из этого сверкающего великолепия, ласковой волной обнимая высокую фигуру Исмира.
Почувствовав, как деликатного благоухания сандала закружилась голова, я поспешила включиться в разговор – схватилась за реальность, как утопающий за соломинку.
– Тогда мне пока не стоит там показываться, – заключила я. – Боюсь, доктор мне не обрадуется.
– Конечно, голубушка, – согласился инспектор, разматывая шарф. Как многие пожилые люди, инспектор всегда мерз и зависел от капризов погоды. – Мы пойдем к твоей госпоже, а ты проводи госпожу Мирру в гостиную и подай ей чаю!
– Кофе, – вмешалась я, пытаясь снять шляпку. Проклятые булавки никак не желали выпутываться из массы волос.
Дернув шпильку чуть сильнее, я прикусила губу от нешуточной боли и рассердилась на саму себя.
Чьи-то ловкие пальцы сзади коснулись головы и за несколько мгновений избавили меня от шляпки – и от шпилек вообще. Освобожденные от них волосы волной упали на спину.
Мне не требовалось оборачиваться, чтобы узнать неожиданного помощника – в безмятежный аромат сандала щедро плеснули мандаринового сока и приправили ложечкой гречишного меда.
Рука Исмира будто ненароком скользнула по непослушной массе волос, нежно поправила локон на шее…
Где-то рядом – и бесконечно далеко – прерывисто вздохнула служанка, и это меня резко отрезвило.
– Благодарю, господин Исмир! – ледяным тоном произнесла я, отстраняясь.
Надо думать, в глазах моих он прочитал не сказанное: «Не смейте больше так делать!».
И таким дразнящим жестом заправил за ухо собственную светло-пепельную прядь, что захотелось дать нахалу пощечину… Или коснуться таких мягких на вид волос…
От этого желания меня отвлек аромат фенхеля – сладковатый, анисовый с нотками камфары.
С облегчением ухватившись за этот предлог, я резко обернулась, будто разрывая натянутую между мной и Исмиром звенящую серебряную нить.
– Рискни хоть словом намекнуть! – отрезала я, вперив строгий взгляд в горничную.
Она ахнула и прикрыла ладошкой розовый ротик.
– Но я никогда, никогда… – пролепетала она, в притворном смущении потупив глаза.
Вот только фенхель – это аромат речи, творчества и общения. Нетрудно догадаться, что именно собиралась рассказать горничная.
Раздражение накрыло душу колючей проволокой. Зачем Исмир так играет со мною, да еще и прилюдно, давая повод для пересудов?
Спокойно. Вдохнуть, выдохнуть… С драконом я после разберусь, а теперь следует пресечь слухи.
Я непреклонно поджала губы и процедила:
– Вот и не думай! Иначе… – и многозначительно замолчала, предоставляя ей самой придумать наказание на свое усмотрение.
Надо думать, она обладала живым воображением – судорожно вздохнув, почтительно склонила голову и сделала книксен.
– Да, госпожа, – теперь прозвучало с куда более искренней почтительностью. – Прошу, следуйте за мной!
Мужчины в разговор с прислугой не вмешивались, хотя могли лишь догадываться, почему я так на нее ополчилась.
Инспектор одобрительно хмыкнул, когда она легкокрылой ласточкой полетела к двери.
Я послала ему извиняющуюся улыбку (не люблю ругаться, но со слугами иначе нельзя) и последовала за ней…
В коридоре витали запахи чего-то горелого и сбежавшего молока, которые так навязчиво лезли в нос, что я скривилась, остро жалея, что нельзя отключать обоняние по желанию.
Излишняя чувствительность – побочный эффект моих способностей.
Наука уверяет, что человеческий нос распознает запахи на расстоянии около четырех метров. Нюх аромага и того тоньше. А жить в постоянной дисгармонии ароматов… приятного мало. За все приходится платить.
Именно потому я росла в закрытом поместье. Бабушка не понаслышке знала, каково жить с такими способностями в городе, где запахи и ощущения девятой волной обрушиваются на неподготовленное детское сознание.
Теперь, вырастив сына, я лучше понимала своих родителей, которые предпочли оставить меня бабушке. Они попросту не были готовы всецело посвятить себя ребенку с задатками аромага. Вот только детская тоска и обида еще долго отравляли душу.
