Текст книги "Пока город спит (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 3. Не волк

Василиса

Я всегда любила луну.

Мне все казалось, что чудеснее луны на свете трудно что-то отыскать. И всегда смеялась над братьями, которые время полнолуния – самое прекрасное время! – встречали как каторгу. А разве это так? Воля, ветер и ле! И никаких ограничений!

Луна и сейчас смотрит на меня, и иногда мне кажется, что только на меня. Как будто выныривает из-за туч именно тогда, когда я поднимаю голову к небу. Как будто знает что-то обо мне – что не знают даже самые близкие. Может, она и правда знает?

Только молчит. Плывет себе в небе такая неприступная, огромная, манящая… А только и могу, что смотреть на нее. И не хуже братьев готова теперь выть. Только они это делают по зову крови. А я – от тоски.

Я родилась в полнолуние, как и все мои братья. Мы – дети волков. Отец – вожак рода. И дед тоже был вожаком. А мать моя – человек. И наверное из-за этого я не такая, как мои братья, как отец. Я чувствую луну, слышу ее зов. И на этом все.

Меня никогда не брали на охоту. Каждое полнолуние я просилась, умоляла отца, плакала. Но отец был неумолим. Не можешь обернуться волком – сиди дома. И мне оставалось замирать у окна, провожать их взглядом, отца и семерых моих братьев. Братьев я бы уговорила – ни один мне еще ни в чем не отказал. А вот папу переспорить еще никому не удавалось. Нет, он меня любит, обожает безумно, любое желание готов выполнить. Только не охота. Я понимаю, но от этого мне еще больнее.

Я опять стою у окна. Егор и Андрей уже в машине, отец с кем-то говорит по мобильному, Сергей курит рядом, периодически вглядываясь в небо – ждет луну… А я… не могу бежать с ними. Я могу сколько угодно желать этого, сколько угодно просить и плакать. И ничего не произойдет. И не ощутить мне этого чудесного зуда на коже, когда пробивается густая шерсть, ни биения враз увеличивающегося сердца, ни этого странного света в мыслях, который будто открывает потайную дверь.

Пусто.

Я помню, как отец отвёл меня к бабке-ведунье. Мне тогда было шесть. Я сидела на полу, гладила её огромного пузатого чёрного кота. Кот был дикий, косил на меня глазом и выпускал когти. А я смеялась. Его шерсть переливалась и блестела, как масляная плёнка. Он тарахтел от удовольствия, когда я трогала его ушки и чесала мордочку, но мне казалось, что это вовсе не мурлыканье, а какое-то пение. Или речь. Я гладила его, пыталась понять, о чём он говорит, а бабка чесала мои волосы частым гребнем, шептала слова, которых я не знала. Дала мне пить что-то – тёплое, сладкое, с горьковатым травяным привкусом, в целом – достаточно противный настой. До сих пор вот помню. Мне казалось, это всё игра. Я не слушала бормотание старухи – кот был куда интереснее.

Потом они с отцом долго-долго разговаривали. А я играла на полу с котом, вдыхала запах сухой полыни и тыкалась в теплый жирный бочок носом. Кот смешно фыркал и тарахтел все громче.

Отец после той встречи больше не говорил со мной про мою особенность. Особенности-то никакой не было. И братьям, думаю, запретил. Со мной только Андрей говорил об этом, и то если я расспрашивала, а сам – нет. Ну вот не могла я удержаться, интересно мне было – а так ли все, как мне снится? Сны-то я видела: и как я несусь между старыми деревьями, и как луна зовёт меня туда, в самое сердце леса. И как ветер ласкает мою серую шерсть…

Когда все говорят о запахах, которые улавливают за несколько кварталов, я отвожу глаза. Когда смеются над тем, что «опять Вася ничего не чует, счастливая», я улыбаюсь.

Я просто не волк.

Наверное.

А потом начались сны.

Нет, сны я видела всегда. Только сначала это были просто сны: яркие, цветные, как в детстве. Иногда страшные, но в целом понятные.

Но последний год, с каждым прожитым месяцем, сны становятся не просто снами – а чем-то пугающе натуральным и выпуклым. Словно я не сплю, словно я в реальности, но только в какой-то другой реальности. Не знаю, как объяснить.

