Текст книги "Пока город спит (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 9. Серебряное царство

Василиса

Ворота из труб и шестеренок захлопываются за моей спиной.

Туман ложится плотной вуалью на поверхность озера, и всё вокруг будто будто сделано из серебра: воздух, трава, отражение – даже звук становится серебристым, дробится и распадается на мелкие колокольчики. Я стою на берегу и слышу себя словно в двух вариантах сразу – голос в реальности и голос в зеркале.

Передо мной вздымается башня – высокая, тонкая, холодная, как лунный столб. Её поверхность гладка и нежна, отражает туман во всех мельчайших штрихах нюансах, так, что понять, где заканчивается туман, а где начинается стена – почти невозможно. Кажется, что если подойти ближе, я увижу внутри мельчайшие вихри, мысли, аккуратно прячущиеся в полированных стенах.

Дверь в её основании – зеркало. Оно не просто отражает, оно смотрит в ответ, и в отражении я не всегда узнаю себя: то я – девочка с косой, то женщина, то кто-то без лица. И там, в зеркале, рядом – козленок.

Козлёнок прыгает вперёд, лёгкий и милый, и из стены тумана будто появляется дорожка. Или из зеркала…

Козленок кружится вокруг меня, мекает тихим, детским голосом, зовёт за собой, манит. Когда я хочу сделать шаг, он подпрыгивает ещё выше и смотрит мне в глаза с таким доверием, будто знает меня давным-давно. Протягиваю руку, и пальцы чувствуют мягкую нежную шерстку.

– Иди, – говорит он. – Не бойся. Хочешь, стану твоим проводником? Я пойду первым.

Козленок прыгает в туман. Через пару секунд из тумана выглядывает его мордочка.

Я делаю шаг следом. Туман обнимает щиколотки, и мне кажется, что я иду по облаку. Козлёнок ведёт меня вокруг озера. Иду за ним, и мне спокойно. Иногда козленок тыкается мне в ноги, если хочет, чтобы я изменила траекторию пути.

Дорога сквозь туман мнится мне бесконечной и непреодолимой. Иногда мне кажется, я вижу, как светятся неподалеку два кусочка янтаря – кот следует за нами, следит за каждым моим шагом, но словно бы не властен над туманом: ни подойти ко мне, ни нашептать свои чарующие сказки… А может быть, мне это только кажется? Может быть, они в сговоре?

Козленок возвращается. У него человеческие глаза. Я точно знаю этот взгляд. Неужели и он?

А кот сидит у самой воды, сложив лапы ровно, как король. Его глаза – два янтаря – следят за каждым моим движением. Он мурлычет, и звук этот похож на предостережение.

– Ты опять идешь, Вася, – говорит он, и его голос напоминает мне шелест старой бумаги. – Ты не устала? Почему тебе нужно лезть в то, что тебя съест?

– Потому что я туда хочу, – отвечаю я. – И я пройду.

Кот усмехается. Его усмешка снисходительна и жалостлива.

– Ты всего лишь девочка, – мягко мурчит кот. – Девочка без памяти. Ты только вообразила себя принцессой, милая. На самом деле ты просто девочка. Упрямая девочка. Ты хочешь прожить свою жизнь, но никто не даст тебе сделать это, и тогда ты сбежала. Но здесь опасно, Вася. Здесь можно потерять себя навсегда.

Я вспоминаю кухню, голос папы; вспоминаю братьев и то, что было раньше, и чем больше хочу вспомнить – тем тоньше и призрачнее становятся эти воспоминания. Они как старые нити на ковре – стоит только провести рукой, и они расползутся.

Отворачиваюсь и иду дальше. Все лгут. Почему должен говорить правду кот-баюн?

Еще несколько шагов и туман внезапно рассеивается. Передо мной гладкая отполированная стена.

Козленок скачет рядом и зовет за собой. Неужели это не итог?

Двигаюсь за ним, пока не попадаю к вратам. Легкие, изящные, они готовы распахнуться. Нужно только… что-то сделать?

