Текст книги "Люби меня нежно"

Автор книги: Анна Климова

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

– Ты даже представить себе не можешь, как мы сейчас заживем, Вадим! – пытаясь перекричать музыку, склонился к нему Александр Михайлович. – Я для тебя все сделаю! Поедешь учиться за границу! Хочешь в этот… как его? Оксфорд или в Кембридж, хрен их разбери! Куда душа пожелает! Мир посмотришь! У тебя будет все! Понимаешь? ВСЕ! Ты – мой, Вадик! Краев-младший! Звучит?

Вадим почти не слушал его. Он был занят губами двух прелестниц, которые, как по мановению волшебной палочки, появились из ниоткуда и, вероятно, исчезнут в никуда.

Неожиданно взгляд Вадима упал на белесого, который сидел рядом и ухмылялся.

– Я хочу набить ему морду, – зло проговорил он, пытаясь подняться. – Я хочу набить морду этому ублюдку!

Но девицы с вульгарным смехом удержали его.

– Ты, сын, с Юриком подружись, – погрозил ему пальцем Александр Михайлович. – Он мою задницу много раз спасал. Да и вообще – кто он? Пес! Он мне служит, и тебе будет служить! Мы с тобой натворим дел, что только держись! Я перепишу на тебя все счета, дома, квартиры… Сын! Дай я тебя обниму! Девки, расступись!

Александр Михайлович крепко и слюняво поцеловал его в обе щеки, потом вытащил бумажник и неверной рукой протянул ему пластиковый квадратик.

– Это кредитка. В любом банкомате мира можешь получить по ней деньги. Она твоя!

– Ничего мне не надо от тебя! – упирался Вадим, на которого вдруг нашел нелепый приступ уязвленного самолюбия.

– Держи, я сказал! – заревел Александр Михайлович. – Ты – мой сын, и будешь обладать всем, чем обладаю я! Девки, засуньте ему эту чертову карточку куда-нибудь! Хоть в задницу!

Они захохотали.

Музыка оглушала, яркий мигающий свет выхватывал из темноты куски дергающихся тел, заполнивших зал.

Вадим был счастлив. Но странное это было счастье. Оно имело хаотичный, ирреальный цвет безумия, сточный, сладковато-тошнотворный запах предательства и горький вкус собственной никчемности, неожиданно вознесенной на недосягаемую раньше горную вершину.

Счастье стыдливо. Оно постоянно сопереживает и переживает, что другим хуже, чем ему.

Но его счастье не имело стыда. Оно выпирало с каждым часом, как гнилой нарост, как язва профессионального попрошайки, лелеявшего свою язву и следившего за тем, чтобы она (не дай бог!) не затянулась здоровой кожей.

Вадим вдруг вспомнил, что у него есть тысяча желаний, которые хотелось бы воплотить в жизнь, и тысяча запросов, которые надо удовлетворить.

Рядом с ним сидел призывно открытый мешок с деньгами, из которого можно черпать и черпать.

Да! Теперь Вадим мог ВСЕ!

– Ксюха и вы, девки, тащите его танцевать! – вскричал Александр Михайлович. – Это мне можно сидеть, так как годы уже не те, а вы – вперед!

Девицы вытащили Вадима в зал. Нырнув вместе с ними в танцующую толпу, он окончательно потерял себя. Пульсирующий ритм музыки подчинял, будил что-то первобытное.

– Беги от него, дурачок, – проговорила ему на ухо Ксюха. – Беги и не оглядывайся.

– Почему? – весело удивился Вадим.

– Поверь мне, – сказала она и исчезла, растворилась в толпе.

Он остался один на один с двумя длинноногими сиренами, которые кружились вокруг него, прижимались к нему, мимолетно целовали. Он видел их нескромные телодвижения, и желание разгоралось в нем, как пламя. Глаза его затуманились, подернулись пеленой полного безразличия ко всему, что творится вокруг, кроме одного – этих двух шлюшек, так откровенно зарабатывавших себе на хлеб с маслом.

Он притянул одну к себе и впился в ее полные ярко-алые губы, пахнувшие мятной резинкой и сигаретным дымом.

И тут сквозь эту пелену он увидел Юлю. Она стояла в танцующей толпе и смотрела на него.

