Текст книги "Крик души, или Я другая (СИ)"

Автор книги: Ани Вебр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА 14

Мы позавтракали – нехотя, через силу, но кусок пирога возвращал немного тех сил, что утекли сквозь пальцы, как вода сквозь песок. Луиза следила за каждым моим движением с тихой, ненавязчивой заботой, то и дело пододвигая блюда ближе, будто боялась, что я забуду про еду, потерявшись в собственных мыслях. После завтрака я приняла ванну – горячая вода обнимала тело, и от этой ласки боль на мгновение притихла, растворившись в тёплых объятиях пара. Мышцы, скованные напряжением последних дней, наконец расслабились, и я позволила себе несколько минут просто лежать, закрыв глаза, слушая, как капли воды стучат по краю купели, как монотонно и успокаивающе, как детские колыбельные.

Лекарь поменял повязку – его пальцы двигались уверенно, привычно, но каждое прикосновение к ране отдавалось тупой, ноющей болью, которая отзывалась где-то глубоко внутри. Он отдал целую сумку со всем необходимым – она была увесистой, туго набитой, и от неё исходил резкий, травянистый запах, будто кто-то собрал в один узел целый луг. Все пузырьки были подписаны аккуратным, ровным почерком: «от боли», «кровоостанавливающее», «для сил», «противовоспалительное». Предусмотрительно с его стороны – в дороге будет не до разгадок, что где.

От Луизы узнала, что Димитрис остался жив. Потерял глаз, но выжил. Услышав это, я не знала, что чувствовать – облегчение или разочарование. Наверное, и то и другое, в равных долях, смешанных, как кровь с ядом. Сейчас он в подвале под стражей – там, где нет солнца, нет ветра, нет стрелы, нацеленной в чужую спину. Ему оказали помощь и закрыли в камере, за тяжёлой дверью, которая отделяла его от мира, как незажившая рана отделяет живую плоть от мёртвой. Что будет с ним дальше, Бернар решит после того, как вернётся – и в этом «после» было столько неопределённости, что думать о нём не хотелось.

Прощались мы на площади у дворца – утро было серым, низким, небо затянуло плотной пеленой облаков, и от этого всё вокруг казалось приглушённым, будто мир решил спрятать краски до лучших времён. Воздух пах дождём, который ещё не решился пролиться, и мокрой листвой, и дымом из кухонных труб, и чем-то ещё – прощальным, что трудно уловить, но легко ощутить. Камиль стоял у повозки, и в его лице боролись тревога и попытка выглядеть спокойным, и эта борьба делала его моложе, уязвимее. Он пожелал нам удачи – голос его прозвучал ровно, но в этом «удачи» было столько невысказанного, что слова едва вмещали всё, что он хотел сказать. Я обняла его – крепко, отчаянно, будто это объятие могло удержать время, задержать его, заставить течь медленнее. Шепнула, что буду скучать, и почувствовала, как он замер, как его плечи напряглись, а потом расслабились, и на скулах вспыхнул румянец, яркий, заметный даже в этом сером утреннем свете. Чем сильно смутила – и это смущение было таким искренним, таким трогательным, что на мгновение стало теплее, будто сквозь облака пробился один-единственный луч.

Залезла в повозку – внутри было устлано соломой и шкурами, мягко, как в гнезде, и от звериных шкур исходил тёплый, мускусный запах, который одновременно успокаивал и напоминал о том, как далеко от дома я оказалась. Мы двинулись в путь – колёса заскрипели по мостовой, и этот скрип показался мне прощальным, как последний аккорд затянувшейся песни. Один страж управлял повозкой – его спина была прямой, непоколебимой, и от неё веяло той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших делать своё дело без лишних слов. Остальные, включая короля, передвигались верхом – их кони шли ровно, мерно, и стук копыт по дороге звучал как сердцебиение, размеренное и неотвратимое.

