Текст книги "Аромагия (СИ)"
Автор книги: Анна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
– Пожалуй, так и сделаем, голубушка! – решился инспектор. – И вам бы лучше ехать домой.
– В самом деле, – согласилась я, вставая. Бросила взгляд на часы на полке и чуть не всплеснула руками. – Уже время обеда, так что мне действительно пора.
Ингольв обещал быть дома к обеду, а он не потерпит моей неявки.
– Я провожу вас, – голос домоправительницы, о чьем присутствии я уже успела забыть, заставил меня вздрогнуть. – И прикажу шоферу вас отвезти.
– Благодарю! – ответила я и принялась прощаться с инспектором.
Захватив по дороге баночку с остатками шоколада, мы молча шли по дому. Гневный взгляд Халлотты не располагал к разговорам, а ее аромат напоминал крапиву – жгучий и яростный.
– Вы с самого начала его возненавидели? – не удержавшись, уже на пороге спросила я, оборачиваясь.
– Да! – выпалила она, даже не уточняя, о ком речь. – Он обманывал госпожу, притворялся любящим мужем, а сам завел шашни за спиной хозяйки! К тому же… – она на мгновение брезгливо поджала губы. – Не знаю, что госпожа в нем нашла. Красавец писаный, конечно, но неряха редкостный! Если б она за ним не следила, как за ребенком, он бы так и ходил в грязных рубашках и мыться забывал. Противно!
Она красноречиво передернулась, а я вежливо ее поблагодарила и отправилась восвояси.
Домоправительница отнеслась к моему отъезду безразлично. Она уже не нуждалась в моей помощи: доктор и без меня пришел к выводу, о котором она мечтала…
Всю дорогу я напряженно размышляла об этой странной истории. Инспектор прав: для убийцы Колльв вел себя слишком небрежно! Но другого ответа не было. О пищевом отравлении не могло быть и речи: больная ела только торт, который пробовала вся семья, и шоколад, сваренный Колльвом собственноручно.
Оставалось лишь полагаться на врачебное искусство доктора Ильина. Пожалуй, стоит после обеда вернуться в дом госпожи Бергрид. Надо думать, инспектор не откажется от моей помощи…
Наконец шофер высадил меня возле крыльца.
Я взбежала по ступенькам и нетерпеливо заколотила в дверь, которая тут же распахнулась.
Из дома пахнуло сдобным духом. Я глубоко вдохнула и прикрыла глаза, наслаждаясь. Настоящее чудо: немного муки, молоко, яйца и щепотка дрожжей в горячей печи превращаются в хрустящие румяные буханки. Сейчас бы стакан молока и поджаристую хлебную корочку…
Я сглотнула слюну и шагнула через порог. Сольвейг, обдав меня ароматом уксуса и подгоревшей карамели, а также насмешливым взглядом, ретировалась на кухню. Дверь она оставила приоткрытой, явно рассчитывая подслушивать. Господин Бранд всегда ставил во главу угла лояльность слуг лично к нему, закрывая глаза на многие прегрешения. Как жаль, что я вышла замуж такой юной, что побоялась затевать войну за власть в доме, не умея вести хозяйство на хельхеймский манер. Теперь пожинаю последствия…
В гостиной обнаружились Ингольв и Петтер. В комнате, освещаемой лишь горящим камином и свечой на столе, царила полутьма. По стенам метались перепуганные тени, за окном уныло завывал ветер…
– Здравствуй, дорогой, – улыбнулась я, исподтишка изучая хмурое лицо мужа. – Здравствуйте, Петтер! А где господин Бранд?
Мальчишка молча поклонился, а Ингольв встал у камина, скрестив руки на груди.
– Где ты была? – резко произнес он.
– У госпожи Бергрид, – ответила я, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно.
– Что ты там делала? – нахмурился Ингольв.
С какой стати он учинил мне допрос?! Впрочем, спрашивать об этом я благоразумно не стала.
– Ей стало дурно, послали за мной.
Вошла Сольвейг, неся графин бренди и зачем-то хрустальную вазу. От нее несло жадным любопытством и злорадством, как гнилым луком.
– Надо было отказаться! Вечно ты суешь нос в то, что тебя не касается!