Нечто странное, похожее на досаду, шевельнулось у него в душе. Как если бы его, жаждущего, оторвали бы от воды, когда он только-только к ней приблизился.

Потом пришел стыд, а после возникла злость на девушку за то, что она заставила испытать этот стыд. За то, что на мгновение она лишила его упоительного чувства свободы.

Юля стояла и просто смотрела на него. Такая чистенькая, такая правильная, такая понимающая, воспитанная на Чехове и Пастернаке, морщившая свой хорошенький носик, если читала или слышала неприличное слово, говоря при этом: «Какая пошлость», теперь она раздражала его.

Вадим угадывал ее изумление, ее непонимание и искреннее нежелание верить своим глазам.

– Девчонки, сопровождайте меня вон туда, – кивнул он в сторону Юли. – Надо кое с кем поговорить.

Троица приблизилась к девушке.

– Привет! – широко улыбнулся Вадим и сделал попытку ее поцеловать.

Она отстранилась.

– Ты вовремя, – продолжил он весело, как ни в чем не бывало. – У нас самое веселье. Кстати, познакомься! Это… Черт, я не помню, как их зовут! – засмеялся он.

Юля покачала головой.

– Да, вижу, у вас тут очень весело.

– Присоединяйся!

– Нет уж, спасибо. Я приехала только затем, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. У вас… с отцом, как я посмотрю, установилось полное взаимопонимание. Рада за вас.

– Все действительно закончилось. Наши проблемы улажены! Да, девчонки? Все хорошо, прекрасная маркиза…

– Боюсь, все только начинается, – проговорила Юля печально. – Ладно, я пошла. Желаю вам хорошо повеселиться.

Она повернулась и вышла из зала.

Хорошенькая, миленькая, интеллигентная…

Вадим зло прищурился ей вслед. Она понятия не имеет, что такое настоящий мир и настоящие проблемы. Всю жизнь прожила под крылышком у родителей, и даже теперь, зарабатывая второе высшее образование на заочном, она не знала этих вечных студенческих головоломок – деньги, жратва, спокойный сон. Надменная идиотка, придумавшая для себя удобную позицию мраморной статуи! С этой позиции так удобно осуждать и презирать тех, кто внизу!

Вадим оставил своих пассий и пошел за ней. Через яркий освещенный коридор, вниз по ступенькам на улицу…

– Подожди!

Она обернулась. В глазах огонь и слезы.

Ее вид остановил поток бурных слов, которые хотел обрушить на нее Вадим.

– Да, Вадик, у тебя что-нибудь еще? Что-то важное? – с горьким сарказмом спросила она.

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, – хмуро сказал он, стараясь твердо стоять на ногах.

– Зачем?

– Разве то, что мы были вместе, ничего не значит?

– Может быть, это когда-то что-то значило. Во всяком случае, мне так казалось. Теперь нет.

– Я теперь другой человек. Смотри, что у меня есть… – он вытащил из кармана пачку купюр. – Мы сможем жить, как люди… Как нормальные люди, Юлька! У меня теперь будут деньги… Много денег! Блин, даже ты столько не видела!

Купюры упали на грязный тротуар.

Она проследила за их полетом и усмехнулась.

– Другой человек? Кажется, ты всегда таким был. Просто я этого не замечала, Вадик. Или не хотела замечать.

Юля снова повернулась, чтобы уйти.

– Ты меня хочешь обидеть, да? – с пьяным негодованием поинтересовался он. – Ты меня хочешь обидеть?!

– Я не знаю, где ты, Вадим. В какой стране ты бродишь, в каких жутких джунглях путешествуешь. Я не знаю, где ты настоящий; где тот Вадим, которого… который мне дорог. И я не верю, что ты на самом деле думаешь, что стал счастливее.

Она понимала, что говорит сейчас в пустоту, отчаянно пытается докричаться до человека, находящегося далеко от нее. Она пыталась объясняться с человеком, который слышал и не слушал, видел и не хотел обращать внимания, хотя это было так просто – помнить об их общем СЕКРЕТЕ. Стоило только помнить о нем. Но он, видимо, забыл. Забыл так же, как и имена своих новых подружек. Если он их вообще знал…

Все это было обидно, стыдно и глупо.