Рассматриваю дверь и пытаюсь сообразить, что нужно сделать. Прикасаюсь к ручке врат, трогаю детали отделки. Ничего. Никакой реакции.

Может быть, здесь надо что-то нажать? Повернуть несколько ручек, как в кино?

Но кольцо всего одно.

– Ты скажи слово, Вася. Назови его, – говорит прыгающий рядом козленок.

– Что мне назвать? – спрашиваю. И ответом мне тишина.

Козлёнок делает ещё шаг вперёд, подпрыгивает на камень, словно желая показать, как можно держаться на краю, не свалившись.

– Ты не имя ищешь, – говорит он, – ты ищешь слово, которое тянет тебя к жизни. Это не надпись в паспорте. Это то, что осталось после всех разлук и слёз.

Я закрываю глаза и пытаюсь посчитать все имена, которыми меня называли отец, братья, знакомые… Произношу их одно за другим, но зеркало отвечает только холодной пустотой.

Козленок встает рядом.

– Неправильно, – говорит он. – Оно не состоит из букв. Это – червоточина, что вгрызлась в память. Скажи что-нибудь истинное: «Я есть…»

– Я есть… – начинаю я и застываю. Это звучит как молитва, а не как простые слова. И это точно не может здесь сработать.

Но зеркало подергивает легкой дымкой. Оно вздрагивает и…

Вместо слова в голову приходит образ: гребень. Помню, как бабка-ведунья расчесывала мне косу. Гребень был деревянный, тёплый, он оставлял на коже рисунок, и бабка шептала какие-то слова, будто не волосы мне расчесывала, но и в память что-то вкладывала.

– Гребень, – вырывается шепот, и слово звучит не как имя, а как ключ.

Зеркало дрогнуло. Вода на поверхности озера взметнулась, небольшие всплески – как будто кто-то снизу, с той, другой стороны, дотронулся до стекла. Козлёнок прыгает радостно, бьёт копытцем по камню и смотрит на меня, как на спасённую.

– Да! – восклицает он. – Помнишь! Это то самое!

Но кот не уступает. Он свидетельски продолжает мурлыкать:

– Вырвать из памяти слово – не значит найти суть. Гребень – вещь. Суть в том, кто им расчёсывал.

Я закрываю глаза. Кто был с тем гребнем? Бабка-ведунья. Её руки, темнота хаты, тёмная печь, тусклое занавешенное окно. Но имя её – бессвязный шорох, похожий на шелест травы. И тогда, в глубине, появляется голос, который когда-то обращался ко мне тихо, глухо, чтобы не слышали взрослые: «Маленькая моя, ты – та, что помнит». Бабка называла меня «помнимуха» – нелепое уменьшительное, которое звучало как заклинание, как напоминание о том, что память – твой щит.

– Помнящая? – пробую я, и слово ложится как перчатка. Оно не имя в обыкновенном смысле, но оно – правда. Оно – суть. Это то, что осталось, когда все остальные имена исчезли.

Зеркало на секунду становится чёрным, потом внутри вспыхивает тонкий серебряный луч – и металлическая дверь башни со скрипом поворачивается, как если бы большой механизм начал пробуждаться. Вода выровнялась, и впервые за долгое время в отражении я вижу неискажённую, чёткую линию: дверь открывается.

Кот рычит, и я слышу в его рыке не столько угрозу, сколько сожаление:

– Так и надо, – говорит он. – Но помни: назвать себя – это открыть дверь нараспашку. Через эти ворота можешь войти не только ты.

Козлёнок подпрыгивает, радость у него на лице искренняя. Он толкает меня мягко носом, как будто подбадривая: «Вперёд!»

Я делаю шаг к зеркалу. Оно холодное, и в нём отражается всё: мои руки, дрожащие от страха и напряжения, туман, козлёнок и кот, который будто отступает. Я слышу шорох механизма, и в это же время – тихий, далёкий голос в голове: “Не забудь того, что ты сказала”, и я понимаю, что «гребень» – это действительно не только предмет. Это обещание. Обещание помнить, обещание не отпустить тех, кого любишь, даже если мир тянет тебя в другую сторону.