Сольвейг зачем-то водрузила пустую вазу на каминную полку и неохотно удалилась (подозреваю, чтобы подслушивать под дверью).
На этот раз сдержаться было труднее. Ингольв намеренно отчитывал меня при посторонних – чтобы унизить посильнее.
Он всегда считал, что мои поступки вызваны вульгарным любопытством, решительно не понимая, как раздражает какофония запахов вокруг. Я ощущаю диссонанс в окружающих ароматах и умею его устранять. Это похоже на настройку музыкального инструмента, когда фальшь на посторонний слух неуловима, а ты ощущаешь ее так остро и явно! И, главное, знаешь, какой колок подкрутить, чтобы устранить неправильность. И стискиваешь зубы, когда нет возможности это сделать. Почему же Ингольва это так бесило? Впрочем, ответ известен…
– Дорогой, я ведь доктор и не могу…
– Ты не доктор! – оборвал Ингольв и продолжил, с каждым словом все громче: – Из-за своих дурацких травок ты лезешь, куда не просят! В Ингойе есть нормальный врач, а ты только мешаешься у него под ногами!
От него пахло лавром – всепобеждающей уверенностью, – и это было как пощечина. Зачем топтать мои чувства?
– Да, я не доктор, – мой голос звучал тихо и сухо. – Потому что не поступила в колледж. Сбежала, чтобы выйти за тебя…
«В чем теперь раскаиваюсь» не прозвучало, но казалось, несказанные слова звенели в воздухе. Лицо Ингольва странно передернулось, потом налилось кровью.
– Ты…
– Дорогой, – я прервала мужа милой улыбкой, уже жалея, что позволила прорваться давней обиде. Все равно теперь уже ничего не изменить. – Давай не будем об этом, хорошо? Думаю, нам пора ужинать.
Ингольв мотнул головой, будто отгоняя невидимую муху, и сжал губы.
– Нет, – рявкнул он, видимо, всерьез настроившись на скандал. – Не перебивай меня! И не смей лезть, куда не просят! То ты с полицией якшаешься, то с хель водишься. Неужели ты не понимаешь, что моя жена должна быть выше таких историй?!
Я с трудом сдержала смешок, вспомнив, что сегодня уже вспоминала о безукоризненной репутации супруги полковника. Подошла к нему – без резких движений, будто к дикому зверю – положила ладони на его скрещенные руки.
– Давай не будем ссориться, – попросила негромко, заглядывая в глаза мужа, полускрытые тяжелыми веками.
Я старалась не думать, что эта сцена происходит на глазах у мальчишки (и наверняка на ушах у домоправительницы), только заметила краем глаза, как он покраснел.
– Не увиливай! – несмотря на мою близость, Ингольв держался по-прежнему настороженно.
Поцеловать его? Однако мелькнувшая в воображении сцена «мужчина отпихивает женщину, которая к нему пристает» заставила меня отказаться от этой идеи. Надо думать, со стороны это выглядело бы забавно: Ингольв, словно котенок, который упирается всеми лапами, когда его тыкают носом в лужу. Вот только чувствовать себя той самой лужей не слишком приятно.
– Послушай, мне надоело, что ты сломя голову мчишься к хель по одному щелчку пальцев. – Непреклонно продолжил он. – И скажи своим приятельницам, йотун тебя раздери, чтобы не присылали тебе цветов. Отец и так слег из-за тебя…
– Каких цветов? – переспросила я, уже решительно ничего не понимая.
– Вон тех! – Ингольв махнул рукой в сторону стола.
Повинуясь молчаливому приказу, ординарец осторожно взял незамеченный мною букет и протянул его мне, заставив задохнуться от неожиданности.
Ледяные розы – самые дорогие цветы в мире (во многом потому, что их выращивают только хель и драконы). В действительности они больше напоминали астры, только с шипами. Лепестки, сплетенные из невесомых снежинок, сияли прохладным льдистым цветом.
Смуглые пальцы Петтера составляли разительный контраст с белоснежными стеблями, усиливая ощущение нереальной хрупкой красоты. Эта непрочность обманчива: они сохраняют свою прелесть всю зиму, и тают, только когда богиня зимы Скади удаляется в чертоги мужа…
Кто мог прислать это чудо?! Оно ведь стоит целое состояние!