– Ступай обратно, – сказала она. – Тебя уже твой папа, вероятно, заждался. И не только он…

Из темноты к ней вышел какой-то человек, и Вадим узнал в нем Евгения Ивановича. Кипящее, словно лава, бешенство немедленно затопило его сознание. Молча и грозно, как дождевая туча, Вадим пошел к ним. Свет фонарей плясал у него перед глазами, но он упорно шел к этим двум ненавистным фигурам.

Евгений Иванович обернулся первым и легко уклонился от неловкого удара, после чего сам от души двинул Вадима, так что тот упал на грязный растаявший снег у кромки тротуара.

– Женя, не надо! – воскликнула Юля. – Он пьян. Идемте, идемте…

– Вот мерзавец! Да что ж ты меня вечно за боксерскую грушу принимаешь? – выругался тихо Евгений Иванович. – Каков, а… Матери позвони, чтобы не беспокоилась, дурак чертов!

* * *

В машине было холодно, поэтому они изредка включали двигатель.

Ксюха и Олег передавали друг другу сигарету, словно соблюдали какой-то ритуал.

– Сначала я работала штукатурщицей на стройке в Москве, – говорила Ксюха, легонько гладя кожу вокруг сосков Олега. – По двенадцать – шестнадцать часов в смену. Жили в каких-то подвалах. Ели макароны китайские. Веришь, я теперь видеть макароны эти не могу. А потом пошла работать на лоток, цветами торговать. Тоже, я скажу, удовольствия мало. В мороз и холод, в дождь и жару – стой, хоть издохни. Гоги, наш хозяин, за каждый поломанный или замерзший «нетоварный» цветок вычитал из получки. «Я их расты, полывай, срэзай, возы – а ты ломай, да? Минэ убытки дэлай, да?» – передразнила она, и они оба рассмеялись. – А потом как-то раз подъезжает к нашим лоткам «мерседес» навороченный. Вообще-то у нас часто «крутые» цветы покупали… Так вот, выходит из него дядя такой представительный – и ко мне. Так, мол, и так, что тут у вас за цветочки-ягодки, и все такое прочее. Разговорились. Я позубоскалила, конечно, не без этого. Такие обычно целыми охапками цветы покупают, ну, думаю, надо раскрутить «крутого» дядю. Расторгуюсь да поеду отдохну. В комнатке, которую мы снимали, вечером трамтарарам вечно стоял, и не поспишь толком. А он, как заведенный, лясы точит и точит, а про цветы уже забыл. Потом говорит, поехали, мол, пообедаем. Я спрашиваю прямо счас, что ли? Ну да, отвечает. Чё на меня нашло, не знаю. Отдала девчонкам выручку, а сама в «мерс» этот юркнула. Вот так с боровом познакомилась. Потом уж не знала, правильно ли сделала…

– Почему? – спросил Олег, передавая ей сигарету.

– Не спрашивай. Вспоминать тошно. Гад он. Всякой пакости и грязи нахлебаться заставил. Я же при нем, как собачонка худая. У меня ж ничего нет, кроме ошейника, который он на меня надел.

– Чего же ты тогда ждешь?

– Сама не знаю. Все-таки жить во дворце и спать на чистых простынях лучше, чем ютиться в грязной комнатушке с десятью девчонками и получать копейки. А икра гораздо вкуснее китайских макарон. В Америке побывала, на Канарах, в Париже… Хоть что-то увидела. Но я за все это не держусь. Обязательно что-нибудь придумаю, чтобы жить нормально. Скажи, разве это много – просто жить, любить, растить детей?

– Нет, не много, – согласился Олег. – Ксюш, у тебя мужиков много было?

– Тю-ю! Спросил! Тебе это надо? Я что, хуже или лучше от этого стану, если отвечу? – немножко рассердилась она.

– Прости. Мне действительно это не интересно. С тобой хорошо, уютно, как если у печки сидишь. Все в тебе мне кажется знакомым, словно я тебя раньше где-то видел, а потом забыл. Может потому, что ты добрая, и тебе от меня ничего не надо.

– Ты уверен? – грозно спросила Ксюха. – Ты точно уверен?

– Ну да, да! – засмеялся он, не понимая, к чему она клонит.

– Кое-что мне все же от тебя надо…

Она потянулась и поцеловала его.

В это время в боковое стекло кто-то постучал. Ксюха с ужасом увидела ухмыляющееся лицо Юрика.