Помню, как летом часто выбегала на опушку леса, откуда было прекрасно видно дорогу из города, и встречала дилижанс, проходящий по этой дороге каждый день. Помню, как обнимала шершавый ствол сосны и до рези в глазах всматривалась вдаль. Как из зажмуренных глаз катились слезы, и как колкий аромат хвои словно гладил мое зареванное лицо…
Когда-то я поклялась себе, что никогда не оставлю своих детей, что они не узнают, что значит долгие месяцы быть оторванными от самых родных людей…
А Ингольв, будто в насмешку, заставил меня нарушить это обещание, отослав Валериана.
Впрочем, он ведь не знал…
Горничная, пролепетав, что сию минуту подаст заказанный кофе, выскочила из комнаты столь стремительно, что рисовать в воздухе перевернутую руну ансуз – молчание – пришлось в последний момент.
Помнится, дедушка, не чуждый искусству эрилей, учил меня таким образом избегать ненужных разговоров. А бабушка всегда возражала, что единственный действительно надежный способ в этом случае – немедленно увольнять болтливую прислугу…
Не в силах сидеть без движения, сохраняя подобающе безмятежное выражение лица, я вскочила и принялась мерить шагами гостиную, краем уха прислушиваясь к звукам в коридоре. Впрочем, на слух не стоило особенно полагаться, а вот горьковатый аромат кофе слышно издалека.
Я коснулась бархатной обивки дивана, гладкой атласной подушечки, погладила обшитую деревянными панелями стену – в Ингойе это считалось роскошью. Покрытая светлым лаком поверхность казалась теплой и сияющей, как нагретый телом янтарь.
Поневоле вспомнился поистине царский подарок Ингольва – моя спальня, полностью отделанная драгоценной древесиной. Ни тогда, ни сейчас он не объяснил, отчего вдруг проявил такую щедрость. Ингольв склонен дарить вещи, которые можно с гордостью демонстрировать знакомым. А тогда безо всяких объяснений преподнес то, чего мне действительно хотелось. И сердился, когда я пыталась благодарить. Надо думать, сам стыдился своей неожиданной слабости…
Боги, милосердные мои боги! Как много мы с Ингольвом пережили вместе, сколько ошибок – глупых и непоправимых – наделали…
Обиды, как щелок, разъедают любовь…
Я опустилась на диван и прикрыла глаза, листая воспоминания, как старую книгу. Вот тут на полях нарисована смешная рожица, тут завернут уголок – на память, потому что эту страницу тянет почаще перечитывать, а тут следы жирных пальцев…
Последние главы написаны зелеными чернилами – того неприятного оттенка, что отчетливо пахнет желчью. Столько обид и боли, непонимания и унижения, что поневоле задумаешься, под силу ли дальше нести этот тяжкий груз. Или сбежать, куда глаза глядят – налегке, радуясь хотя бы тому, что удалось унести ноги. Вот только слишком много придется оставить позади.
Я ко многому здесь прикипела сердцем, и никак не могу бросить на произвол норн единственного сына и могилу дочери, «Уртехюс», Уннер и хель.
Несмотря ни на что, мне есть чем дорожить. И что бояться потерять…
Я настолько глубоко погрузилась в омут воспоминаний, что от скрипа двери сильно вздрогнула и заморгала, словно просыпаясь.
Расправить плечи (и когда я успела их сгорбить?!), поднять подбородок, торопливо мазнуть по губам вежливой улыбкой… И наткнуться на яростный взгляд, полный гнева и угрюмого отчаяния.
Колльв выглядел помятым и будто заледеневшим, только глаза сверкали на мертвенно-бледном лице. Черные волосы стянуты в косу, но вокруг лица топорщились выбившиеся из прически пряди, а ворот рубашки – дорогой, из вышитого серебром белого шелка – небрежно расстегнут и измят.
И пахло от него так, что я поморщилась, досадуя. Духами он полился щедро – наверняка полфлакона извел. Душистый табак и пряный кардамон, смолисто-сладкий ладан и будто чуть плесневелое землистое пачули, ладан и мускус. Редкостные, очень стойкие и крепкие благовония, сквозь которые пробивался запах пота…
В такой сумятице «верхних» – наносных – ароматов невозможно толком различить тонкое благоухание чувств. Надо думать, это неспроста.
– Вы просили кофе, – произнес он, будто с натугой выдавливая из себя слова. – И я подумал, что вы не откажетесь от десерта.