А потом мои сны стали густыми и плотными. Я просыпалась среди ночи в своей комнате и не могла понять – а я спала вообще? И я видела – я во сне видела как я обращаюсь в волка, становлюсь собой… Или не просто во сне? Потому что я просыпалась и чувствовала, как кожа зудит в том самом месте, где, как говорят, начинается обращение – между лопатками. Словно что-то копошится под кожей, хочет вырваться. Но не может.

Я просыпалась – и не помнила, как легла.

Иногда – с царапинами. Иногда – с грязью под ногтями. Но я не рассказывала никому. Ведь… ведь обернуться мы можем против своей воли только в полнолуние. И всегда кто-нибудь из братьев дома, или отец. И если бы это случилось – наверное, они бы заметили. Но снова никто не говорил со мной об этом. И я молчала. И списывала свою забывчивость на напряжение в учебе – первый курс, я действительно психовала, боялась и нервничала перед сессиями, перед семинарами, перед коллоквиумами… да мало ли незнакомого и непонятного…

А потом была та самая ночь. Полнолуние.

Отец и братья ушли на охоту. Я осталась дома. Как обычно. Но в какой-то момент почувствовала, что не могу сидеть. Простоне могу. Как будто кто-то за шиворот тащил меня наружу.

Я помню только, как вышла из дома. А дальше – провал.

А потом – метро. Я стояла в толпе, дрожала и никак не могла прочитать название станции, выложенное крупными буквами на стене. Мне было холодно и страшно. Всё казалось смазанным, как будто я смотрю через залитое дождевыми струями стекло. Люди проходили мимо, не замечая меня. А я не понимала, как сюда попала.

И тут – голос знакомый, будто выдернул меня из сна:

– Василиса?

Иван.

Он подошёл ко мне, прикоснулся к плечу. Я вздрогнула, но не отпрянула. Его голос, его запах – родное. Запах. Вот запах я чувствовала отменно и вдруг поняла, что это за чутье такое, про которое говорили братья.

Иван понял, что со мной что-то не так. Не стал спрашивать. Просто взял меня за руку и повёл. Он говорил что-то по дороге – про чай, про то, что не стоит идти домой в таком состоянии. Я молчала. Мне так трудно было что-то сказать, не пойми от чего. Я шла рядом и чувствовала, что внутри всё дрожит. Как будто я ещё не проснулась. Как будто иду сквозь сон.

Я услышала имя брата – Андрей. И поняла: меня же, наверное, ищут. Меня ведь с ночи дома не было. И я даже не знаю, где я была, что случилось…

Но что-то во мне изменилось. Что – я пока не понимаю. Но я чувствую, что луна смотрит теперь иначе.

Луна стала ярче и ближе.

Луна зовет меня. Зовет. Я слышу.

Андрей

Луна отступает. Серебряный обод на небе становится всё тоньше с каждым вечером, и луна будто выдыхается после того, что наделала в полнолуние. Вечера замирают, воздух – плотнее, и только внутри меня никак не наступает покой.

Раньше было просто. Ночь полнолуния, охота, воля – все это пьянило, дарило… кайф. Я люблю охоту. Хотя охоты мне и на работе хватает обычно, но наша охота – это как последний бой для чемпиона. Тело помнит, как двигаться, когти помнят, как вонзаться, и вкус свежей крови – твоей или соперника, не важно. А потом – рассвет, горячий душ, крепкий чай, Алена, работа. Я всегда заезжаю к Алене после охоты. Она не говорит, но я вижу, чувствую – а в полнолуние все чувства только обостряются, – она нервничает, не спит в ночь охоты. Ждет меня. Мама так же ждала отца. И пока она была жива, отец и минуты лишней не хотел задержаться в лесу – спешил к ней. И я так же теперь.

Всё идет своим чередом. Усталость была, конечно, но к обеду всегда отпускало. Обычно. Могли ныть не рассчитанные на такие перегрузки мышцы – но и только. Могла спина болеть – немного, недолго. А сейчас…

Полнолуние закончилось, я подбросил отца на работу, а Егора – домой и заглянул на минутку к Алене, отдать цветы. Обычные ромашки, нашел на лугу и собрал на расвете. Уходить не хотелось. Держал ее в объятиях, вдыхал ее запах, такой родной, такой теплый. Поле охоты я еще с неделю запахи воспринимаю, считай, только на этом и живу. Еле смог попрощаться. И опять она сунула мне в руки пакет. От контейнеров пахло пластиком, мясом, специями. Столовая у нас есть, конечно, но разве сравнить столовскую еду с домашним обедом от любимой женщины. Аленка всегда мне эти контейнеры сует, сумку специальную купила, чтобы остывало медленнее. А в дни после полнолуния – вообще огромные порции. Знает, я дико голодный после охоты.