– Здесь есть карточка, – нарушил завороженную тишину Петтер, и в его темных глазах мне почудилось предостережение.
– Спасибо! – ответила я, принимая цветы.
«С благодарностью за все», – гласила записка. Лаконичная руна иса красовалась вместо подписи…
В футарке две «и», и если ингуз – это Ингольв, то иса…
Потупившись, я прижала цветы к груди, пытаясь скрыть дрожь в руках – вовсе не от избытка нежности, а от желания сдавить пальцами шею Исмира. Как он посмел так меня подставить?!
– Лучше бы они что-нибудь полезное в хозяйстве прислали! – вторгся в мои смятенные мысли недовольный голос мужа.
Что-то резануло меня в этой фразе. Постойте, почему он сказал «они»?!
Я подняла голову и словно напоролась на пристальный взгляд Петтера, будто на острие рапиры. Мгновение – и мальчишка отвел глаза.
Неужели он ни словом не обмолвился об Исмире?
– Ты ведь знаешь хель, они никого не слушают, – я забросила пробный камень, чувствуя, как колотится сердце.
Ингольв скривился, будто разжевал лимон, к острому хрену и щавелю – недовольству – от которого першило в носу, добавилась кисловатая горечь лимонной цедры.
– Вечно эти хель! – пробормотал он недовольно.
Я на мгновение опустила веки, пряча нахлынувшее облегчение. Значит, у Ингольва не возникло даже подозрений – руны иса и хагалаз издавна считаются символами Хельхейма вообще и хель в частности.
Пожалуй, лучше уйти от разговора. Надо бы проведать господина Бранда, не нравятся мне его головные боли. Только Ингольву лучше об этом не говорить – он верит лишь в ортодоксальную медицину (то есть начертать руны и молиться, чтобы больной выздоровел).
– Дорогой, – улыбаясь, проворковала я. – Извини, мне нужно переодеться к обеду.
Встав на цыпочки, поцеловала мужа в щеку, и, не мешкая, направилась к выходу.
– А розы? – окликнул он.
– Пусть стоят здесь. – Не оборачиваясь, откликнулась я. – Не люблю цветы, которые не пахнут.
Ступени лестницы тихо поскрипывали под ногами, дубовые перила (роскошь по здешним меркам) были почти шелковистыми на ощупь. За многие годы запах полироли – лимонное масло и пчелиный воск – впитался в дерево, как вода в песок. Приятная кислинка, чуть подслащенная медом, дразнила нос…
Пожалуй, я люблю фактуру лишь немногим меньше ароматов. Гладкие окатыши на морском берегу, живое тепло дерева, воздушная легкость взбитых сливок, скользкая маслянистость стручков ванили, шероховатость льняного полотна, колкие сосновые иголки… Разве можно довольствоваться зрением и слухом, когда другие чувства открывают такой пир ощущений?! Только лучше не обнаруживать свое отличие от других…
По коридору второго этажа гулял сквозняк. Казалось, он негромко ругался, запинаясь о пыльные листья растений у окна, и нетерпеливо отталкивал их с пути. И запах – вкусный, дразнящий – похожий на лавровый лист.
Я нахмурилась, подозревая, что обоняние меня подводит. Кухня внизу, на первом этаже, к тому же оттуда редко тянуло специями (Сольвейг относилась к ним весьма пренебрежительно). Терпкий жарковато-перечный аромат несказанно интриговал, и, прикрыв глаза, я попыталась уловить его источник. Надо думать, инспектор Сольбранд непременно сострил бы что-то насчет рыжей лисицы на охоте.
Слепо выставив вперед руку, я шла по коридору, повинуясь властной волне запаха. Надеюсь, слуги не застанут меня за этим неподобающим занятием! Впрочем, мой авторитет в их глазах ронять уже некуда.
Я почувствовала, как рука коснулась дерева, которое послушно поддалось толчку. Распахнула глаза и ошарашено уставилась на приоткрытую дверь в спальню свекра. Поверить, что господин Бранд пользовался эфирными маслами… Куда вероятнее, что из-за усталости и нервной встряски нюх меня подводит.
