Текст книги "Дядя. Мой запретный подарок (СИ)"
Автор книги: Анна Хорн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
– Только не говори никому, – я постаралась, чтобы голос не дрогнул. – Но иногда балуюсь.
– Так ты плохая девочка, получается, – он медленно выдохнул дым и протянул мне сигарету фильтром вперед.
Когда я забирала её, он не отпустил фильтр сразу, заставив мои пальцы соприкоснуться с его. Я сделала две короткие затяжки. Горло тут же обожгло, но я не поморщилась – продолжала смотреть на него, чувствуя, как на фильтре остается след моей помады.
– День рождения. Новая жизнь, – он подмигнул мне, но тут же посерьезнел. – А ты чего такая не воодушевленная?
– Да так, – я неопределенно пожала плечами, рассматривая тлеющий кончик сигареты.
– Из-за парня какого-то, что ли?
Я вскинула голову:
– Тебе мама сказала?
Артём рассмеялся – открыто, так, что на щеках проступили морщинки.
– Ты думаешь, я сам не в силах догадаться? Да забей. Таких полупокеров еще встретишь не раз. Будешь ты еще ради каких-то чмошников страдать. Посмотри на себя, ты шикарна.
– Он считал по-другому, – тихо буркнула я, и в горле снова встал тот самый комок.
– А ты не задумывалась, что он просто сам под хвост дает? Вот ему девушки и не нравятся, – выдал он с такой невозмутимостью, что я не выдержала и коротко рассмеялась.
Напряжение в груди немного отпустило.
– Нормальному мужику всегда нравятся такие красавицы, как ты, – продолжил Артём, уже без тени улыбки. – А если он придирался, значит, у него с кукухой не в порядке. Или со зрением.
Он чуть склонил голову, беспардонно рассматривая меня в упор, а потом забрал сигарету из моих пальцев.
– Пошли, – бросил он.
Артём затянулся в последний раз – глубоко, почти до самого фильтра, – и точным щелчком отправил бычок в урну. Я допила свой кофе, стаканчик отправился следом за бычком. По дороге к машине он шел чуть впереди, и я не могла оторвать взгляд от его широких плеч, думая о том, что Миша рядом с ним действительно казался каким-то недоразумением.
Я села так же, как и раньше. И всё равно меня прошибло вновь, когда я снова ощутила его бедра.
Сначала его рука легла на привычное место – на талию. Но стоило Саше нажать на газ и вырулить на трассу, как я снова почувствовала это колючее, запретное желание: выкинуть из машины всех лишних и остаться с ним вдвоем.
Юбка снова задралась, открывая ноги. Его рука была горячей, тяжелой, и это прикосновение мгновенно выжгло во мне все мысли о дороге, кофе и семейном празднике.
Я смотрела прямо перед собой, чувствуя, как лицо заливает краска. Артём не шевелился, просто держал руку там, где её не должно было быть, и этот жест собственности пьянил сильнее любого алкоголя.
– Тебе комфортно? – тихо спросил он. Я не видела его лица, но отчетливо слышала в голосе улыбку.
– Ага, – я скромно кивнула, продолжая играть в эту дурацкую игру «ничего не происходит».
Мы оба ввязались в нечто запретное, но упорно притворялись, что всё в рамках приличий. На самом деле я уже давно промочила его брюки, и он не мог этого не чувствовать. Но Артём по-прежнему хранил невозмутимость.
Его рука снова уверенно обхватила мою талию. На каждой кочке я невольно притиралась к нему, буквально насаживаясь на твердый бугорок под его джинсами. В ответ он медленно спустил ладонь ниже, на мое абсолютно голое бедро. Кожа к коже.
Мы свернули в садовое товарищество, и нормальная дорога закончилась. Понеслась кочка за кочкой. Чтобы не свалиться, я подалась вперед и уперлась руками в спинку Сашиного кресла, положив на руки свою голову.
Рука Артёма под юбкой вцепилась в мою тазовую кость, как бы придерживая меня.
– Василиса! – мама обернулась. Из-за горы шариков она видела только мою голову. – Тебя укачало, что ли?
Она нахмурилась, глядя на мои поплывшие глаза и красное лицо.
– Немного… – выдохнула я, из последних сил стараясь не застонать.