Я шепчу одно слово – то самое, которое не поместится в строку паспорта и которое боялась произнести вслух годами. Это выходит тихо, почти молитвенно:

– Я – та, что помнит.

Зеркало отвечает мгновенно: поверхность дрожит, и из металла рождается проход. Серебряная дверь распахивается внутрь, и оттуда идёт холодный воздух, как вдох великой машины. Башня словно маним меня вовнутрь.

Козлёнок подпрыгивает, скачет вперёд и зовёт меня, а кот, громко вздохнув, словно признаёт поражение, садится на лапки и, наконец, говорит почти шёпотом:

– Иди. Но не теряй того, что сказала сейчас. Помнить – значит не дать себя съесть этому миру.

Он улыбается, и улыбка кота выглядит хищно и злобно. Он словно бы рад, что я открыла серебряную дверь.

Я делаю шаг, и прохлада башни обвивает мои плечи. Зеркальная гладь под моими ногами становится прозрачной, и под ней – ступени, ведущие вверх. С каждым шагом я чувствую, как что-то внутри меня крепнет: и это не сила, не знание, это та самая нить, что тянет меня к дому, к людям, к тому, что зовёт меня проснуться. Я не знаю, что будет дальше в этой башне, но знаю одно: имя, которое я произнесла, оказалось ключом. И если я удержусь за него, то смогу удержать и других.

Иван (3)

Я стою в серверной, но какая-то часть меня сейчас в другом месте – там, где зеркальная гладь и туман. Это ощущение всегда приходит внезапно: один миг – холодный металл и лампы, следующий – мягкий шаг по серебристой траве. Я закрываю глаза – и сразу передо мной разворачивается её мир, как будто кто-то переключил камеру.

Василиса идёт по берегу, а рядом скачет белый козлёнок: наглый, весёлый, немного неловкий. Это я. Я вижу себя в чужом мне мире, как в кривом зеркале. Моя шерсть здесь белая, лёгкая, и я легко перепрыгиваю через серебристые россыпи. Василиса идет вперёд. Она не видит дорогу в тумане, зато вижу я. И смогу ее провести.

Она идёт медленно, осторожно, каждое движение – шаг по тонкому льду. Серебряная башня впереди поднимается, словно столб света. Туман сгущается, и её голос – тихий, хрупкий – доходит до меня лишь в обрывках:

– Там… там дверь с зеркалом. Там имя нужно.

Я ловлю каждое её слово и тут же проговариваю вслух, чтобы Андрей услышал:

– Она видит дверь в середине, – говорю я коротко. – Серебряная башня, вход через зеркало. Там нужно назвать какое-то имя.

Андрей стоит рядом, пальцы на планшете раздражённо постукивают по экрану. Он слушает и смотрит на план, как на злейшего врага, где каждое совпадение – шанс на выживание. Нервничает.

– Как оно выглядит? – спрашивает он, не отрывая взгляда от схемы. – Описывай все, что видишь.

И он набирает номер. Когда ему отвечают, Андрей включает громкую связь и максимально убирает звук.

В мире Василисы козлёнок толкает её носом, подбадривает нежно, как может подбодрить нервную девочку. Его шаги – это марши по берегу, и каждый шаг отзывается в моём сознании как очертание коридора, который мы должны пройти.

– Он говорит: «Двигаемся вдоль края, не в центр», – шепчу я, потому что прямого перевода у неё нет. Её слова – метафоры: «край» – это коридор у панелей, «центр» – серверная стойка с золотыми контактами. Я вижу, как она наклоняется, рассматривает отражение в воде, как будто пытается вытащить оттуда подсказку.

– Понял, – отвечает Андрей сухо и повторяет мои слова.

– Идите по внешнему периметру коридоров, держитесь ближе к стене. Камеры отключены, но датчики там, где ты сказал «камни». Будь осторожен, братишка. Датчики достаточно мощные. Я попробую уменьшить их радиус чувствительности.