Пожалуй, свекра лучше навестить попозже, а пока стоит заглянуть в мою комнату за нужными снадобьями.
Я остановилась на пороге спальни, любуясь обстановкой. Уютное тепло деревянной обшивки, разномастные подушки и изящное покрывало на постели… Последнее почти скрылось под грудой наваленных поверх него нарядов. Надо думать, Уннер ответственно отнеслась к поручению привести мою одежду в порядок, но в данный момент куда-то отлучилась.
Подозреваю, что «куда-то» означало на первый этаж, поближе к милому ее сердцу Петтеру. Я слегка пожала плечами, недоумевая, что она нашла в этом нескладном мальчишке. Разумеется, он умен, храбр и благороден, но девицы в возрасте Уннер больше обращают внимание на смоляные кудри и жаркие взгляды! Достаточно вспомнить, как я сама потеряла голову от голубых глаз и алого мундира тогда еще лейтенанта Ингольва! Можно подумать, внешность имеет значение для совместной жизни…
Я усмехнулась, поймав себя на ворчливых интонациях. Как старуха, осуждающая легкомысленную молодежь! Годы заставляли горбить плечи, отравляли медовую сладость любви пресловутой ложкой дегтя – горьким привкусом опыта.
Прошлась по комнате, собирая пузырьки (дурная привычка бросать их где попало неискоренима!). А куда подевался базилик? Без него не обойтись – нет лучшего средства от мигреней и «тупой» боли, когда кажется, будто на затылке лежит булыжник.
Пришлось буквально перерыть всю комнату, отыскивая куда-то запропастившееся масло. Не идти же в «Уртехюс»! Я с досадой дернула за сонетку, вызывая Уннер… И тут же вспомнила, где могла оставить базилик: он ведь хорош для блеска и шелковистости волос, поэтому я часто кладу его в маски!
И точно: искомое нашлось в ванной комнате, среди разнокалиберных бутылочек.
Довольно улыбнувшись (попался, голубчик!), я потянулась за ним… и нечаянно смахнула рукавом на пол несколько банок.
Слава обманщику Локи, все обошлось: они упали на ковер, смягчивший удар. Вместо месива косметики и стеклянных осколков – всего лишь открытая бутылочка с бальзамом для волос.
Я опустилась на колени и с некоторым удивлением обнаружила, что из нее пролилась единственная капля. Пахло маслом бея – терпко и вкусно, похоже на тонкий аромат лаврового масла…
Странно, ведь емкость должна быть полной – я неделю назад сварила новую порцию бальзама! Подняла с пола почти пустую бутылочку, принюхалась… И замерла, ошарашенная догадкой.
Очень кстати за моей спиной распахнулась дверь.
– Госпожа Мирра, вы меня звали? – встревожено спросила Уннер с порога.
– Да! – ответила я, поднимаясь, и отряхнула юбку. Судя по цветущим розами щечкам горничной, мой звонок оторвал ее от чего-то явно предосудительного. – Ты говорила, что видела господина Бранда выходящим из моей комнаты. Как он при этом выглядел?
– Как выглядел? – растерянно захлопала ресницами она.
Я кивнула, не отрывая взгляда от смутившейся Уннер, которая нервно провела ладонями по бокам, поправила волосы.
– Ну… Как обычно по утрам, в халате. Видно, только из ванной, потому что волосы и борода мокрые. – И нехотя призналась: – Еще ругался, что я окно открыла, сквозняк…
Она явно опасалась, что я стану распекать ее за пренебрежение обязанностями: проветривать положено перед рассветом, чтобы не мешать господам. Впрочем, в Хельхейме слугам все равно живется намного привольнее, чем в моем родном Мидгарде, где царит строжайшая иерархия.
Я промолчала, задумчиво крутя в руках пузырек. Гладкое прохладное стекло, казалось, ластилось к пальцам, подставляя то крутой бочок, то изгиб горлышка…
– Хорошо, можешь идти! – рассеянно велела я горничной.
Она на радостях рванула к выходу и уже почти улизнула, когда я спохватилась:
– Да, и наведи здесь порядок.
И кивнула на постель, сейчас напоминающую сундук на пиратском корабле – развалы разноцветных тканей, бус и кружев.