От меня пахнет лесом, елями, дорогим мылом и глухой тревогой, которую никак не удается смыть с себя. И потом к этому запаху примешивается тонкий человеческий – Алены. Хорошо, когда тебя ждут. Еще лучше – когда тебя принимают таким, какой ты есть.

А потом позвонил Егор. Василисы не оказалось дома. Он вернулся и завалился спать. К сестре не заглянул. В этом, впрочем, ничего необычного. Васька – не дурочка, она все про луну знает, и разумна сверх меры. Озорная, конечно, а уж что в школе творила – я думал, отец поседеет. Но вот что у нее не отнять – это мозги. Она умница, и никаких проблем с ее переходным возрастом у нас не было.

Могла она утром уйти? Могла. Подружки – не близкие, конечно, близко она никого не подпускала – ее любили, часто погулять звали. Иногда она даже ходила. Правда, всегда предупреждала, или записку оставляла.

В этот раз ни пропущеных от нее, ни записки Егор дома не обнаружил. Мне Вася тоже не звонила.

Я подумал и набрал ее номер. Абонент недосупен.

Повода волноваться я пока не видел, но ребят знакомых предупредил: если вдруг увидят, чтобы сообщили. И периодически звонил сестре.

Освободиться удалось относительно рано, только к Алене я уже не поехал. Голова болела так, что я думал – не доеду. Таблетки не помогали. Отец буркнул что-то вроде «бывает» и велел лечь. Они с Егором обзванивали подруг Василисы. Сестры нигде не было и никто не знал, где она может быть.

Я выпил какой-то мерзости – отец дал, сказал, поможет. А потом позвонила Алена.

Ух, как меня Васька испугала, когда я пришел забирать ее. На себя не похожа, сама не своя сидела. Молчит, глаза стеклянные, голос глухой. Будто не здесь она, не с нами. Будто осталась где-то…

И где она была? Это ладно, с этим я разберусь. В этот раз, хвала небесам, ничего с сестрой не случилось. И дальше не случится. Мы позаботимся.

Но вроде бы все вернулось на круги своя, и несколько дней все было как всегда. По крайней мере, у моей семьи. Мне было немного не по себе, но терпимо. Сестра отсиживалась дома, книжки читала.

А потом заснула. Как обычно – вечером была веселая, шутила, а с утра не проснулась. Не реагировала ни на что. Вздыхала иногда во сне – и не просыпалась. Ни днем, ни вечером, ни на следующий день.

Глава 4. Сны

Василиса

Этот мир был прекрасен своей четкостью и яркостью. Он был… настоящий. Слишком настоящий. Именно поэтому меня и насторожило все окружающее. Но все равно я не сразу поняла, что сплю.

Под ногами ледяные камни. И каждый миллиметр этих глыб чувствую. До боли.

Воздух неподвижен, ни одного сквозняка, ни звука, даже моё дыхание кажется здесь чужим, будто кто-то другой дышит в унисон со мной.

Мне холодно. Теперь я точно это чувствую. Вокруг тишина. Глухая и плотная, как будто я очутилась внутри шкафа, и все его щеколды закрыты. Только вот шкафа никакого нет. Я где-то. И это где-то никак не соотносится с тем, что я вижу и тем более – с тем, что я чувствую. Я не могу понять, как это. Я не могу понять, почему я здесь. А потом в темноте проступают очертания.

Я в огромном зале. Стены уползают куда-то ввысь и теряются в темноте. А пол устлан холодными плитами. Черный камень гладкий, как зеркало, и так отполирован, что в нем отражается все, что меня окружает. Хочется потрогать рукой это зеркальное безумие. А шагнуть страшно. Я протягиваю руку вперед, чтобы коснуться стены. Вдруг этот отполированный камень покажется иным и ощутится совсем не так, как на полу? Провожу кончиками пальцев по стене – все будто мокрое, хотя никакой воды здесь нет, я не слышу того особого запаха, который всегда есть там, где вода.

Пытаюсь вспомнить, как я сюда попала. Но не могу. Просто не могу. Я помню, что вот мы с папой сидим на кухне, вроде бы разговариваем… да, наверное, разговариваем, что же еще…

Почему-то не кажется это важным – вспомнить. Но мысли путаются и исчезают, как будто тонут в этой тишине.