Я снова ныряю в видение Василисы. Кот-баюн где-то в тумане, его глаза сверкают, а голос полон мёда и яда одновременно:

– Зачем тебе башня, – мурлычет он. – Там только пустота и зеркала. Сядь со мной у огня, забудь дорогу.

Василиса хмурится, её лицо становится жестче, но она не поворачивает назад. Она не может прямо сказать мне: «Он лжёт». Она сама еще не понимает, где правда, а где ложь. Но все вокруг – соблазн. Я чувствую её сомнение, слышу, как в её голове вспыхивает маленький вопрос: «Почему я должна идти?»

– Скажи ей, – говорит Андрей, – что мы идем ей на встречу. А кот пытается её запутать. Он предлагает ей не безопасность. Не надо верить.

Я киваю и снова погружаюсь в свои сновидения.

– Если он отвлекает – значит, скорее всего, рядом ловушка. Я проверю стену на наличие датчиков биометрии и вибро-датчиков. Замрите, ребята, без резких движений, – говорит трубка. И мне совсем не сложно выполнить эту просьбу.

Я снова в Васином сне: она подходит к воде, наклоняется к зеркалу, и отражение – оно странное, там, в зеркале не Василиса. И не я. И вдвойне жутко от того, что не мы в отражениях полностью повторяют наши движения.

Василиса протягивает руку, и в отражении – не она, а детская фигура, та самая из её воспоминаний: девочка с гребнем и котом. Девочка улыбается грустно и гладит чёрного кота. Это подсказка – «детская комната», «зеркало», «память».

– Она видит детское отражение, – говорю я, – возможно, ключ – в её детских воспоминаниях.

– Ищи на стойке панель с маркировкой «АUX» или «MEM». Там хранятся логины старых сессий, – тут же реагирует голос в телефонной трубке.

Андрей быстро вводит команды. Экран моргает, и на карте появляется отметка: «Aux-3, возле правой панели». Мы смотрим друг на друга, и теперь я ощущаю уверенность, которую даёт синхронность: её образ – мой ориентир.

– Я рядом, наверное, – слышу я её мысли, – зеркало дрожит, я боюсь, но иду.

Козлёнок подпрыгивает, он так смешно двигается, встает на задние копытца, что мне хочется улыбнуться,

Андрей бросает на меня взгляд, в котором я не ощущаю для себя ничего хорошего, и продолжает вводить команды, не отрывая глаз от монитора.

– Отключи вентиляцию на три минуты, – прошу я. – Туман спадёт, отражения станут чётче.

Андрей выполняет мою просьбу тут же, без лишних вопросов. Пальцы ловко вводят команду у системного меню. Будто он только и занимается тем, что влезает в компьютерные сети. Нормально у нас следователи работают. Может, зря я на юрфак не пошел?

В серверной гул меняется: шум вентиляции стихает, и в этом кратком затишье я чувствую, как Вася делает шаг через порог.

Её голос – теперь гораздо менее образный, но всё ещё не прямой: «Дверь просит имя. Я пробую… не то. Слова не те». Я вижу, как её губы шевелятся, как зеркало отвечает ледяным рябью.

– Подскажи ей имя, – прошу я, но понимаю, что это невозможно: имя у неё внутри, его не достать чужими словами. Я могу только дать направление. – Что-то из детства, изба, темная печь, волосы… Больше никаких образов не вижу.

Андрей тихонько ругается.

– Гребень, – говорю я вслух, и тут же понимаю неверность – но для Андрея это сигнал: искать пометки, артефакты, вещи из личных коллекций, которые могли быть оцифрованы.

– Гребень? – реагирует телефон и замолкает. – Братишка, ищи в логе упоминание об объекте, метке 'comb' или 'groom'.

Андрей набирает запрос – и монитор выдаёт строку: «MEM/comb/entry». Сервер реагирует. Серебряная дверь в её сне дёргается, как будто где-то в реальности открывается крошечный клапан.

– Она находит слова пароля, – говорю. – Но кот всё ещё рядом. Он шепчет ей о тёплой еде и мягких подушках. Будь наготове.