Сделали привал на ужин – небо к тому времени потемнело, налилось чернилами, и первые звёзды проступили сквозь него, робкие, мерцающие, будто не решались загореться по-настоящему. Костёр бросал на лица рыжие, пляшущие отблески, и в его свете все казались моложе, проще, будто огонь стирает титулы и различия, оставляя только людей у огня. Поели быстро, молча, экономя слова, как экономят свечи в долгую ночь. Я спала – провалилась в сон мгновенно, и он принял меня бережно, укутал темнотой, в которой не было ни боли, ни страха, ни тревоги, только тишина, глубокая и бездонная. А остальные всю ночь провели в седле – их тени скользили по дороге, тихие, незаметные, как тени облаков, и только тихое фырканье коней нарушало тишину.

К рассвету мы прибыли на место. Небо на востоке уже наливалось светлым розовым, и первые лучи падали на траву, высвечивая каждую каплю росы, делая её похожей на россыпь мелких алмазов. Воздух был прохладным, прозрачным, и в нём пахло чем-то новым – не лесом, не полем, а чем-то пограничным, словно сама земля здесь знала, что находится на стыке миров, и несла в себе отпечаток всех четырёх территорий сразу.

Нас встречала многочисленная стража драконов. Сорок существ располагались по периметру шатра – они стояли неподвижно, как высеченные из камня, и в их глазах читалась та спокойная, древняя сила, которая не нуждается в демонстрации. Их доспехи отливали тусклым бронзовым блеском, и в утреннем свете казалось, будто они не выкованы, а выросли из самой земли, как часть этого места. Шатёр был внушительных размеров – с приличную комнату, и его полотнища, тёмно-синие, с серебряным шитьём, колыхались от лёгкого ветра, будто живое существо, дышащее в такт с миром. В отдалении, на территории драконов, располагался вооружённый отряд – их силуэты вырисовывались на фоне светлеющего неба чёткими, грозными контурами, и само их присутствие говорило больше любых слов: мир будет – или не будет никому. Марен хорошо подготовился, и от этой основательности, от этого спокойного, всеобъемлющего расчёта становилось одновременно спокойно и не по себе.

ГЛАВА 15

Остановилась у повозки, глубоко вздохнула, смотря в небо. Оно было высоким, бескрайним, промытым до звона – таким, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь ладонью эту синеву, как воду. Где-то на самом краю горизонта плыли облака – медленно, торжественно, будто тоже знали, что сегодня мир изменился, и не торопились, давая новому времени время укорениться. Кажется, моя миссия подошла к концу. На душе легко – легко, как бывает после долгой лихорадки, когда болезнь отступает и ты впервые делаешь полный вдох, понимая, что снова дышишь. А на сердце тяжесть и грусть, и они не уходят, а сидят внутри, как две птицы на одной ветке – одна смотрит в завтра, другая в вчера, и обе не взлетают. Настало время принимать решение. Как же тяжело. Лёгкость и тяжесть внутри меня сплетались, как корни двух деревьев, выросших слишком близко друг к другу, – не разорвать, не разделить, приходится нести обе. Взглянула последний раз на небо – будто просила его запомнить, каким оно было сегодня, каким красивым, каким чужим и родным одновременно, – и залезла в повозку.

Действие зелий заканчивалось. Рана начинала ныть всё сильнее – тупо, настойчиво, будто кто-то медленно, методично вкручивал в спину раскалённый гвоздь, и с каждым вдохом боль усиливалась, пульсируя в такт сердцу. Приняла новую порцию обезболивающей настойки – склянка была прохладной, и пальцы, обхватившие стекло, дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которая выдавала то, что голос и лицо старались скрыть. Жидкость обожгла горло, но привычно – травяной, горьковатый жар разлился по телу, и боль начала отступать, неохотно, шаг за шагом, как побитый, но не сдавшийся враг. Легла, удобнее устраиваясь на шкурах, и они приняли меня мягко, бережно, как руки, которые знают, что к ним прикасается кто-то раненый. Закрываю глаза, готовясь к встрече с мамой и богиней Азазель, и темнота под веками кажется не пустой, а наполненной ожиданием, как тишина перед звонком.

– Кхм-кхм, – слышу покашливание. Мягкое, деликатное, но от этого не менее вторичное. – Мы можем поговорить? – моё уединение нарушил король Бернар.