– Так, так, так. Готовый сюжет для «Плейбоя» или журнальчика покруче. Ксюша, золотко, не соизволишь ли ты одеться? Шеф давно тебя ищет. Он меня уже заколебал: «Найди ее и найди». Пришлось найти. И ты, пацанчик, одевайся.

– Ну и скотина же ты, Юрик, – процедила она сквозь стекло.

– Я скотина, а ты тварь подзаборная. Мы друг друга стоим. Но вся проблема в том, что ты считаешь себя умной и несправедливо отказываешь в том же полезном качестве мне. Это обидно. Хочу заявить, что ты меня недооценила. Неужели ты думаешь, что сегодняшние твои приключения останутся вне моего внимания? И твой разговор по телефону, и вояж на встречу с Вадимом, и все остальное?..

Рядом с ним Ксюха увидела Диму. Тот с притворно-виноватой улыбкой только пожал плечами.

* * *

Боров, насупившись, смотрел в окно машины, за которым проносился ночной город. Фонари на дороге выхватывали его лицо из мрака, резко обозначая расплывшиеся черты лица, делая его еще уродливее и старше. В этом мелькании стали заметны мешки под глазами и складки у рта.

Ксюха и Олег сидели перед ним, не издав ни звука с тех пор, как их втолкнули в лимузин.

– Ты хоть понимаешь, что после этого я могу тебя просто уничтожить? – спросил наконец Александр Михайлович.

– Это лучше, чем жизнь с тобой, Шура, – ответила она.

– Чем тебе не нравится жизнь со мной?

– Ты пытаешься делать из меня животное. Манишь всей этой блестящей и шуршащей мишурой, как сахарной косточкой, и желаешь, чтобы я прыгала перед тобой на задних лапках. С тобой я перестала удивляться любой мерзости, которую ты мог придумать. Секс втроем? Пожалуйста. Потанцевать голышом перед твоими дебильными гостями? Нет проблем. Помочиться в парке перед всеми? Сделаем в лучшем виде… – Ксюха закурила, резко смахнула набежавшую слезу. – Ты искалечил все, что у меня было внутри. Я уже сама не знаю, кто я. Животное или человек. Тварь или…

Олег с удивлением наблюдал за их диалогом.

– Ты ведь сама этого хотела. Тебе, как и всем, нужны только вот эти бумажки, – Александр Михайлович с отвращением швырнул ей в лицо пачку долларов. – Мне было просто интересно, как далеко человек может зайти в своей алчности.

– Я тебе не подопытный кролик! – закричала Ксюха, бросаясь на него с кулаками, но он с легкостью толкнул ее на Олега.

– Придержи свою подружку, иначе я действительно могу рассердиться, – сказал толстяк.

– Видеть рожу твою поганую больше не могу, скотина! – она разрыдалась, уткнувшись в грудь испуганного Олега.

– Вот она – благодарность, – процедил Александр Михайлович. – Я же тебя не держал, сука. Собрала бы вещички и уматывала в свою хохляндию. Так нет же. Ты привыкла к джакузи, шелковым простыням, мехам и шампанскому. Тебе это нравилось, дорогая. А теперь тебе вожжа под хвост попала, и ты вдруг решила, что ты – нечто большее, чем расходный придаток моего кошелька. Так вот, смею тебя разочаровать, ты – как была никем, так и осталась нулем без палочки.

Он достал из ниши телефон и сказал:

– Дима, притормози у обочины.

Когда машина плавно подрулила к тротуару, Александр Михайлович открыл дверь и бросил равнодушно:

– Надеюсь, парень, у тебя хватит ума не связываться с этой потаскухой. Ей одно место – на вокзале. Там она и окажется в конечном итоге. Натуру не исправишь. А теперь убирайтесь – оба!

Олег вышел сам и помог выйти из салона Ксюхе. Она была только в легком платье, и тут же спрятала ладони под мышки.

Лимузин, натужно загудев, влился в поток машин. Они остались на обочине.

Ни слова не говоря и не замечая Олега, Ксюха пошла вдоль дороги. Она шла вообще ничего не замечая. Ее одинокая фигура освещалась фарами проезжающих машин и походила на тень из потустороннего мира, неприкаянно бродившая среди живых, не в силах обрести покой.