– Конечно, госпожа, – Уннер сделала небрежный книксен и сбежала, пока ей не придумали еще какое-нибудь занятие…
Свекор возлежал в постели с мокрым полотенцем на лбу. Компрометирующий запах лавра (точнее, масла бея – их немудрено перепутать) был столь силен, что кружилась голова.
Я решительно отдернула шторы и настежь распахнула окно. В спальню хлынули яркий свет и прохладный воздух.
– Что ты делаешь? – возмутился господин Бранд, не открывая глаз, и страдальчески поморщился. – Поди прочь!
Надо думать, он принял меня за служанку.
– Не ругайтесь, – предельно ласково попросила я. – Сейчас вам станет легче.
Ах, как он взвился! И тут же со стоном рухнул обратно на подушки.
– Уйди! – почти простонал свекор. – Дай спокойно умереть!
– Ну что вы! – подпустить в голос нежной укоризны. – Не волнуйтесь, сейчас быстро поставим вас на ноги.
– Отравить хочешь, да? – устало спросил господин Бранд, прижимая ладонь к глазам.
– Само собой! – весело подтвердила я, привычно не реагируя на колкость, и всмотрелась в пациента.
Выглядел он плохо: багровое одутловатое лицо, всклокоченная шевелюра, дрожащие руки.
– Не вздумай только здесь свои травки разводить! – проворчал он, не делая попыток подняться.
– Почему же? Ведь подобное лечится подобным! – процитировала я известный тезис (по правде говоря, весьма спорный).
Пока свекор переваривал намек, я прикрыла окно и принялась звенеть пузырьками.
Прохладная лаванда, чуть-чуть экзотической сладости иланг-иланга, мандарин…
– Ну вот, скоро вам станет легче – эта смесь снижает давление.
Он ничего не ответил, молча хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
– А бей провоцирует гипертонические кризы, – негромко, как бы сама себе, сообщила я. – Хотя его часто используют для волос в качестве средства от выпадения и для ускорения роста…
– Зачем ты мне это говоришь? – он передвинул компресс со лба на глаза (видимо, спасаясь таким образом от необходимости на меня смотреть).
– Просто так, – я пожала плечами, забыв, что он меня не видит. И добавила лукаво: – Я размышляла вслух. Пожалуй, в следующий раз стоит сделать маску для волос с мускатным шалфеем – он также хорош для снижения давления. Но не буду больше вас отвлекать. Надеюсь, скоро вам станет лучше!
Разумеется, на благодарность не стоило даже рассчитывать.
Закрыв за собой дверь, я остановилась в коридоре, в красках вообразив сцену. Господин Бранд крадется в мою ванную, чтобы позаимствовать немного бальзама для своей бороды (благо, тот в расписной баночке, по которой несложно понять назначение), потом на цыпочках возвращается к себе… И расхохоталась, зажимая рукой рот, чтобы не потревожить больного.
Уннер уныло перекладывала мои платья с таким лицом, будто злая мачеха посадила ее на всю ночь перебирать чечевицу. Притом, в отличие от сказочной героини, бала ей не видать даже в случае успешного выполнения задания.
– Помоги мне освежиться и переодеться! – велела я.
Она подскочила с видом освобожденной из заточения узницы (хотя в данном случае ненавистное шитье всего лишь откладывалось).
– Госпожа, давайте, я вам ресницы подведу… И вот эту брошь надо прикрепить на жакет… Ой, шляпку нужно почистить…
Она суетилась вокруг меня, всей душой предаваясь священному искусству наведения красоты. В этом Уннер действительно понимала толк, успешно применяя весь диапазон дамских уловок. Пока она колдовала над моими волосами, заплетая непослушные вьющиеся пряди в корону, я изучала ее сосредоточенное лицо.
От Уннер остро пахло мускусом – нотами разгоряченной кожи, дерева и пряностей. Так пахнет женщина, решившая поохотиться на мужчину.
Влюбленность красит женщину, а в сочетании с косметикой и тщательно подобранным нарядом… Держитесь, Петтер!