– Папа? – кричу. – Андрей? Кто-нибудь?

Звук моего голоса отскакивает от пустых полированных стен и глохнет, словно его глотает воздух. Я понимаю, что ответа ждать бесполезно, но все равно пытаюсь позвать хоть кого-нибудь.

Холодно. Надо попробовать выйти отсюда. Я наверняка смогу как-то понять, где я, если покину этот зал.

Дверь – гигантская, и кажется, что недалеко. Делаю шаг по направлению к двери и с удивлением понимаю, что оцепенение, которое я ощущала с самого моего пробуждения здесь, постепенно спадает.

Выхожу в коридор. Потолок и здесь теряется где-то вверху, через каждый метр – лампы, больше дымят, чем дают свет, но из-за отражений в широком коридоре создается ощущение наличия света. На стенах – черепа. Аккуратно вставлены в каменную кладку, будто так и было задумано архитектором. Черепа не смотрят на меня, у них нет глаз, но я чувствую на себе взгляды. Много. Все смотрят.

Медленно иду вдоль стены. В коридоре ничего не меняется достаточно долго. Такое ощущение, что я и не двигаюсь никуда – так и стою на одном месте. Ни дверей по сторонам, ни иных изменений. Хоть бы поворот какой был, что ли.

И поворот появляется. Я упираюсь в деревянную дверь. Ручка тоже сделана в форме черепа. Хорошо хоть не сам череп… Тяну дверь на себя, и она с трудом, но поддается. Тяжелая.

Коридор приводит меня на крытую галерею. Мимо меня проходят воины в черных плащах. Я замираю в ужасе, но никто не поворачивает головы, никто не обращает на меня внимания. У некоторых из них я даже успеваю рассмотреть отливающую тьмой вышивку – череп.

Они двигаются по кругу, бесконечно, медленно, как стрелки часов. Ни один не останавливается, не поворачивает голову в мою сторону. И все это – беззвучно, в полной тишине. Ни звука шагов, ни шороха от развевающихся плащей. Как статуи, которые решили по непонятной причине разучить хоровод.

Я медленно иду вдоль стены, но стоит мне попробовать сделать шаг к бойнице – воины прекращают свой ритуальный путь и замирают передо мной. Продолжаю идти – и они возвращаются к своему странному «танцу».

Я ищу дверь. Хоть какую-нибудь. И уже думаю, а не вернуться ли мне в тот самый зал, откуда я начала изучение этого странного места?

А дверей нет. Ни проема, ни щели – ничего. Камень и тишина. Как ночное небо без луны.

Я снова зову. Бью по стенам. Кричу. Плачу. Но все бесполезно. Мир не реагирует. И воины все так же невозмутимо и тихо движутся мимо меня.

Мне становится страшно. От того, что ничего не меняется вокруг. Это как бесконечная дорога. Меня всегда пугали такие картинки, где художник изображал замкнутую фигуру. И существо, которое бежало по ней не знало, что этот бег будет нескончаемым. И не понимало, что становится хомяком в колесе.

Ни звука, ни движения.

Это не тюрьма – это застывший сон, застывшая вечность.

Я задыхаюсь в ней, хотя воздух есть.

Сжимаю пальцы – и не ощущаю, как. Бью себя по щекам – ничего. Падаю на пол, обнимаю себя за плечи. Горло сводит судорогой, а из глаз текут слезы. Или это капли воды, стекающие с камня? Я не знаю. Единственное, что я знаю – я ни в чем не могу быть уверена.

Сколько я здесь?

Секунда? Час? Год?

Наконец, мои пальцы натыкаются на что-то теплое. Дерево. Дверь. И ручка-череп.

Я попадаю в коридор, и пока иду по нему – думаю, что обошла всю галерею по кругу и сейчас вернусь обратно в тот самый зал. Но коридор хоть и полная копия первого, но другой. Здесь другие лампы, и они чадят совсем по-другому. Я не могу объяснить это, но точно – по-другому.

Иногда мне кажется, что я слышу голос. Кто-то зовет меня. Шепчет сквозь стены. Сквозь черепа.

Какая странная сказка. Какой странный сон.

Коридор приводит меня к очередной двери. Все как уже было – дерево, череп. За дверью – комната: широкая кровать под балдахином, два окна, закрытые слюдой. Никаких штор, чтобы закрыть от любопытных глаз комнату. Хотя какие тут любопытные глаза. Я одна. Я точно знаю. Откуда бы?