Я отрываюсь от синхрона и замечаю: датчик движения в правом коридоре моргнул буквально на миллисекунду. Это могло быть от ветра, конечно – но ветра здесь нет. Это могло быть котом-баюном, пытающимся вызвать физическое смещение в пространстве – ловушка или помеха.

– Андрей, датчик справа моргнул, – говорю я.

– Открой доступ к видеопотоку, загляни на правую секцию, – тут же реагирует трубка.

Он делает это, и на экране появляется пустой коридор. Пустой, но внизу – едва заметный отблеск, как от хвоста. Ничего не видно – всё в тумане. Я чувствую, как сердце бьётся быстрее.

– Это он, – говорю. – Кот рядом. Но она идёт. Она у правой двери.

Она шепчет в ответ: «Я называю… имя – гребень… и зеркало отвечает». Вода на поверхности вздыхает, и в отражении возникает тонкая нить света: это метка, паттерн, пароль, который мы искали. Андрею хватает двух секунд – и он вводит команду.

Экран мигает.

– Ребята, внимание, – говорит трубка. – Система даёт доступ только на ограниченное время – минута, затем пойдёт контрольный откат. Это окно – ваш шанс. Вы должны успеть физически добраться до стойки, отключить питание, ввести ложный статус и выйти. Всё должно быть идеально скоординировано.

– Идём, – говорю я, и впервые за долгие минуты я чувствую прилив чистого, неразбавленного страха и адреналина. Миры пересеклись: её «гребень» – наша «mem/comb», её «зеркало» – наш «auth node», её шаг через порог – наш физический рычаг в стойке.

Козлёнок бежит впереди, время в чужом мире растягивается; за козленком следует кот, который готов всадить все когти в спину белоснежному балбесу. Он шипит не то от злобы, не то от бессилия.

–Не бойся, – говорю я Василисе. – Мы скоро выберемся отсюда.

Кот злобно шипит. Василиса оборачивается, но никого позади уже нет.

Андрей успевает все сделать. Осталась сущая малость – самое последнее. Я держу соединение, ловлю каждый образ Василисы. Серверная – наш мир. Озеро – её мир. Мы идём синхронно, шаг в шаг двигаемся к тому единственному моменту, когда слово, команда и действие сольются в одно.

Кот рычит, но его голос теперь звучит как эхо. В зеркале вырисовывается лицо – не детское, а реальное отражение Васи: решительное, непреклонное. Она шепчет одно слово – и я слышу его как сигнал.

Я сжимаю зубы и говорю:

– Сейчас.

Андрей опускает рычаг. На стойке мигают индикаторы. На экране одна за другой гаснут строки: нейросеть теряет сессию, виртуальная связь прерывается.

Вода в Васином сне колышется и начинает медленно успокаиваться.

Кот отступает в туман, его глаза тускнеют. Козлёнок подпрыгивает вокруг Василисы, радуясь, как ребёнок. Василиса глубоко вдыхает, и я чувствую, как она возвращается: из тумана, из зеркала – медленно, шаг за шагом.

В этот миг весь зал в серверной кажется мне чужим: вентиляторы опять принимаются вырабатывать привычный гул, лампы мигают, а я слышу только одно – её вдох.

Мы сделали это.

Но я знаю, это еще не конец. Впереди “золотые” врата. И кот будет снова рядом. Но сейчас-то, сейчас – победа, и она принадлежит нам троим.

Глава 10. Золотое царство

Василиса

Золото оказывается мягким и гибким. Обычно ведь оно светится так, будто отражает солнце. Но здесь золото не ослепляет – оно тёплое, мягкое, и словно сияет изнутри.

Я снова иду, теперь по песку. Он шуршит под ногами, перекатывается золотыми крупинками. И всё вокруг кажется слишком реальным, чтобы быть сном: каждая песчинка отражает свет, каждый шаг оставляет след, который тут же заполняется тёплой пылью. Над головой сияет девчачье-голубое небо. И по этому самому небу проплывают тонкие ленты облаков. И все переливается из оттенка в оттенок, неуловимо и неизбежно.