Я усмехнулась, чувствуя веселье с легким привкусом грусти – как чуть подкисшее молоко. Всем будет лучше, если мальчишка сменит объект своих пылких чувств, но печаль ложилась на плечи шелковым палантином…
Встряхнула головой, вызвав понятное недовольство Уннер, и попросила:
– Будь добра, подай мне саквояж с маслами.
– Конечно!
В детстве я верила, что аромагия спасет от всякой напасти, что она способна исцелить любые раны – как телесные, так и душевные. Разумеется, это не совсем так – ей подвластно многое, однако это все же не волшебная палочка, чтобы одним мановением руки искоренять застарелую боль и пришивать конечности…
Впрочем, от тоски действительно помогает. Что аромагия умеет превосходно, так это влиять на чувства.
Я капнула немного масла на пористый камешек и поднесла к носу.
Вспомнилось, как мы с братьями убегали в сосновый бор за ягодами.
Там высоченные сосны вздымаются свечками, а под ногами шелестит опавшая хвоя, и лес просматривается чуть ли не от края до края, потому что ветви – где-то там, высоко, упрямо тянут вверх пахучие иголки.
Остро, свежо и смолянисто пахнет хвоей и сосновой живицей из сборников.
Сосны ревнивы – даже кусты здесь практически не растут, зато чернике раздолье…
Вот уже рот и пальцы перепачканы темно-фиолетовым сладким соком, а ты стоишь, запрокинув голову, и смотришь в небо, и тихо дышишь.
Колючие иголки и шершавая кора. Ровный стук сердца и аромат горящего хвороста.
Даже в горах не бывает такого пронзительно-чистого воздуха и такого ликующего солнца! Сосна – это спокойная радость…
Я пила запах, как ключевую воду в жаркий полдень, жалея только, что моему сыну незнаком благоговейный восторг, обуревающий душу при виде спокойного величия леса…
– Госпожа, просыпайтесь! – тихо сказала Уннер, легонько прикоснувшись к плечу.
– Я не сплю, – возразила я, открывая глаза. Отражение в зеркале казалось статуэткой из солнечного камня, сияющей искристо-золотым блеском. И искренне похвалила: – Ты волшебница!
– Спасибо! – она улыбнулась, с гордостью истинного мастера обозревая свое творение. Пахло от нее довольством – горьким шоколадом – с чуть горелыми и карамельными нотками.
Теперь надеть янтарную полупарюру: длинные серьги и брошь в виде тигровой лилии. Бабушкин подарок – напоминание о восемнадцатилетии… и знакомстве с будущим мужем.
Я спускалась по лестнице, чувствуя себя Фрейей, сходящей к смертным. Похоже, Ингольв и Петтер тоже сочли меня земным воплощением богини любви, по крайней мере, разом замолчали и воззрились на этакое чудо.
Довольная произведенным эффектом, я слегка улыбнулась. Сливочно-чувственное благоухание магнолии поплыло по комнате, дразня нос, словно перышком.
– Хм… Неплохо выглядишь, – откашлявшись, наградил меня несколько тяжеловесным комплиментом Ингольв.
Петтер промолчал, но взгляд отвел с заметным трудом. Каюсь, мне было приятно его молчаливое восхищение, хотя совесть, словно кобра, подняла голову и раздула капюшон, готовясь ужалить.
– Спасибо, дорогой! – прощебетала я и, встав на цыпочки, чмокнула мужа в щеку.
Небольшой сеанс ароматерапии смыл с моей души тусклый налет обиды и боли. К тому же птицы слетаются к гейзеру, а не к леднику, поэтому я предпочитаю получать желаемое лаской, а не скандалом.
Ингольв дернулся, явно желая превратить целомудренный поцелуй в полноценную ласку, но сдержался.
– Как… хм, отец? – спросил он, галантно предлагая мне руку.
– Думаю, ему уже значительно лучше, – я положила ладонь на его локоть и улыбнулась. – Правда, сомневаюсь, что он спустится к обеду.
Судя по терпкому аромату имбиря – решимость и обаяние – в настоящий момент Ингольва это не слишком волновало.
– Тогда не будем ждать! – он погладил чувствительную кожу запястья, заставив меня прерывисто вздохнуть, и довольно усмехнулся…
Мы все вместе двинулись в столовую. Ингольв относился к Петтеру с грубоватой нежностью и почти каждый день приводил с собой. Он настоящий отец своим солдатам, хотя при этом слишком взыскателен к родному сыну.