Как щит, выставил вперед поднос, на котором красовались чашечки, блюдца и кофейник из дорогого фарфора. И сокровища, которые для меня куда дороже старинной посуды: творожно-манная запеканка со сметаной и свежей малиной; рассыпчатый яблочный пирог, пахнущий сливочным маслом; маковый штоллен, щедро посыпанный сахарной пудрой…
Прямо слюнки текут! Возможно, я была несправедлива к милому господину Колльву? Человек, готовый порадовать ближнего своего чем-нибудь вкусным, не может быть злодеем!
Я усмехнулась: оказывается, мою симпатию так легко купить!
Впрочем, моя неприязнь к этому красавцу тоже обоснована не лучше. Женщины испокон веков продают себя в обмен на богатство и положение в обществе. Почему же мужчина не вправе поступить так же?
Пожалуй, стоит внимательнее присмотреться к господину Колльву. Хотя его неожиданное дружелюбие, несомненно, притворно – от начала до конца.
Добавить в улыбку сладости, заинтересованно склонить голову к плечу и протянуть руку:
– Благодарю вас, господин Колльв! Это именно то, что нужно!
Смуглое лицо озарилось ослепительной улыбкой.
Удержать одной рукой тяжеленный поднос, а другой деликатно сжать дамские пальчики – нелегкая задача, но он справился с ней с небрежным изяществом.
– Рад, что угадал ваши желания! – и поднес мою кисть к губам.
Машинально опустил взгляд и ошеломленно замер.
– Простите! – неловко произнес он, извиняясь неведомо за что. А горящие угли глаз разом остыли, даже словно подернулись пеплом.
На миг даже показалось, что в его взгляде мелькнула… жалость?
Я чуть не выругалась вслух: очарованная видом выпечки и сбитая с толку многообразием ароматов, я упустила из виду синяки на моих запястьях. Стоило поднять руку – и соскользнувший рукав позволил господину Колльву их разглядеть.
Боги, милосердные мои боги, как нестерпимо быть объектом чужой жалости! Она разит рыбьим жиром и чем-то кислым, оставляет во рту мерзкий прогорклый вкус…
Неловкость словно повисла в воздухе натянутой леской: невидимая прочная нить, заставляющая спотыкаться на каждом слове и жесте.
Мужчина преувеличенно старательно расставлял на столе посуду, а я лихорадочно искала повод для вежливой беседы. Банальное: «Сегодня слишком сыро, вы не находите?», не слишком подходило к ситуации.
А господин Колль будто танцевал у стола: шажок, наклон, поворот…
– Вы очень грациозны, – мягко заметила я.
Мужчины обожают комплименты. «Вы самый лучший, умный, сильный, красивый!» (нужное подчеркнуть) способно очаровать почти любое мужское сердце. Ума не приложу, почему принято считать, что это женщины любят ушами!
Но, думается, с похвалой господину Колльву я промахнулась. Его широкие плечи будто одеревенели.
Он медленно повернулся, и, глядя куда-то мимо меня, выплюнул:
– Благодарю!
Даже сквозь душную пелену благовоний пробился острый и до слез едкий запах гнева.
– Господин Колльв, – вздохнув, кротко произнесла я. – Не знаю, почему вас так обидело мое замечание, но уверяю, я не имела умысла вас задеть.
Он, не поворачиваясь, передернул плечами и отрезал:
– Не важно! – помедлил и спросил почти шепотом: – Вы думаете, это я отравил Бергрид?
Будто маленький мальчик допытывался у родителей, точно ли они прогнали Бяку из-под кровати…
У меня не хватило духу ответить утвердительно.
– Вероятно, это несчастный случай, – начала я нести успокоительную чушь. – Возможно, горничная ошиблась с дозировкой лекарства или ребенок перепутал местами пузырьки…
Он обернулся стремительно, точно охотящийся за бумажкой котенок.
– Хельга ни в чем не виновата!
Оставалось лишь вздохнуть. Кажется, Хельгой звали дочь госпожи Бергрид.
– Господин Колльв, почему вы каждое мое слово принимаете в штыки? В конце концов, я не инспектор полиции, и от меня мало что зависит.
Его глаза полыхнули, как настоящие угли.
– Не держите меня за дурака! Вы ими вертите, как рома – юбками.
Простонародный выговор – неожиданный и неприятный, как камушек в каше.
Видимо, мужчина прочитал удивление на моем лице – и словно захлопнулись створки раковины. Я с досадой прикусила щеку.