– Артем, а ты там живой? – Саша повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть его.
«Живее всех живых, поверь»
– Да у меня все отлично, – отозвался он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. – Уже мечтаю о речке. Вы же говорили, что у вас там купаться можно?
Когда же уже кончится эта пытка…
– Да, – подхватила мама. – Вода там чистая. Ты шорты для плавания взял?
Я закусила губу, чтобы не издать ни звука. В этот момент я больше всего на свете хотела бы стать его штанами – чтобы так же плотно облегать его тело и чувствовать этот невыносимый жар каждой клеточкой кожи.
Шары были моим спасением.
– Конечно, жду не дождусь. А то жара такая, – он усмехнулся, пока мы поворачивали к воротам СНТ «Ромашка».
От долгого дорожного напряжения я едва не потеряла сознание. Казалось, еще секунда – и я сорвусь, кончу прямо здесь, на его коленях, под аккомпанемент маминых разговоров о даче.
– Ну всё, выгружаемся! – объявил Саша, и мотор наконец заглох.
Все начали суетиться: хлопали двери, слышались громкие голоса мамы и Полины, какие-то споры из-за сумок. Я выждала паузу и только потом осторожно поднялась с его колен.
Сердце колотилось в самом горле, мешая нормально дышать. Я быстро схватила ближайшую сумку и прижала её к груди – этот нелепый щит был мне сейчас жизненно необходим, чтобы скрыть и дрожь, и всё то, что творилось ниже. Не глядя на Артёма, я буквально вывалилась из машины на улицу.
Воздух снаружи был по-настоящему прохладным, свежим, пахнущим лесом и нагретой землей. Я глубоко втянула его в легкие, но мне совсем не было холодно.
Глава 4
Глава 4
*225 дней назад*
Я, кажется, даже не заметила, в какой момент всё начало киснуть. Наверное, потому что это не случилось резко. Не было того самого дня, когда можно было бы ткнуть пальцем в календарь и сказать: вот здесь всё пошло по швам.
Сначала просто начали вымываться привычные вещи. Миша перестал встречать меня у универа так, как раньше. Перестал закидывать сообщениями первым. Перестал замечать, что я вообще-то вылизывала квартиру к его приходу и по три часа торчала у плиты.
Раньше он мог тихо подойти со спины, пока я что-то жарила, обхватить за талию и, уткнувшись носом в шею, прошептать:
– Ты у меня невозможная.
От этого шепота у меня всегда подгибались колени. Я чувствовала себя нужной, единственной и самой любимой на свете. А потом эти объятия стали короче. Поцелуи – суше. Как будто из наших отношений по капле выкачивали воздух, а я всё пыталась дышать по привычке.
А потом это стало обыденностью. Привычным фоном, на который со временем перестаешь обращать внимание. И я, как сумасшедшая, выжимала из себя максимум, чтобы вернуть всё на круги своя. Казалось, если я приложу еще немного усилий, если приготовлю что-то повкуснее или промолчу там, где хотелось закричать, то всё исправится. Будто это я что-то делала не так. Будто во мне внезапно обнаружился какой-то дефект, который его оттолкнул. Может ему моя родинка не понравилась на спине? Или у меня появился целлюлит? Может с того момента, когда я нарезала колбасу для бутербродов чуть толще, все пошло нет так?
И самое паршивое заключалось в том, что иногда он возвращался. Внезапно снова становился «тем самым» Мишей из первых недель.
Он мог ввалиться ко мне среди ночи с моим любимым кофе. Мог прижать к себе так крепко, что трещали ребра, и выдохнуть:
– Скучал по тебе. С ума сходил.
Он гладил меня по волосам, целовал в висок и смотрел с такой нежностью, что все мои обиды и подозрения рассыпались в прах. Внутри всё мгновенно отпускало. Я таяла и думала: «Вот же он. Это мой Миша. Просто у него был сложный период, но теперь-то он точно вернулся».
А потом это снова исчезало. Будто кто-то щелкал выключателем, и в комнате становилось темно и холодно. Светло, темно, светло, темно, светло, темно… светло… темно… Да что же со мной не так…
Вместо моего Миши в дверях появлялся чужой человек. Резкий, отстраненный, колючий.