Впереди – еще один портал. Массивная дверь, усыпанная узорами и рельефами из золотых самородков. Между камнями струятся и переплетаются золотые же нити, обрамляют каждый камень, каждый выступ.

Портал – две створки, украшенные сложной резьбой и инкрустацией из янтаря и металла. И они неплотно закрыты. Между ними – щель тёмного входа, и внутри можно разглядеть не тьму, а глубину, плотную, как душная летняя августовская ночь в городе.

Я делаю шаг к двери – и кот сразу оказывается рядом.

Он появляется без предупреждения, будто вырастает из золотых переливов песка. Черный, упитанно-бархатный, с глазами, исполненными пугающим янтарным огнем. Когда он смотрит на меня, я чувствую, что он смотрит в меня, в самую глубину и видит то, чего даже я сама про себя не знаю и не помню, все то, чего я сама безумно боюсь в себе обнаружить. Его глубокий бархатный голос чарует и лишает воли. Я слушаю и теряю, теряю уверенность в том, что действую правильно. Может быть, он прав, и мне не стоит идти дальше? Разве не счастье сидеть на теплом ласковом песке, под сияющим, бесконечно-прекрасным, постоянно меняющимся небом… Достаточно только поверить.

– Не ходи, – шепчет он, и каждое слово входит в меня, как нежный, чарующий звук. – Там – не твоё. Это место для тех, кто готов остаться собой. Та, что помнит – приди ко мне, я дам тебе покой и тепло. Разве это не стоит памяти?

– Почему ты так уверен? – спрашиваю я, стараясь слышать не только его голос, но и слова тоже. – Зачем мне покой? Разве покой – цель?

Кот моргает, медленно, почти театрально. Его усы дрожат, когда он поворачивает голову на сторону башни.

– Потому что тебя пугает сила, которая застыла там, – говорит он. – Потому что придется делать выбор. Открыв ворота, ты изменишь себя навсегда. Ты станешь иной. Ты станешь дверью. Но двери часто ломают тех, кто их открывает. Ты помнишь это, Вася?

Я чувствую, как паника занимает все больше места. Вкрадчивые речи кота как иглы впиваются в мое сознание. Я боюсь. Конечно, я боюсь. Хочется отступить, лечь на песок и закрыть глаза, и пусть мир застынет в этой золотистой тиши.

– Я та, что помнит, – как молитву твержу я бесполезные слова.

– Нет, Василиса. Тебе солгали, девочка. Тебе просто хочется быть принцессой. Но твой отец уже давно не глава клана. Клан давно уже просто клуб по интересам. Никто не воспринимает его всерьез. Иначе ты не пришла бы сюда. Ведь ты не хотела ответственности быть единственной дочерью главы клана волков. Ты хотела обычной жизни. И тебе это почти удалось. Ведь удалось, Вася?

– Да, – заученно отвечаю я. – Мне это удалось.

– Ты не захотела быть оборотнем.

– Я не захотела быть оборотнем, – повторяю я. Это правда, правда.

– Но твой отец, который до сих пор верит в то, что его слово что-то значит в этом мире, хотел тебя сделать настоящей. Он так считал: настоящий только волк. Но ты ведь не такая, Вася.

– Я не такая, – повторяю я.

Кот протягивает мне лапу, и я готова ответить на его дружеский жест.

И тогда рядом со мной, как вспышка, появляется полосатый котёнок. Мелкий, с топорщащейся шерсткой, он выгибает спинку и шипит. Я едва успеваю отдернуть руку, чтобы мелкие зубы не вцепились мне в ладонь.

– Мышка? Ты как здесь?

Мышку я нашла несколько недель назад в коробке у баков с мусором. Он молчал и смотрел на меня, пока я закидывала мусорные пакеты в бак. И моргал. Я не смогла его оставить. Котенок согрелся, наелся и обнаглел: лазал везде, играл со всем, что попадалось под его шаловливые лапы. Отец ворчал, конечно, но даже для порядка не отправил обратно, вернуть туда, где взяла. Андрей и Егор играли с хвостатым жильцом, а Егор даже позволял этой любопытной мордочке залезать в свою тарелку.