– Послушайте, я ведь хочу просто разобраться, – произнесла я мягко, – и помочь вашей жене!
– Нет! – будто выплюнул он, резко отворачиваясь, отчего коса, перевитая белой лентой и черной тесьмой, хлопнула по лопаткам. – Вы все думаете, что мне нужны от Бергрид только деньги! Что я ее отравил ради наследства. Слуги шепчутся, полиция ходит за мной по пятам… Да подавитесь вы этими деньгами! Слышите? Подавитесь!
Я невольно отшатнулась, пораженная его вспышкой.
– Господин Колльв, я…
Слушать он не стал. Отвернулся и бросил устало:
– Извините, я должен идти к жене.
И, хлопнув дверью, вышел, оставив после себя тягучий запах благовоний.
Я, пожав плечами, принялась за кофе (благо, хельский сервиз, изукрашенный снежинками на темно-синем фоне, превосходно сохранял тепло). Наложила на тарелку сластей и блаженно замерла, вдыхая ароматы малины, яблок, сливочного масла, мака и творога. Колупнула вилкой румяный бочок штруделя, поднесла к губам чашку… и вздрогнула так, что кофе плеснул на вышитую скатерть.
Ведь я уже видела такие же ленты, как у господина Колльва! Засушенный букетик руты, оплетённый двумя полосками ткани…
Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что символизировали эти ленты. Как я теперь жалела, что плохо слушала уроки! Впрочем, едва ли бабушка всерьез останавливалась на таких сомнительных средствах, как привороты с помощью руты. Скорее, мельком упоминала.
Мысли словно мерно капали, как драгоценное масло из пузырька.
– О чем задумались? – голос инспектора заставил меня вздрогнуть – и «пролить» размышления. А ведь я даже не заметила, как он вошел в комнату!
– Помните руту? – выпалила я, не успев подумать.
– Да, – инспектор наклонил набок голову, потом пододвинул к себе стул и уселся на него задом наперед. Оперся на спинку руками и посмотрел на меня. – Рассказывайте, голубушка!
Пахло от него крыжовником – кисло-сладкими ягодами, до сочной мякоти которых можно добраться, только преодолев сопротивление острых шипов и плотной кожицы – любопытством.
– Помните, я сказала, что рута используется для приворотов? – быстро уточнила я, чувствуя, как в крови бурлит азарт.
– Конечно, голубушка.
Светлые глаза инспектора казались зеркалами, отражающими небо – южное, голубое, а не северную низкую хмарь.
Я вскочила, стремительно прошлась по комнате, слегка касаясь предметов обстановки. Мягкий бархат и гладкое дерево, холодные камни и вышитый шелк подушечек всегда меня успокаивали. Стоило сосредоточиться на ощущениях и запахах, как волнение отступало. Заставила себя остановиться, оперлась на подоконник и повернулась к инспектору.
– Как вы думаете, инспектор, кто из них пытался приворожить другого? – поинтересовалась я.
– Хм, – инспектор склонил голову к плечу, задумчиво ущипнул себя за мочку уха. – Пожалуй, она его.
– Почему вы так считаете? – уточнила я. Выходит, господин Сольбранд давно понял то, к чему я пришла только теперь.
– Да просто ведь все, голубушка! – инспектор пожал плечами и объяснил: – Он ведь добился, чего хотел. Почему убить надумал – понятно, но привораживать… Зачем?
– Вы правы, незачем, – согласилась я, потирая лоб. Действительно, логичнее, когда стареющая женщина пытается удержать любовь мужа. И почему я сначала подумала иначе?! – Вся эта история – нагромождение нелепостей!
– Что вы имеете в виду, голубушка? – инспектор заинтересованно подался вперед, не отводя от меня острого и холодного, будто сосулька, взгляда. – Вы уж не обессудьте, но доктор сказал, хозяйку отравили глазными каплями. И вправду, бутылка почти пустая, хотя аптекарь только позавчера прислал новую порцию. А подлить жене атропина Колльву ничего не стоило – он ведь сам варил какао.
– Но это ведь нелепо! – не сдержалась я, вскакивая, и снова принялась ходить из угла в угол. – Более непродуманного и дурацкого убийства невозможно придумать! Что ему стоило просто долить воды в бутылочку, чтобы не заметили недостачи лекарства? И вообще, добавлять яд в напиток, который он лично готовил – глупость несусветная!