И я до изнеможения копалась в себе, пытаясь понять – за что? В чем я опять провинилась?
Помню один вечер. Я решила устроить ему праздник просто так. Два часа простояла у плиты, выготавливая его любимое жаркое. Накрыла стол, зажгла свечи, даже музыку какую-то фоном включила. Ждала его с работы, как верная собачонка, предвкушая, как он обрадуется.
Миша пришел, бросил ключи на тумбочку и, даже не переодевшись, сел за стол. Посмотрел на всё это великолепие так, будто я не ужин приготовила, а пыль на полках протерла. Ковырнул вилкой в тарелке, отправил кусок в рот и, глядя в телефон, бросил:
– Нормально.
Я замерла с натянутой улыбкой, которая тут же начала сползать. Я ведь ждала совсем другого. Хотя бы простого «вкусно». Хотя бы одного взгляда в мою сторону.
Но он продолжал листать ленту. Я не выдержала и спросила:
– Тебе не нравится?
Он даже не поднял глаз от экрана.
– Нравится.
– Ты даже не сказал ничего... – голос дрогнул, и это прозвучало жалко.
Миша медленно отложил вилку. Звук металла о тарелку показался мне оглушительным. Он поднял на меня взгляд – холодный, усталый, будто я была назойливой мухой, которая мешает ему ужинать.
– Вась, тебе обязательно нужно постоянное одобрение? – бросил он, и в его интонации сквозила такая неприкрытая скука, что я осеклась.
В ту же секунду меня накрыло жгучим стыдом. Горло перехватило. Казалось, я действительно занимаюсь чем-то постыдным: стою и вымаливаю похвалу, как собачонка – кость. Это было унизительно.
– Извини, – буркнула я и начала быстро собирать тарелки, лишь бы он не видел, как у меня дрожат руки.
Потом пошли сравнения. Сначала вскользь, как бы между прочим.
– Видел сегодня девчонку в зале, – бросал он, не отрываясь от приставки или телефона. – Вот там орех, конечно… И затыкался.
Я, как дура, велась на эту наживку:
– И? Что дальше?
Я пыталась понять, что именно ему понравилось. Ее попа была шире, меньше, уже, больше, верхний полюс больше? Я взглянула на свои «ушки». Это был намек, чтобы я пошла в зал? Он просто пожимал плечами, даже не глядя в мою сторону:
– Да ничего. Просто, к слову, пришлось.
Но этого «ничего» было более чем достаточно, чтобы я полночи разглядывала себя в зеркале. Или вот это его коронное:
– Тебе бы подсушиться капельку, Вась.
– Что?
– Ну, просто. Была бы вообще идеальной.
Это чертово «идеально» впивалось в меня глубже любого оскорбления. Потому что в тот момент я кожей чувствовала: прямо сейчас я для него какая-то бракованная, недотянувшая и недостаточная.
Я начала панически выискивать в себе изъяны, которые он так «заботливо» подсвечивал. В каждом его слове сквозило: «Я люблю тебя, но...» И это «но» с каждым днем становилось всё жирнее, вытесняя саму любовь.
Однажды он поставил меня перед зеркалом. Это было вечером, мы собирались куда-то. Он сидел на кровати и вдруг бросил:
– Подойди.
Я подошла, думая, что он хочет обнять или просто коснуться. Миша встал, присел передо мной и положил ладони мне на бедра. Я даже улыбнулась, ожидая какой-нибудь нежности, но он смотрел иначе. Оценивающе, как смотрят на машину перед покупкой.
– Ноги вместе поставь, – скомандовал он.
Я послушно сдвинула стопы, всё еще не понимая, в чем дело. Он медленно провел взглядом сверху вниз и едва заметно нахмурился.
– Видишь?
– Что именно, Миш?
Он ткнул пальцем во внутреннюю сторону моего бедра, чуть выше колена.
– Вот здесь. Можно бы убрать.
Я замерла, чувствуя, как внутри всё начинает каменеть от унижения.
– В смысле?
– Ну, если скинешь пару килограммов, будет лучше. Сама посмотри – так линия станет чище.