Олег догнал ее и повернул к себе.

– Пойдем со мной.

– Что? – спросила она с таким видом, словно только что узнала его.

– Пойдем со мной, – повторил Олег.

– Куда?

– Домой.

Она непонимающе смотрела на него, потом ее лицо исказила злоба:

– Мне не нужна твоя жалость, мальчик. Я сама справлюсь. Сама! Иди к маме и папе!

– Ксюша, зачем ты так?

– А чего ты ожидал от шлюхи? Я же шлюха! Шлюха! Понимаешь ты это или нет? Я привыкла к грязи. Перестала ее замечать. Ведь он сказал правду…

Он прижал ее, рыдающую, к себе.

– Плевать я хотел на эту правду. Успокойся и пойдем…

– Я сама грязь! Хуже грязи! Зачем ты пачкаешься об меня? Меня можно только использовать и вышвырнуть, как пустую пачку сигарет! Господи, как же я устала! Я устала, Олежек! Я не могу больше! Мне надоела вся эта мерзость! Надоела эта жизнь проклятая! Везде же грязь, Олежка! Везде! И внизу, и наверху копошатся в дерьме, и никто этого не замечает! Как свиньи, и роются, и роются, и роются… Если бы ты только знал, что я видела и что чувствовала…

Олег снял с себя куртку и набросил ей на плечи.

– Я знаю только то, что все уже прошло, Ксюха. Все прошло. Пойдем домой…

Она больше не сопротивлялась.

Она действительно очень устала.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В доме было тихо. Светлана Владимировна не знала, что может быть такая тишина. Эта тишина не пугала, не настраивала на тоскливый лад, не сводила с ума. Она умиротворяла, как старая колыбельная, которую помнишь всю жизнь и от которой становится тепло на душе, стоит только ее услышать.

Так и эта тишина.

Это был дом Жеки. Вернее, дача, доставшаяся ему от родителей и расположившаяся в дачном поселке. Но дача большая, с любовью обустроенная, явно предназначенная для полноценного отдыха, с тем самым смыслом, какой вкладывали в слово «дача» до революции: с чаепитиями на веранде, яблоками в вазе посреди стола, с яркими закатами, росными восходами, с сладковатым запахом свежескошенной травы, ароматом сосен, птичьей перекличкой…

Конечно, она не сразу согласилась сюда переехать. Жеке пришлось постараться, чтобы уговорить ее уехать из пустой городской квартиры. Точку в этих уговорах поставило его предложение выйти за него замуж.

Господи, как же она смеялась, когда он с серьезным видом сотрудника похоронного бюро пришел к ней с цветами, шампанским и тортом (типичнейшим «джентльменским набором» восьмидесятых), долго мялся, лепетал что-то про погоду, а потом одним дыханием вытолкнул из себя предложение «руки и сердца». Выглядело все это ужасно глупо.

«Жека, мы уже не в том возрасте, когда можно изображать смертельно влюбленных, ты не находишь?» – спросила она тогда, еле сдерживая смех.

«Может быть. С той лишь разницей, что я ничего не изображаю», – заметил Жека, вдруг перестав напоминать представителя похоронного бюро и вновь став тем самым Жекой, которого она знала.

Да, она ощущала, что любит его. Но это была не та любовь – безумная и всепоглощающая, помимо которой все кажется неважным и мелким. Это было ровное, светлое, удивительно уютное чувство покоя и неторопливости. Сознание того, что никуда уже ничего не денется, не исчезнет, стоит только появиться какой-то преграде на пути, не пропадет, не провалится, не растает под действием каких-то новых впечатлений, не покинет и не предаст. Зыбкость, неустойчивость, бури и вихри, сотрясавшие их в молодости, прошли, уступив место теплому ветерку взаимной симпатии, спокойному влечению, которое не тяготило их, не обременяло и не заставляло мучиться бесполезными сомнениями относительно чувств друг друга.

Они встретились, как два путника, которым вместе показалось хорошо и приятно и которые решили идти дальше.

Свадьбу назначили через месяц. Светлана Владимировна пыталась дозвониться до сына в Москву, но телефон упорно отказывался соединять их. Сам Вадик не звонил уже несколько месяцев. То ли готовился к поступлению в заграничный университет, то ли еще что-то мешало просто набрать номер.