Застарелая боль шевельнулась в груди. Мои дети оказались слишком болезненными для этого сурового края, к тому же способности Валериана к аромагии делали его в глазах Ингольва чудаковатым неженкой. Вспомнилось, какую сцену закатил Ингольв, обнаружив, что я потихоньку обучаю сына пользоваться даром. Именно после этого его отправили в кадетский корпус.
К тому же господин Бранд никогда не упускал случая поковыряться в ране, разглагольствуя о естественном отборе и о том, что слабакам лучше умереть, чтобы не портить кровь. Насколько мне было известно, мать Ингольва умерла от простуды, когда он был еще совсем крошкой…
Впрочем, сейчас лучше не думать о проигранных битвах и давних потерях, а внимать забавной истории, которую в лицах рассказывал Ингольв. Он по-детски любит быть в центре внимания, поэтому с годами я научилась имитировать живейший интерес.
Едва мы уселись за стол, как на пороге, вытирая руки о передник, появилась как всегда недовольная Сольвейг.
– К вам дракон Исмир. Звать?
Ингольв и Петтер синхронно поморщились, а я уронила вилку, упавшую на тарелку с похоронным звоном. Только этого не хватало!
За объявленным драконом в столовую гуськом вошли инспектор Сольбранд и господин Бранд. Так сказать, первое, второе и десерт: Исмир – ледяной и освежающий, словно окрошка; инспектор – облаченный в шубу цвета хорошо прожаренного бифштекса; ну а свекор цветом лица напоминал малиновый мусс.
Господин Бранд был мрачнее обычного, зато держался тихо – мышкой шмыгнул на свое место и углубился в изучение солянки.
Ингольв встретил гостей весьма любезно, скорее даже подчеркнуто сердечно.
– Пообедаете с нами? – самым дружеским тоном предложил он, когда закончились взаимные приветствия.
– Боюсь, это невозможно. У нас не найдется эстрагона, – негромко вмешалась я, кладя ладонь на руку мужа.
Злость из-за недавней выходки заставляла меня держаться с Исмиром весьма нелюбезно. Разумеется, цветы превосходны (домоправительница торжественно водрузила их в центре стола, что явно не ускользнуло от внимания дарителя). Но стоило Ингольву лишь заподозрить, кто в действительности был их отправителем, мне не поздоровилось бы!
– Зачем нам этот… эстрагон? – на породистом лице Ингольва было написано искреннее недоумение.
– Легенда гласит, что драконы питаются этим растением, которое также носит название «драконьи язычки» или тархун! – менторским тоном пояснила я.
Признаюсь, мне было немного стыдно за свою выходку, но следовало обозначить неприязнь к дракону (и тем самым пресечь любые подозрения), а сходу изобрести более вежливый способ я не сумела.
Господин Сольбранд с неприкрытым любопытством наблюдал за мной, склонив голову набок.
Исмир хмыкнул и безмятежно сообщил:
– Я согласен довольствоваться бифштексом. Если вы не возражаете против моего общества.
Муж метнул на меня гневный взгляд. Пришлось идти на попятный.
– Что вы, я буду несказанно рада! – надеюсь, ирония прозвучала не слишком откровенно.
Дракон усмехнулся, однако отказываться не стал.
Не доверяя мне развлекать гостей, Ингольв тут же занял их сугубо мужским разговором. Только свекор больше отмалчивался, хотя выглядел уже значительно лучше.
Я сидела, как на иголках, уныло ковыряя вилкой в тарелке и молясь всем богам, чтобы гости поскорее ушли.
Петтер попытался было завязать со мной вежливую беседу, однако односложные ответы быстро отбили у него охоту говорить о погоде.
Разговор перешел с охоты на перспективы чемпионата по катанию на санках (это хельхеймский национальный вид спорта). Жаль, меня нисколько не интересовал спор о преимуществах разных видов полозьев и приемах управления.
Я усмехнулась про себя, вспоминая, как взрослые мужчины наперегонки мчатся с горки – весьма занимательное зрелище! Они ведь до самой старости остаются сущими детьми.