Я смотрела в зеркало, и впервые в жизни мне захотелось от него отвернуться. Он стоял рядом, такой заботливый, такой внимательный, а я чувствовала себя куском мяса, который только что забраковали в мясном отделе.
«Лучше». Не красивее. Не желаннее. Просто – лучше. Будто я была каким-то сырым черновиком, который нужно бесконечно править.
Я нервно хохотнула, пытаясь превратить всё в шутку.
– Ты сейчас серьезно, Миш?
Он просто пожал плечами, не убирая рук с моих бедер.
– Я же для тебя стараюсь, Вась. Хочу, чтобы ты была лучшей версией себя.
И это его «для тебя» прозвучало так логично, так правильно, что я почти поверила. Я начала смотреть на себя иначе. В зеркале я видела уже не молодую девчонку, а набор зон, над которыми нужно работать. Живот, ноги, лицо – всё стало требовать исправлений.
Миша не просто критиковал, он поселил внутри меня чужого, враждебного цензора, который не затыкался ни на минуту.
Я начала замечать в себе всё. Живот, бедра, руки. Стала дотошно проверять, как сидит одежда и не торчит ли что-то лишнее, когда я поворачиваюсь боком. Я постоянно сравнивала себя с другими – и почти всегда проигрывала.
Особенно «помогал» в этом Миша. Он мог часами листать ленту соцсетей прямо при мне, демонстративно задерживаясь на фотографиях определенных девушек.
– Вот у неё, конечно, кожа – огонь. Как персик, – бросал он как бы невзначай.
Или, прищурившись, выдавал:
– Вот такой цвет волос тебе бы подошел больше.
А потом добивал:
– Тебе бы просто чуть больше дисциплины, Вась. И в зале, и в еде, – это было сказано очень нежным голосом. Впрочем, как и всё остальное.
Слово за словом. День за днем. Он вбивал эти клинья в мою уверенность, пока от неё не остались одни щепки.
Я начала меняться. Сначала по чуть-чуть, а потом всё сорвалось в пике. Я стала меньше есть, высчитывая каждый кусок, и приучила себя втягивать живот даже дома, когда рядом никого не было. Постоянно поправляла одежду, сутулилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Рядом с ним я просто начала себя стыдиться.
Миша будто кожей чувствовал мою слабость и податливость. И вместо поддержки становился только холоднее, монументальнее в своей правоте.
Пошли бесконечные разговоры про «старание». Словно любви самой по себе уже было мало. Будто это не чувства, а зачетка, в которую мне всё время нужно было выклянчивать оценки. С каждым днем я заслуживала его внимание всё более высокой ценой.
Однажды он просто отставил тарелку и посмотрел на меня с нескрываемым разочарованием:
– Ты недостаточно стараешься, Васька. Для отношений. Для себя.
Эта фраза стала приговором. Я расшибалась в лепешку, вылизывала его квартиру, следила за каждым своим вздохом, а ему всё равно было «недостаточно».
Я тогда даже не сразу сообразила, о чем он.
– В смысле? – переспросила я, застыв с полотенцем в руках.
– В отношениях, Вась. Вообще.
– Но я стараюсь, Миш. Я всё делаю…
Он усмехнулся – так снисходительно, будто объяснял прописную истину ребенку.
– Нет. Ты только думаешь, что стараешься. На самом деле ты просто плывешь по течению.
И вот это было хуже всего. Эти слова работали как медленный яд. Я начинала всерьез сомневаться в собственной адекватности. А вдруг он прав? Вдруг я действительно ленюсь? Вдруг я недостаточно вкладываюсь, а он, бедный, тянет всё на себе?
Потом в его лексиконе появилось модное слово «ресурсы». Он постоянно рассуждал о том, кто и сколько тратит сил, времени и денег. Я к тому моменту почти перебралась к нему насовсем – просто потому, что дома дышать было нечем. Мама, Саша, вечные претензии… квартира Миши казалась мне единственным спасением, островом тишины.
Я не понимала, что этот остров медленно превращается в клетку, а за вход мне придется платить всем, что у меня есть.
И однажды, когда я жила у него четвертый день кряду, он бросил между делом:
– Что-то ты зачастила.
Я улыбнулась, приняв это за очередную попытку подколоть:
– Что, мешаю тебе?