В углу стоит каменная стена и изображает из себя зеркало – ее полированная поверхность отражает окружающее не хуже, хоть и черная. Но стоит мне подойти к нему ближе, как поверхность становится мутной, а потом превращается в самое обычное зеркало. Старое, советское зеркало в шифоньере.

Я подхожу к зеркалу и заглядываю в него.

Но моего отражения там нет. Там девочка, маленькая шестилетка с котом – толстым мохнатым чернышом, который пристально смотрит на меня. Его глаза блестят, как маленькие желтые фонарики.

Девочка берет гребень и медленно расчесывает свои волосы. Я помню это. Помню, как сидела на полу у бабки-ведуньи, а та поила меня гадостью и шептала что-то, и греебнь был в ее руках. Она расчесывает мои волосы и пришептывает. А я играю с котом и все, что происходит вокруг, мне совсем не интересно.

– Вася, – мяукает кот в зеркале, – помнишь?

– Что?

– Почему ты не можешь обернуться. Почему не ходишь с братьями. Почему двери не открываются.

Я тяну руку к зеркалу, и картинка тут же пропадает. И ничего больше в зеркале не отражается – ни комнаты, ни меня.

Зеркало ледяное. Мои пальцы касаются его черной глади, и я тут же отдергиваю руку – лед словно впивается в меня и проникает до самого сердца.

Я отступаю. Спотыкаюсь, и вдруг понимаю, что пол подо мной трескается, и трещит так, словно льдиы наваливаются друг на друга на реке весной.

А потом тишина.

И я снова в черном зале.

И всё начинается сначала.

Иван

Этот кошмар продолжался уже неделю.

Я видел сны.

Нет, я понимаю, как это звучит. И я не сошел с ума. Я просто видел кошмарный сон: лес, поляна – огромная поляна залитая солнцем – и тропинки. Их количество каждый сон меняется. Сначала их было три. Потом семь. Потом пять. Потом я перестал обращать на них внимание. Какую бы я ни выбирал в итоге, все они вели в одно место – к бурьяну у черной гладкой стены.

Во всех снах я был козлом. Я приходил к стене, жевал черный горький бурьян и не мог стать человеком. Но все равно меня тянет к этой стене. И еще мне очень страшно…

Во сне нет ни цвета, ни света, только черное и серое. Сначала хоть какие-то цвета были в лесу, на поляне, с которой всегда начинался мой путь. Но потом и поляна начала линять, выцветать, и каждый следующий раз я находил ее все более серой и поникшей. Зато замок начинал приобретать формы. Бурьян исчезал, открывая черный полированный камень. Я слушал журчание ручья, не видя его, и звук шагов, доносящийся откуда-то сверху, с галереи.

Еще я вижу черный полированный пол. Твердый и холодный, как гранитная плита. И черный. Без прожилок и вкраплений света, как обычный гранит.

Еще я вижу неподвижный воздух вокруг меня. Я сам – воздух. И чувствую, что кто-то рядом. Только увидеть никого не могу – оглядывайся, не оглядывайся.

И всё же – кто-то рядом.

Знакомое имя всплывает само собой в моей голове, но ни назвать, ни произнести про себя я почем-то не могу. Да и вслух – не могу. Впрочем, да. Я же воздух. Я не могу видеть. Я могу только ощущать.

Тьма, затхлая и смердящая, тянется из углов огромного зала к центру. Тянется медленно, как капли смолы по стеклу. И сон тянется. А вокруг меня только пустота. И чёрный камень.

И нельзя проснуться.

Я – сама тьма. Во рту горечь, в глазах – туман. Я вижу то, чего нет и прекрасно понимаю, что этого нет – ни лестниц, ни картин, ни огней, медленно перемещающихся в пространстве. Воздух плотный, как вода. Как будто я плыву, а не иду. На стенах – черепа. Не игрушечные, не стилизованные. Настоящие. Один с трещиной во лбу, другой – с затейливо выгравированными знаками. Я отворачиваюсь. Зачем мне всё это видеть?

Но я вижу. Все равно вижу, даже если закрою глаза. Еще я вижу странную маленькую фигурку в центре всего этого.

И чувствую, что меня здесь быть не должно. Я как ошибка. Как сбой в системе. Только это какая-то странная система.

И вдруг – голос. Знакомый, дрожащий:

– Папа? Андрей? Есть здесь кто-нибудь? Иван... Иван?