Нет-нет, она не осуждала сына. У него теперь появилось столько возможностей, столько новых знакомств, столько увлечений, что пенять ему за это было просто глупо с ее стороны. Она не станет ему мешать, не будет становиться у него на пути. Тем более, когда у него все пошло так хорошо.

Однако душу точила непроходящая тревога. Какой-то паршивый червячок грыз ее внутри, не давал покоя. Быть может, это была задавленная внутри ревность к его отцу (хотя она до сих пор не могла понять: как это он принял его?). А быть может, все прошло бы, если бы сын просто позвонил. Но он не звонил, несмотря на то, что в их квартире она установила автоответчик, подробно объяснявший ее голосом, где ее теперь можно найти.

Иногда она порывалась вернуться, боясь, что сын, узнав, где и с кем она теперь, сам не хочет с ней связываться.

За окном потемнело. По крыше маленькими мокрыми сапожками затопотал дождь.

Скоро должен был вернуться со службы Жека. Она любила эти последние часы перед его возвращением. Любила ожидание и предчувствие праздника. Ну, если не праздника, то чего-то очень хорошего.

Жека часто привозил цветы или что-нибудь вкусненькое, зная ее слабость к сладкому. Но еще чаще это были стихи или картины. Картины он писал в своей мастерской, располагавшейся в мансарде, а стихи получались у него и на службе, и в троллейбусе, и на рынке… Где угодно его могла посетить шаловливая муза, нашептывавшая ему немножко наивные рифмы.

 
В дар у ног твоих мир весь сложу я,
Горизонт в бирюзовых цветах.
Звездной россыпи пыль золотую
Заплету я в твои волоса.
 
 
Я дарю летний ласковый ветер,
Вкус полыни, что собран в степях.
Я дарю тебе утро и вечер,
Соловья на весенних ветвях.
 
 
Я дарю шторма бурного волны,
Сонный штиль – достоянье морей.
В дар на счастье – цветущие кроны
И безбрежность пшеничных полей.
 
 
Я дарю свои песни на радость,
Жаль, что песня, как миг, коротка.
Пусть подарок мой будет не в тягость,
Он подарен тебе на века!
 

В его глазах светилась такая нежность, когда он читал очередную проказу своей музы, что иногда Свете казалось, что она просто спит и видит удивительный сон. И не хотелось просыпаться. Не хотелось возвращаться в реальность, где мир пуст и нет в нем ничего, кроме суеты житейской. Но через секунду она понимала: все, что ее окружало, – и есть реальность. И все становилось проще, ярче, теплее. Уже не было в душе стылого холода, страха, нервозности бабской дурной, когда на ровном месте вдруг хочется швырнуть что-то на пол и расплакаться неизвестно от чего… Да мало ли, от чего плакать хочется. Причина всегда найдется. От отчаяния, от одиночества, от сознания сделанных в молодости ошибок.

Но теперь все изменилось.

Жека привез ее в этот дом, и она сразу же полюбила его надежные деревянные стены, стулья, столы, шкафы. Словно она уже была в этом доме когда-то, ходила по этому полу, прикасалась к дверным ручкам, пила из этих чашек, стоявших за толстым стеклом старинного, потемневшего от времени буфета, сидела у камина в кресле-качалке, на спинку которого был брошен теплый плед. Здесь все было так знакомо. И в то же время так ново… Сюда не проникал городской шум, не оставлявший городского жителя в покое ни днем, ни ночью, не достигала грязь тротуаров, дым машин не забивал легкие.

Всего лишь несколько выходных, проведенных в этом доме, и она уже не могла вернуться в город, не могла заставить себя подняться, как обычно, и идти на завод.

«Если хочешь, можешь уволиться, – сказал Жека. – Я неплохо продаю картины. Проживем. Мужчина я или нет, в конце концов?»

Счастье так трудно было удержать в себе. Да и не хотелось ей его удерживать.

Все случилось само собой. Прямо на лестнице. Ей и в голову не пришло стыдиться или корить себя за это. Между ними не стояла юношеская стыдливость. Опасения и комплексы давным-давно сгинули в Лету, рассеялись, как туман. Остались только она и Жека.