Миша усмехнулся, но в глазах не было ни грамма веселья.
– Нет. Просто забавно наблюдать.
– Что именно?
– Как много я тебе даю, – он лениво обвел комнату рукой. – Пространство. Еду. Свое время.
Он смотрел на меня в упор. Слишком спокойно. Так смотрят на счет в ресторане, проверяя, не обсчитали ли их. Внутри у меня всё сжалось от этого взгляда.
– И что из этого? – голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.
– Ничего.
Наступила тишина. Холодная и вязкая.
– Просто иногда кажется, что у нас какой-то кривой баланс, – добавил он, возвращаясь к своему телефону.
Я тогда вообще не врубилась, о чем он.
– Какой еще баланс, Миш?
Он посмотрел на меня так, будто я была безнадежно тупой и не понимала очевидных вещей.
– Баланс ресурсов, Вась. Я вкладываюсь в нас слишком сильно. Один. А ты?
– А что я?
– Вот именно.
После этого разговора я несколько дней ходила как прибитая. Постоянно что-то прикидывала, считала в уме. Что я ему даю? Любовь? Заботу? Время? Да я его обожаю! Разве этого мало? Но рядом с ним мне начало казаться, что всего этого – недостаточно. Что на мне висит огромный долг, который я никогда не закрою.
Он полюбил эту фразу: «Я тебе очень много даю». Она всплывала везде – когда он покупал продукты, когда вез меня домой, когда просто разрешал остаться на ночь. Каждый раз это звучало как напоминание, что я здесь на птичьих правах.
Я начала судорожно искать, чем бы отплатить. Еще чище выдраивала полы, еще дольше делала ему массаж, старалась быть тише, удобнее, незаметнее. Я превращалась в обслуживающий персонал, который боится, что его уволят за плохой «баланс ресурсов».
Как счет, который однажды обязательно предъявят к оплате.
Иногда он снова вспоминал бывшую, но теперь это звучало иначе. В голосе больше не было боли – только холодное предупреждение.
– Она тоже сначала была хорошей, – бросал он, глядя куда-то мимо меня.
– И что?
– А потом села на шею. Решила, что так и должно быть.
Миша поворачивался и смотрел на меня. Долго, не мигая, словно выискивал во мне первые признаки этой «болезни». Смысл был понятен и без слов: «Только попробуй сделать так же. Только попробуй расслабиться и просто принимать мою заботу».
Я съеживалась под этим взглядом. Мне хотелось закричать, что я не такая, что я никогда не сяду ему на шею, что я буду самой удобной и полезной. Я сама не заметила, как начала бояться просить его о чем-то. Бояться, что любая моя просьба – о шоколадке, о помощи в универе, о простом внимании – будет подшита к этому невидимому делу о моем «потребительстве».
И я старалась еще сильнее. Чтобы не стать «той самой». Чтобы наконец заслужить право на спокойствие. Но планка всегда двигалась дальше – как горизонт, к которому бесполезно бежать.
Если я молчала, он цедил: «Ты какая-то холодная, тебе на всё плевать». Стоило заговорить о чувствах – «Опять ты на меня давишь». Плакала? «Ты слишком эмоциональная, это невыносимо». Пыталась злиться и защищаться – «Боже, Вась, с тобой так тяжело».
Когда я пыталась объяснить, что мне больно, Миша просто устало вздыхал, закатывая глаза:
– Ты опять всё преувеличиваешь. Делаешь из мухи слона.
И я оставалась одна в этой звенящей тишине. Сидела и думала: а может, и правда? Может, я действительно всё раздуваю, а он – человек, который терпит мою истеричность?
Я ведь с ним соглашалась. Да, я могла вспылить. Могла обидеться на ровном месте. Я была живой! Но я ведь всегда была такой. Почему раньше он называл это «обаятельной спонтанностью», а теперь – «неадекватностью»? Куда делся тот парень, который обожал мой «смешно морщащийся нос»?
Почему раньше он называл это живостью, а теперь – проблемой?
Мне некому было об этом рассказать. Да и что я могла сказать? Что мой парень иногда смотрит на меня так, будто я – досадная помеха? Что он вздыхает, когда я прошу внимания? Это казалось слишком мелким, да и слишком банальным, чтобы жаловаться. Такие жалобы я уже слышала от своих подруг. Я и сама не понимала, что происходит, только кожей чувствовала: что-то ломается.