Я замер. Сердце бьется так, что его слышно, мне кажется, даже за стенами. Я не отвечаю – не могу. Но всё внутри кричит:

Вася! Василиса!

Но ответа нет.

Воины в гладких доспехах проходят мимо меня. Там, за ними – Василиса. Но стоит мне только подумать, чтобы сделать шаг к ней, пройти сквозь строй – как они останавливаются и разворачиваются ко мне. Стена из доспехов и черных плащей. И я не могу делать ни шагу.

Василису я не вижу. Но слышу всё чётче.

– Я не могу выйти. Здесь нет дверей. Скажи братьям… Я во сне, и не могу проснуться.

Василиса, кричу я. Мой голос тонет в пустоте.

И ни одного слова не прорывается наружу. Ни одного.

– Я не могу проснуться, Иван… – говорит Василиса и поворачивает голову, смотрит куда-то вдаль. – Они не пускают.

Я подхожу ближе – но место, где Вася стояла – пусто. Ее нет. Там зеркало – черная гладь, которая не отражает ничего вокруг.

Я просыпаюсь каждое утро в поту и с охрипшим горлом, словно кричал. И каждую мелочь моего сна помню. Память о сне растекается, прячется в складках сознания и не уходит. Я вспоминаю: черепа, воины, чёрные башни, стеклянный ключ, голос.

Стеклянный ключ…

Нет, этого не было.

И Василиса, которая бродит по замку и не может найти выход.

Я-то знаю, что он не найдет – там просто нет выхода.

Безумие какое-то.

Но что-то подсказывало мне, что надо найти Андрея и поговорить с ним. Очень надо. Чем скорее, тем лучше. Почему-то я верил в эти сны. Ведь Вася действительно спала – и ни один врач, которых уже без счета приводили к ней, не мог точно сказать – что же произошло. Назначали обследования, брали анализы, запихивали Ваську в аппарат МРТ, но все было бестолку: никаких отклонений от нормы не было, а Василиса спала. И не просыпалась.

Алена переживает – но это понятно, она за Андрюху переживает. Андрей ходит сам не свой – это тоже понятно, он сестру очень любит. А я не рискую спрашивать, что с Васькой, какие прогнозы… Правда, стремно как-то и…

Да, нравится она мне. До сих пор нравится. Но я до сих пор и разговор с Андреем помню, когда он мне сказал, чтобы я не повторял его ошибку. Я тогда обиделся. А как еще, раз он мою сестру ошибкой назвал. А потом подумал, что Ваське точно жениха уже нашли – ну вот семья у нее такая, братья старшие все, кто женился, все ж своих невест и не искали, отец привел…

Да какая разница! Пусть есть. Но ведь во сне ее я вижу. И значит – я должен что-то сделать. А дальше – ну пусть уж как будет. Я понимаю, что ей не пара, козел недоделанный. Но ведь ей помочь надо!

У подъезда пахнет мокрым асфальтом и железом. Я стою у двери и не решаюсь набрать номер. Вообще, конечно, мне с отцо Василисы наверное проще будет поговорить.

Я еще раз повторяю, что хочу сказать. Чтобы быстро и четко. Я думаю, тогда мне поверят наверняка. Надеюсь.

Изнутри поднимается тошнота и дрожь. Я волнуюсь, как школьник перед контрольной. Ага, волнуюсь… Я психую, давай уж по-честному. Стою перед дверью и не могу руки из карманов вытащить. Потому что в таком случае надо набирать номер Васиной квартиры. А я не могу. Не могу. Не могу.

– Ты к нам? – слышу знакомый голос за спиной. Андрей.

– К тебе, – отвечаю, и чувствую, что меня сейчас вырвет.

Андрей тоже, видно, понимает, что со мной не все в порядке. Берет за плечо и подводит к скамье у подъезда, плацдарму местных бабушек. Сейчас поздно, и здесь свободно до утра.

Мы садимся. Я медленно вдыхаю влажный воздух, мне становится легче. Андрей молчит, закрыл глаза и сидит рядом. Выглядит неважно.

– Ну? – спрашивает он. – Ты что хотел сказать? Чего пришел?

– Как Вася? – спрашиваю, вместо того, чтобы быстро все рассказать.

– Все также, – отвечает Андрей. – Все? Я тогда пойду, Иван. Устал. И ты иди, Алену волновать лишний раз не надо.