Радость, которую ей доставил Жека, она не могла сравнить ни с чем. Ей не с чем было сравнивать то чувство блаженства, которое обрушилось на нее, накатило волной, поглотило ее всю. И не один раз…

Казалось, самые сокровенные мечты сбылись, самые потаенные желания исполнились, будто по волшебству.

Они не выходили из дома несколько дней, говорили и не могли наговориться, словно до этого провели несколько лет на разных необитаемых островах. Да так и было. Просто острова эти не в море были, а на суше.

Теперь она ждала его. Начала ждать сразу, как только он уехал на своей старенькой «девятке» на службу.

Сегодня особый день. Хотя она отказалась считать этот день особым, как только перешагнула свое тридцатилетие.

Дни рождения превратились в печальную констатацию простого факта – она постарела еще на один год. Еще один год оставил следы и на лице, и в волосах. Еще один год протопал незаметно перед ней, вызвав внутренний панический возглас: «Как же быстро! Просто кошмар какой-то!». И она ужасно сердилась на Тамарку, неизменно приезжавшую в этот день со всем своим семейством к ним в гости.

И вообще Света не любила этот день, когда весна только вступала в свои права, а зима, хоть тресни, никак не желала сдавать позиции. Время насморков и предвесенней тоски.

Но сегодня все эти неприятности отошли на задний план. В этот день они останутся один на один. Просто потому, что так хорошо вместе, так приятно ухаживать друг за другом, так безумно интересно делиться друг с другом всем на свете. По поводу и без повода.

В это время какой-то звук привлек ее внимание. Это был автомобильный сигнал, который она теперь редко слышала. Света выглянула в окно и увидела, что к воротам подъехала какая-то машина, но из-за густого кустарника не разобрала, какая именно.

Скрываясь под зонтиками, несколько человек проскользнуло в калитку, и уже через минуту на Свету с порога обрушился шквал…

– Ах ты негодная! – вопила Тамарка, обнимая и целуя ее. – Нет, вы подумайте! Скрылась, исчезла, пропала – и думает, что так и надо! Иван, смотри! Она еще улыбается! Я сейчас не знаю, что с тобой сделаю, бессовестная!

– Теть Свет, теть Свет! Вы теперь правда здесь живете? – откуда-то из-за Тамарки выскользнула ее дочь Маша, которая немедленно стала рассматривать Жекины картины на стенах. – Ой, как тут красиво!

– А ну, куда пошла в грязных сапогах! – прикрикнула на нее Тамарка. – Открыла, понимаешь, рот. Давай раздевайся!

– Здравствуй, Светочка, – поздоровался с ней большущий Иван, муж Тамарки. Он был в ужасно дорогом костюме и с новыми очками в модной, представительной оправе.

Они расцеловались.

Вся эта компания приволокла с собой цветы, конфеты, торты, коньяк, шампанское, суету и безудержное желание веселиться и говорить.

Выяснилось, что Света совсем не рассчитывала принимать сегодня такую уйму народа, и что в духовке томится всего лишь несколько мясных порций, а в холодильнике ожидают своего часа две вазочки с крабовым салатом, предназначенные только для двоих.

Тамарка многозначительно посмотрела на мужа.

– Ванек, я же тебе говорила, а ты со мной спорил! Тащи сюда сумки, живо! Господи, я одна должна обо всем думать!

Через пять минут огромная кухня светилась всеми огнями, на стол легла вырезка, зелень, фрукты-овощи. Уже негде было пройти из-за кастрюль, тарелок к Ивана с Машей, старательно чистивших картошку.

– Кстати, где наш ненаглядный жених? – воскликнула Тамарка, самозабвенно терзавшая вырезку на разделочной доске. – Ты думаешь, мы из-за тебя приехали? Мы ж на смотрины приехали! Где, где этот негодник, укравший у меня лучшую подругу?

– Он должен скоро приехать со службы, – объяснила Света со смехом. – Обещал пораньше.

– Ага, так мы вам свиданку сломали! – тут же залилась смехом Тамарка. – Ой, чего-то я разошлась! Не к добру это. Ванек, плесни-ка мне коньячку. Чей-то в горле запершило.

Иван молча поднял в воздух грязные руки.

– Ладно, я сама… Свет, подай какую посуду. Ох, господи-и, сколько той жизни! За тебя, Светик, за тебя, моя хорошая. За твои светящиеся глазки, – Тамарка крепко расцеловала ее, отставляя запачканные руки. – Я так за тебя рада. Не поверишь, первую бабу вижу, которая счастлива в твоем возрасте.