Но я всё еще ждала. Ждала того первого Мишу. Того, который торчал около универа под палящим солнцем. Того, который привозил кофе и шептал, что со мной ему наконец-то спокойно. Я верила, что тот Миша – настоящий, а этот холодный чужак – просто временная тень, наведенная усталостью или проблемами на работе.
И он возвращался. На день, на вечер, иногда всего на пару часов. В такие моменты он снова становился прежним, и я вцеплялась в эти крохи нежности, как в единственное доказательство того, что всё еще можно спасти.
Это были мои первые серьезные отношения. У меня не было чертежа, по которому можно было проверить – норма это или нет. Может, все пары проходят через такое? Может, любовь и должна быть такой – через боль и терпение?
В голове постоянно крутился один и тот же вопрос, как заевшая пластинка: а вдруг проблема правда во мне? Вдруг я действительно слишком «много», слишком громко, слишком эмоционально?
Глава 5
Глава 5
– Осторожно, не урони! – мама была уже на пределе, когда я вытаскивала из багажника очередной пакет.
Банки внутри звякнули, и я едва не выронила их себе на ноги. Мама тут же обернулась с таким лицом, будто я только что разбила фамильный хрусталь.
– Василиса, аккуратнее! Там же стекло!
– Мам, это просто банки с вареньем, – буркнула я, чувствуя, как тяжелые ручки врезаются в ладони.
– Какая разница? Разбила бы – всё залила!
Саша уже возился у мангала, матерясь себе под нос и пытаясь разжечь угли.
– Где розжиг? Кто его вообще убрал?
– Я ничего не трогала! – крикнула мама уже откуда-то из дома.
– Конечно, – огрызнулся он, швыряя пустую коробку спичек в траву. – Само испарилось.
Весь этот привычный семейный хаос обрушился на меня, вырывая из мыслей о Мише. Я стояла с тяжелым пакетом, чувствуя, как затекают руки, и тут рядом возник Артём. Он забрал у меня ношу так легко, будто она ничего не весила. Его пальцы на секунду накрыли мои, и этот короткий контакт обжег сильнее, чем июньское солнце.
– Иди в дом, Вась, – негромко сказал он. – Дальше я сам.
Полина давно скрылась в доме, громко хлопнув дверью своей комнаты. Суматоха постепенно расползлась по участку: мама звенела тарелками, Саша наконец справился с мангалом и ворочал шампуры с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба семьи.
И впервые за неделю я немного расслабилась. Совсем чуть-чуть.
После расставания с Мишей прошло всего семь дней, в которых я будто и не жила. Просто существовала по инерции: ходила, ела, спала, что-то отвечала в мессенджерах. Всё это происходило как в тумане, словно я отделилась от собственного тела и наблюдала за собой со стороны.
Но сейчас, под запах жареного мяса, дыма и нагретой древесины, мир снова начал обретать четкие контуры. Летний воздух врывался в легкие, вытесняя застоявшуюся пыль моих мыслей.
Я стояла у крыльца, когда Артём прошел мимо, направляясь к Саше у мангала. Он не смотрел на меня, но, проходя, намеренно задел своим локтем мою руку. Коротко, почти грубо, но так ощутимо, что по телу пробежал ток. Этот жест выбил из меня остатки оцепенения.
– Вась, не стой столбом, – крикнула мама из окна. – Неси овощи на стол!
Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.
Дача была старой. Скрипучей, насквозь деревянной. Зелёные ставни с облупившейся краской, покосившееся крыльцо и густые кусты смородины, которые, казалось, пытались подмять под себя дом. Внутри пахло сухими травами и старым бельём. Само это место будто хранило в себе слишком много лишних разговоров.
Я тихо отошла за сарай, где меня не было видно из окон кухни. Достала сигарету. Покрутила её в пальцах, чувствуя, как немеют кончики от волнения. Полезла в карман за зажигалкой, но там было пусто. Во втором – тоже.
– Потеряла?
Я вздрогнула так, что едва не выронила сигарету. Артём стоял у угла сарая, небрежно прислонившись плечом к серым доскам. Он наблюдал за мной с прищуром, от которого снова задрожали коленки.