Назвали кота Мышкой за необычный серо-палевый цвет шерстки, любили и баловали… и вот он здесь. Тоже пробрался за мной?

Взрослый кот выгибает спину и скалится. У него пасть такая, что Мышка там легко поместится.

Но котенок и не думает отступать. Шипит, плюется и топорщится не хуже взрослого кота. И баюн отступает, злобно сверкая янтарными глазами.

– Не слушай его, – шепчет котёнок, карабкаясь по джинсам вверх, добирается до уха и начинает вылизывать своим шершавым маленьким язычком все, до чего может дотянуться: лапку, брюшко, мое ухо... – Я с тобой пойду. И не дам ему тебя съесть.

– Он не съест, – говорю я. – Он не сможет.

– Конечно, – нежится котенок. – Я не дам. Пойдем.

Смех – нервный, испуганный и вместе с тем облегчённый. Маленькое существо, такое несуразное и храброе, кажется нелепым, но у меня внезапно появляется надежда: возможно, не всё, что кажется сильным, действительно сильное.

Кот-баюн ворчит, но в его взгляде мелькает интерес:

– Забавно. Ты пошла бы за этим мелким? За шумом и прыжками? За недоразумением в полоску?

Мышка обиженно шипит, а я… Я не слушаю. Больше его чары не имеют никакой силы.

Мне остается только приоткрыть ворота и сделать щель шире.

Мои пальцы касаются резьбы. Металл тёплый; он вибрирует, словно живой. На этом узоре – символы, не похожие ни на алфавит, ни на цифры, они больше напоминают знаки, которые рисует ветер.

Нельзя бояться. Помнить – значит не позволять страху захватить все вокруг.

Никаких запоров, никаких замков. Открой и входи.

И я делаю единственное, что можно – тяну двери на себя.

Там пустота. Пыльная комната, небольшая, но и не маленькая. Сломанные старые вещи набросаны здесь так, словно покинули помещение давно и в спешке: дерево начало подгнивать, растения пробиваются сквозь плиты пола, мох пытается ползти по стенам. Все предметы здесь либо сломаны, либо разбиты.

Подхожу к единственному относительно целому – столу. Небольшой, круглый, из цельного куска дерева, он выглядит потертым и старым. Глубокие царапины прорезывают столешницу.

Тем неестественнее выглядят на ней старые темные монеты – большие и не очень ровные; игла – яркая, блестящая; флакончик – старый, пыльный, перевязанный ленточкой. Прикоснуться к нему я брезгую, настолько грязным он выглядит.

– Надо взять что-то, – мурчит котенок.

Я тянусь к монетам, но замираю в нерешительности. Взять их? Или лучше иголку?

– Дай я выберу, – деловито заявляет Мышка и спрыгивает на стол.

Он идет, смешно приподнимая и отряхивая лапки, нюхает все и останавливается у флакончика.

– Нееееет, – тяну я. – Только не это. Посмотри, какой он грязный!

– Ну пожалуйста, – просит Мышка. – Посмотри какая ленточка!

Он трогает лапкой когда-то розовую ленточку и смотрит на меня вопросительно.

– Может, монеты? – спрашиваю. – Мы купим тебе на них много мышек для игры.

– Флакончик, – упрямо просит кошачий ребенок.

– Давай только ленточку возьмем?

– Флакончик, Вася! – нудит кошачий ребенок.

Я сдаюсь. Беру флакон в руки, и котенок радостно забирается мне на плечо.

– Пойдем дальше, – зевает он.

– Куда? – спрашиваю. – Идти дальше некуда.

– А туда заглядывала?

Я смотрю, куда указывает мелкий хвостик и наконец различаю небольшую дверцу. Замок оторван, щеколда болтается на одной петле, ручки нет. Но больше идти некуда. И я открываю скрипучую деревянную дверку.