– М-да, – проворчал инспектор. – В чем то вы правы, голубушка… Но мало ли дураков на свете? Может, он особо не задумывался – налил яду и надеялся, авось и так сойдет. Всякое бывает.
– Бывает, – согласилась я. – Однако господин Колльв не показался мне слабоумным. Я вполне допускаю, что он мог задумать убийство надоевшей жены, но не настолько же явно!
– Хм, – только и ответил инспектор, наблюдая за моими метаниями. – Вы уж извините, голубушка, только я должен его арестовать. Улики слишком явные, понимаете?
– Вот именно – слишком! – я присела, расправила юбку и призналась тихо: – Знаете, я начала подозревать, что кто-то намеренно отравил госпожу Бергрид, чтобы свалить вину на ее мужа. Согласитесь, его в этом доме очень не любят! К тому же симптомы совсем не похожи на отравление атропином. Не знаю, с какой стати доктор Ильин его вообще приплел. Видимо, в пику мне!
– Голубушка, – инспектор Сольбранд взял меня за руку и сказал проникновенно: – Вы ведь тоже можете ошибаться! Поймите, доктор сказал наверняка, что дело в глазных каплях. Взять их могла сама госпожа Бергрид, ее муж и горничная, все остальные в личные покои хозяйки так просто не зайдут. Понимаете?
– Понимаю, – согласилась я со вздохом. – Только все равно не сходится.
Он только пожал плечами. Пахло от него прохладной мятой – спокойствием. Если он и замечал неувязки в деле, то списывал их на странности человеческой натуры. Надо признать, у меня самой не было ничего, кроме смутного ощущения неправильности – словно диссонирующей ноты в духах. В таких случаях приходится долго подбирать компонент, который усмирил бы вот эту острую выступающую ноту и при этом не противоречил основному аромату…
– Голубушка, ехали бы вы домой, – посоветовал инспектор заботливо. Действительно заботливо – теплое золотисто-розовое благоухание ванили окутывало его покрывалом.
Я усмехнулась. Подразумевалось «и не злили мужа».
– Я так и не проверила, есть ли яд в какао, – произнесла я задумчиво. – Надеюсь, вы позволите мне это сделать?
Полиция, разумеется, проведет анализ напитка, вот только наверняка это поручат все тому же доктору Ильину. А что ему стоит солгать, что нашел в какао яд?
– Конечно, – инспектор пожал плечами. – Только не увлекайтесь, голубушка! В конце концов, вы же не леденец.
– Это точно, – согласилась я с улыбкой, на мгновение вообразив себя в виде сладкой конфеты. Пожалуй, я была бы кофейной карамелью, сладкой и тягучей, в сердцевине которой спрятала пряная горечь кардамона и черного перца. – Инспектор, пожалуйста, повремените немного с задержанием. Дайте мне всего час-два, прошу вас!
Он смотрел на меня, прищурив внимательные ярко-голубые глаза, словно взвешивал все «за» и «против».
– Хорошо, голубушка, – наконец сдался он. – Только вы уж постарайтесь побыстрее управиться, ладненько? Начальство-то меня по голове не погладит, если узнает, что я пошел у вас на поводу!
Я кивнула, соглашаясь. Посторонняя, к тому же женщина, которая мешается под ногами и суется в вопросы, которые ее вообще не касаются, – куда это годится? Лишь моя несомненная полезность до сих пор сдерживала праведный гнев полицейского начальства. Признаюсь, в этом немалая заслуга инспектора Сольбранда, который умел представить дело так, будто без меня изрядное количество дел вообще осталось бы не раскрыто.
– Постараюсь! – пообещала я, поднимаясь. – Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей?
– Ну что вы, голубушка! – укоризненно покачал он головой и усмехнулся, отчего у совсем молодых ярких глаз собралась сеточка морщин. – Идите уже, а мы с господином Исмиром пока кое-кого допросим.
Он заговорщицки мне подмигнул и я, улыбнувшись в ответ, поспешила уйти. Слуги провожали меня заинтересованными взглядами и навязчивым кунжутным ароматом – так пахнут «жареные» факты. Особый интерес вызывали мои распущенные волосы. Надо думать, сплетен обо мне после этого изрядно добавится…
– Петтер, будьте добры, отвезите меня к доктору Торольву, – попросила я, когда он помог мне усесться в автомобиль.
– Как прикажете, – согласился он и принялся будить своего железного зверя. Зверь недовольно поворчал, но, повинуясь рукам хозяина, медленно двинулся с места.