Он не стал ждать ответа. Просто подошел вплотную, заставляя меня вжаться спиной в шершавую стену сарая. Достал свою зажигалку и чиркнул колесиком. Огонек вспыхнул совсем рядом с моим лицом.
– Ну, поджигай, – негромко сказал он.
Он стоял неподвижно. Смотрел прямо на меня, не отрываясь. Я наклонилась к огоньку, прикурила и сделала глубокую затяжку. Выдохнула дым в сторону, стараясь казаться увереннее, чем была на самом деле.
Артём чуть прищурился, изучая моё лицо.
– Так ты, получается, на постоянной основе куришь?
Я опустила глаза, рассматривая носки своих кед.
– Ну… да.
– А на заправке врала, что балуешься.
Я усмехнулась, наконец решившись поднять на него взгляд, ткнув сигаретой в воздух между нами, очерчивая невидимую границу.
– Только родителям не говори.
– Секрет? – он переспросил это так, будто само слово доставляло ему удовольствие.
– Ага.
«Очередной секрет между нами»
Артём достал свою пачку, вытянул сигарету и прикурил от той же зажигалки, не сводя с меня глаз. Мы стояли в тени сарая, скрытые от всех, и тишина вокруг внезапно стала густой, как смола.
– Секреты – это хорошо, – сказал он, выпуская струю дыма вверх. – Секреты сближают.
Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние так, что я почувствовала запах его парфюма, смешанный с табаком. Артём сел на старую деревянную лавку у стены сарая и кивнул, приглашая меня сесть рядом. Я послушалась.
Между нами повисла тишина. Тёплая, странная, совсем не похожая на ту, что была в машине. Я знала Артёма лет с детства, но «знала» – это громко сказано. Видела его от силы раз десять за всю жизнь. Он жил в Москве, приезжал редко – в отпуск или на семейные сборища. И сейчас его приезд просто совпал с моим днём рождения.
Раньше он был просто Артёмом, братом Саши. Человеком, который приезжал, шутил, ел шашлык, был декорацией и исчезал обратно в свою жизнь. А теперь эта «декорация» сидела в десяти сантиметрах от меня, и я кожей чувствовала, как это расстояние искрит.
– О чём думаешь? – спросил он, не поворачивая головы.
Он смотрел куда-то на яблони у забора, пуская дым.
– О том, что ты совсем не похож на «дядю Артёма» из моих детских воспоминаний, – честно ответила я.
Он хмыкнул и наконец повернулся. В его взгляде было что-то такое, от чего в животе загорелся пожар.
– Люди меняются.
Я смотрела на дым, который медленно растворялся в вечернем воздухе. Горло пересохло, но я всё-таки спросила. Тихо. Очень тихо.
– Артём…
– М?
Я сглотнула, пытаясь унять дрожь.
– А что это было в машине?
Он посмотрел на меня. Спокойно. Даже слишком. Будто прекрасно понимал, о чём я, но решил поиграть.
– В машине? Что ты имеешь в виду? – переспросил он, приподняв бровь.
Божечки! Как неловко! Вдруг это только я себе что-то нафантазировала, а он думал: «Поскорее бы эта кобыла слезла с меня, она весит тонну»?
– Когда мы ехали сюда.
Он слегка наклонил голову, продолжая разглядывать меня в упор.
– Кочки, Вась. Дорога ужасная, – он сказал это ровным голосом, но в глубине глаз промелькнула какая-то чертинка. – Я тебя просто держал, чтобы ты не упала.
Я почувствовала, как лицо начинает гореть. Его ответ прозвучал так логично, что я на секунду сама засомневалась: может, я и правда всё себе придумала? Может, это моё больное воображение дорисовало всё остальное?
Я прищурилась, глядя ему прямо в глаза.
– Правда?
Уголок его рта едва заметно дрогнул.
– Конечно.
Я не отвела взгляд. Стыд куда-то испарился, уступив место какому-то глухому упрямству. Мне нужно было, чтобы он признал это.
– Тогда что это было… твёрдое?
Он выдержал паузу, не мигая. Тишина между нами стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать. А потом он медленно поднял руку. Покрутил в пальцах металлическую зажигалку, заставив её блеснуть в лучах заходящего солнца.