– … Самайн! – вывел меня из размышлений голос Ингольва.
– Что? – встрепенулась я. Кажется, вышло чересчур громко: мужчины дружно обернулись, обдав меня горько-пряной смесью недовольства, удивления и насмешки.
– Завтра Самайн! – объяснил Петтер.
Ингольв метнул на него такой взгляд, будто намеревался тут же разжаловать его в рядовые, а я судорожно сжала нож.
Мысли метались, как лошади в охваченной огнем конюшне. Боги, милосердные мои боги, как я могла забыть?! Ведь всего два года прошло…
Разумеется, за приключениями последних дней мне было не до календаря, но все же такая забывчивость непростительна!
– Мы приглашены к мэру. – В голосе мужа звучал вызов, а пахло от него маслом чайного дерева – пряности и бензин – уверенностью.
«Дама должна держаться с достоинством и не обнаруживать своих чувств на людях!» – твердила мне бабушка, и я всегда старалась следовать ее урокам.
– Извини, дорогой, – памятуя о гостях, я попыталась улыбнуться и принялась сочинять на ходу: – Завтра мне нужно заменить сырье в некоторых инфузах и…
– Ты пойдешь, и хватит об этом!
Голубые глаза Ингольва сверкали, он с силой сжимал в кулаке столовый нож.
Неприлично выяснять отношения в присутствии посторонних, однако в тот момент меня это уже не волновало. Хотелось вцепиться ногтями в лицо мужа, закричать, устроить безобразную сцену…
– Нет! – резко произнесла я, откладывая приборы, и встала. – Об это не может быть и речи!
От ярости на скулах мужа заиграли желваки.
– Это не обсуждается! – не выпуская нож, Ингольв стукнул кулаком по столу, отчего посуда противно задребезжала. – И хватит выделываться! Сколько можно это мусолить?
– Выделываться… – повторила я медленно, и, должно быть, сильно побледнела. Неужели ему действительно на все наплевать?! Неужели после стольких прожитых вместе лет мужу совершенно безразличны мои чувства?
Ингольв, стиснув тонкие губы, гневно смотрел на меня, источая острый аромат черного перца. Очевидно, что умолять было бессмысленно.
Пытаясь немного успокоиться, я обвела взглядом комнату. Сознание выхватывало отдельные детали: хмурая морщинка между бровей и добела стиснутые пальцы Петтера; голубые льдинки глаз Ингольва; лицо свекра, у которого будто болели зубы; жадное любопытство подглядывающей в щелку Сольвейг; по-птичьи склоненная к плечу голова инспектора Сольбранда…
– Я не пойду! – удалось выдавить сквозь стиснутые зубы. И гостям, силясь соблюсти хоть какие-то приличия: – Извините, мне нехорошо…
Развернуться и, словно сомнамбула, ничего не видя от подступающих слез, направиться к выходу.
Пальцы мужа вцепились в мое запястье, рванули назад.
– Пойдешь. Даже если мне придется волочь тебя за волосы! – в глазах Ингольва плескалась злость, лицо налилось нездоровой краснотой. И резкий лимонный запах цитронеллы, от которого к горлу подступал комок.
– Посмотрим! – гордо поднять подбородок, сощурить глаза…
Судя по всему, Ингольву отчаянно хотелось меня ударить (это право мужа, так что свидетели его не остановят), а я не собиралась уступать.
Поединок взглядов прервал обманчиво мягкий голос Исмира:
– Простите, полковник, у меня к вам просьба.
– Что? – непонимающе спросил тот, с трудом выныривая из омута гнева.
– Вы не могли бы отпустить сегодня госпожу Мирру со мной? Нам требуется помощь в одном деликатном расследовании.
Ингольв скривился, побагровел еще сильнее, разрываясь между желанием отказать и пониманием последствий.
Хельхейм принадлежит ледяным драконам и хель, а людям позволили здесь жить из милости. Договор между тремя расами дает нам автономию во многих вопросах, но все же предполагает подчиненное положение людей. Особенно осмотрительными приходится быть должностным лицам, для которых подозрение в нелояльности к исконным обитателям этой земли может обернуться крахом карьеры. Разумеется, это случается редко, но все же предпочтительно не спорить с драконами по пустякам.