Иван многозначительно посмотрел в ее сторону.

– Конечно, я не имею в виду себя. Я вообще исключение из правила, – поправилась быстро Тамарка и шепнула, толкая ее локтем: – Вишь, как зыркнул, тыгр-то мой. Прям вампир какой-то. Слово не скажи. Чисти, чисти, и на бабские разговоры не обращай внимания… Слушай, я сначала поверить не могла, что ты уехала! Но теперь, думаю, правильно сделала. Нечего тебе в тех четырех стенах делать одной. Так же и с ума съехать можно. Какая ж ты молодец!

– Ну, захвалила! – отмахнулась Света. – Просто я Жеку знаю со школы. Встретились случайно. Накатило старое, да не забытое, – призналась она с простотой.

– Какой это Жека? – нахмурилась Тамарка. – Я всех из нашего класса помню.

– Да Женька Ступин. Мальчишки его еще Ступой называли.

– Женька?! Ой, мамочки мои родные! – завопила подруга. – Это с которым ты с уроков в парк сбегала? А еще вы прятались в каждом закоулке, чтоб потискаться! Так это Женька Ступа! Ах гад! Даже не позвонил! И ты тоже хороша! Вспомнили молодость – от всех спрятались! Машка, мой руки и марш телевизор смотреть! – опомнилась она, повернувшись строго к дочери.

– Ну, мам, тут еще картошку надо почистить…

– Папочка дочистит. Иди к Олегу.

– Вот всегда так! – фыркнула Маша, выходя из кухни.

– Поговори у меня еще! – крикнула ей вслед Тамарка, потом обратилась к Свете. – Видела? И это моя дочь. Переходный возраст. Я ей слово, она мне два. Такая вредная стала, ты не представляешь. Слушай, а твой не звонил?

– Вадик? Вероятно, времени нет, поэтому он…

– Козел безрогий, – лаконично закончила Тамарка. – Совести никакой. Как увижу, так ему и скажу, паршивцу. Ты уж меня извини за прямоту. Точно как папаша его. Два сапога пара. Ладно, не будем о грустном. Сегодня ты именинница, и я намерена веселиться по этому поводу до упаду. Ванек, слышишь, ты меня домой на руках понесешь.

– Какое домой? – возмутилась Света. – Наверху есть две пустые комнаты. Короче, места на всех хватит.

– Да, я заметила. Староват домик, правда, но ничего. В этом даже есть своя прелесть. – Тамарка вытерла руки о передник и подошла к картинам, висевшим в коридоре. – Я так и знала, что Жека картины будет рисовать. Помнишь, как он директрису нашу изобразил. Вот умора! Я так хохотала, что потом целый день живот болел. А директриса вся зеленая ходила от злости.

– Жека служит в каком-то штабе в городе, – пояснила Света.

– Так он еще и военный! «А я люблю военных, красивых здоровенных!» – пропела она, подхватывая Свету за талию. – Ой, какая ты молодец! Вот ведь встретились же! Слышишь, Ванек? А говорят чудес на свете не бывает. Не-е-ет, старая любовь не ржавеет. Господи, как вспомню те годочки!.. Мне б сегодняшний розум, да в то время… Ух, я бы делов натворила!

– А ты и творила, – усмехнулась Света. – Сколько тебя помню, ты всегда такая бойкая была. Никому спуску не давала.

– О чем ты говоришь?! Я была такая скромница!

– Как же, скромница. Вспомни, как ты одному парню фингал поставила за то, что он тебя ущипнул?

Тамарка визгливо рассмеялась, зарделась, закрыла лицо руками.

– Ой, не могу! В школу потом его родители приходили!

– А как ты с третьего этажа первоклашек водой поливала? – напомнила Света со смехом.

Тамарка, навалившись на спину мужа, безудержно хохотала.

– Кричит сверху, мол, ой, мальчики, я двадцать копеек уронила, – безжалостно продолжала Света, вытирая слезы, – те рады стараться – подбегают, ищут, а она их из графина водой…

– Что, серьезно? – удивился Иван. – Эта аферистка такое творила в школе?

– Она и не такое творила…