– Понимаешь, я… – мнусь и не знаю, как начать.

– Ну?

– Я должен тебе рассказать. Только не считай, что я сумасшедший.

– Сначала расскажи, потом посмотрим.

Блин, у Андрюхи совсем характер попортился. Печально. Думал, нормально скажу. Но все равно.

– Я вижу Василису во сне. Каждую ночь. Она заперта в черном замке. И не может проснуться. И еще она очень просит сказать тебе об этом. Говорит, ты знаешь, что делать.

– Все?

Я киваю.

– Иван, я все понимаю. Ты тоже переживаешь. Знаю. И давай без подробностей, я на память не жалуюсь. Ты переживаешь, и все это отражается на снах, – у него усталый голос, и глаз он не открывает, так и сидит. – Странные, согласен. Но все это объяснимо. Поговори с Васей во сне. И все. Пройдет.

– Андрей! – ору я. – Ты не понимаешь? Я знаю, что это все как бред звучит, но это не просто сны! Слышишь? Ваське плохо там! Она выйти не может.

– Но ты ведь можешь?

– Но я ведь и не человек! – это последний аргумент. Если не поверит – придется показывать. – И во сны ее я могу попасть только когда не человек. Вася в ловушке. Я сколько дней прохожу в этот долбанный замок – она с каждым разом все хуже выглядит. Как будто и во сне засыпает. Понимаешь? Андрей! Пожалуйста, поверь мне. Я не знаю, как тебе доказать, что это не просто сны.

– Вань. Это все?

– Все, – говорю и оборачиваюсь козликом. Милым таким, белым козликом. – Так лучше?

– Твою ж… мать… – бормочет Андрей. – А… Аленка… Она тоже?

– Нет, – мекаю я, – сестра у меня нормальная, здоровая и адекватная. Только я козел. Алена вообще не в курсе. И ты козел будешь, если ее после этого бросишь. Только мне Ваську надо спасать и просьбу ее выполнить, тебе все передать.

Я оборачиваюсь обратно.

– У меня не просто сны. Все время нормально же все было. А как только Вася заснула – так вот этот замок черный и появился. И сны… Они не такие... Это не просто сон. И Васю я вижу, только если засыпаю как… козел, ну, в облике козла. И там я козел.

– Угу, – задумчиво бормочет Андрей.

– Так что делать будем? – спрашиваю я. Ей-Богу, с котами проще договориться, чем с одним человеком.

– Мне подумать надо. До утра.

– Ну, подумай, – соглашаюсь я.

Действительно, чего это я прям размечтался, что только все скажу, как сразу все начнут что-то делать… А я ото снов этих избавлюсь, потому что Ваську спасут. Угу, вот так сразу.

– Ты приходи утром, – выдает свой вердикт Андрей. – Мысли есть, только мне… с отцом надо посоветоваться. Если все так, как ты говоришь, то… Ты с ней говорил? – вдруг спрашивает он.

– Она меня не сразу увидела. Сначала я просто чувствовал, что она рядом. А потом – голос начал слышать. Там вообще-то тихо очень, вообще никаких звуков. А потом я стал ее голос слышать – как она кричит, тебя зовет, отца. И тоже: сначала все это тихо было, будто сквозь воду. А потом – яснее. Короче, ты понял! – злюсь, потому что не знаю как сказать так, чтобы меня поняли. По ходу, Андрюха точно не понимает. Хотя я и сам бы с трудом разобрался. – Она сказала, что не может проснуться. Что застряла. Что ей страшно. Мы пару раз даже смогли поговорить нормально: она меня теперь слышит, но не видит.

Андрей кивает.

– Тогда утром? – спрашиваю.

– Утром. Часов в десять. Сегодня если сны будут опять – попробуй поговорить с Васей, ладно? И расспроси ее – что она видит, что слышит, что чувствует. Что за место, с кем она еще говорит. Кто там есть? В общем, подробностей по максимуму. Сделаешь?

– Да, – отвечаю и встаю, сбираясь уходить. В этот сон попадать не хочется. Но вдруг и правда Вася меня услышит и сегодня тоже? Тогда я могу передать ей, что выполнил ее просьбу.

– Иван, – окликает меня Андрей.

Я оборачиваюсь и замираю. Передо мной стоит огромный волчара, зубы скалит. А глаза – человеческие.

– Утром приходи, – говорит волк. Доля секунды, и Андрей уже набирает код подъездной двери.