Щёлк. Огонёк вспыхнул и тут же погас.
– Зажигалка.
Я фыркнула и отвернулась, не в силах скрыть разочарование и злость. Он усмехнулся, но ничего не ответил. Из дома снова долетел мамин голос:
– Василиса! Хватит там прохлаждаться, иди накрывать!
Я быстро вскочила с лавки, отряхивая юбку.
– Иду я!
Прежде чем выбежать на свет, я на секунду замерла и наклонилась к самому его лицу.
– Про сигареты – молчишь. Понял?
Артём кивнул, не сводя с меня взгляда.
– Про зажигалку тоже, – добавил он тише, и в его голосе снова прорезалась та самая хрипотца.
Я пулей вылетела из-за сарая, стараясь на ходу придать лицу максимально будничный вид. За столом на террасе уже всё было готово. Шашлык дымился на большом блюде, наполняя воздух густым ароматом жареного мяса и специй. Мама заканчивала крошить салат, Саша возился с бутылками. На столе теснились тарелки с молодой картошкой, щедро посыпанной укропом, стопки лаваша, соусы и целые горы свежей зелени.
Обычный семейный ужин. Если не считать того, что под столом мне предстояло снова оказаться рядом с человеком, у которого в кармане «зажигалка».
– Ну наконец-то, – мама мельком глянула на меня. – Чего ты там застряла? Лицо красное, как помидор.
Я быстро села на свободное место, чувствуя, как щёки горят ещё сильнее. Слава богу, все были слишком заняты собой.
Саша разлил вино по бокалам, поднялся и демонстративно прокашлялся, привлекая внимание.
– Так. Первый тост.
– О боже, – пробормотала Полина, закатывая глаза.
– Не перебивай старших, – строго оборвал её Саша.
– Ты не старший, ты просто старый.
Я рассмеялась, глядя на их привычную перепалку. Это немного снимало напряжение.
– Дочь! С отцом так не разговаривают! – Саша в шутку ткнул в её сторону вилкой. – Вот за это наследства не будет.
– Какого наследства? Мангала? – фыркнула Полина.
Саша поднял бокал.
– За Василису. Чтобы девятнадцать были только началом всех хороших глупостей.
– Звучит подозрительно, – отозвалась я, пытаясь скрыть за улыбкой внезапный укол тревоги.
– А жизнь вообще подозрительная штука, – хмыкнул он.
Мы чокнулись. Тонкий звон стекла на мгновение повис над столом, но мама тут же подняла свой бокал, перебивая всех.
– А я хочу сказать... Вась, чтобы ты никогда не позволяла никому убедить тебя, что ты хуже, чем есть на самом деле.
Я замерла. Всего на секунду, но внутри всё будто обвалилось. Зря я в те позорные вечера выливала на маму свои переживания. Теперь она выставляла мою личную катастрофу на всеобщее обозрение, заворачивая это в обёртку «благородной миссии» и пожелания добра. Для Саши и Полины это был просто тост, но для меня – прямое напоминание о Мише, о моих слезах и о том, как меня размазывали по стенке.
Я почувствовала, как по шее поползли красные пятна. Мама смотрела на меня с такой жалостью, что хотелось провалиться сквозь землю.
Я украдкой глянула на Артёма. Он единственный не пил сразу. Он держал бокал за тонкую ножку и смотрел не на маму, а прямо на меня. В его взгляде не было жалости. Скорее, холодное любопытство, от чего мне стало не по себе. Он явно понял, куда метит мама.
– Ну, за то, чтобы знать себе цену, – вдруг добавил Артём, и его голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине.
Он первым сделал глоток, не сводя с меня глаз.
Позор… Я сделала вид, что очень заинтересована куском мяса в своей тарелке. Мама умела ударить в самое больное, даже не осознавая, что делает.
Полина, к счастью, спасла ситуацию, подняв свой стакан с соком.
– А я желаю тебе, чтобы ты наконец перестала воровать мои вещи.
– Я не ворую твои вещи, – отозвалась я, благодарная сестре за эту нелепую смену темы.
– Тогда где моя чёрная футболка? Которую я вчера искала?