– Если не долго, я немного устала, – открываю глаза, поворачивая голову на бок, и от этого движения повозка качнулась, как лодка на мелкой волне.

Ирлинг присаживается у противоположной стенки повозки. Садится не как садится король – без раскидистости, без барской уверенности, а как человек, который пришёл с вопросом и не знает, как его задать. Уставился изучающе на меня, облокотившись о стенку повозки, и в этом взгляде, обычно холодном и расчётливом, сейчас читалось что-то другое – не любопытство, не подозрительность, а скорее растерянность человека, который только что обнаружил, что карта мира, по которой он шёл всю жизнь, оказалась неполной.

– То, что ты рассказала там, – кивнул головой в сторону шатра, и этот кивок был тяжёлым, медленным, словно он до сих пор не мог поверить в то, что слышал. – Это правда? – скептически приподнимаю бровь, и он, уловив это, торопится уточнить. – Я имею в виду твою планету и вашу жизнь там, – быстро объясняет смысл заданного вопроса, и в этой спешке столько неловкости, что почти смешно – могучий король, который не знает, куда деть руки, и говорит так, будто боится, что слова разлетятся, не долетев до смысла.

– Правда, – отвечаю односложно, не потому что хочу закрыть тему, а потому что за этим словом стоит столько правды, что если начать её разворачивать, не хватит ни повозки, ни дня, ни сил.

– Как в такой жестокости ты смогла вырасти такой доброй? – было видно, как ему неудобно и дискомфортно обсуждать эту тему. Слова выходили неровно, с трудом, будто он подбирал их наугад, как ключи к замку, который никогда не видел. Его пальцы теребили край рукава – жест, который я бы никогда не ожидала от этого человека, и от этого жеста Бернар стал вдруг не королём, а просто мужчиной, который пытается понять то, что не укладывается в голове.

– Я росла в любви и заботе. Я родилась после отмены рабства, – поясняю спокойно, и голос мой звучит ровно, без вызова, без жалости к себе – просто факт, как описание погоды в день, который давно прошёл. – Моя мама была избрана богиней для спасения моего мира, как я для вашего, – добавляю, и в этих словах звучит тихая гордость, смешанная с грустью, как вино с горечью.

– Мир восстановлен. Что ты будешь делать теперь? – продолжает пристально смотреть мне в глаза, словно ищет ответ на заданный вопрос – не тот, который произнёс, а тот, который на самом деле его тревожит и который он пока не решается озвучить.

– Не знаю, – пожала плечами для большей убедительности, и плечи при этом оказались тяжёлыми, будто на них лежал не просто жест, а вся неопределённость, которая сжалась в этих двух словах. – У нас с Азазель был уговор. Как только я спасу ваш мир от войны, Азазель вернёт меня домой к моей семье.

– Ты уйдёшь? – встрепенулся король, и это «встрепенулся» было таким неожиданным, таким неподдельным, что я невольно посмотрела на него внимательнее. Его плечи дёрнулись, спина выпрямилась, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх – не за себя, а за... за что? За Камиля? За свою семью? За мир, который только что начал налаживаться и мог снова разрушиться? – Как скоро? – что-то он занервничал. Слова заторопились, наползая друг на друга. С чего бы это? Странная реакция для того, кто на дух меня не переносит.

– Не знаю, – вновь повторяюсь, и это «не знаю» звучит уже не как признание неопределённости, а как признание собственной растерянности, потому что правда в том, что я действительно не знаю, и от этого «не знаю» внутри всё сжимается. – Я ещё не решила. У меня есть несколько незаконченных дел.

ГЛАВА 16

Приподнимаюсь на локтях – и тут же вспоминаю о ранении: боль вспыхивает острой, колючей молнией, пронзая спину, будто кто-то вонзил в неё раскалённую иглу и медленно проворачивает. Падаю обратно, застонав от боли, и в глазах темнеет, мир на мгновение рассыпается на чёрные пятна, как прожжённая ткань.

– Слава богине, ты очнулась! – слышу взволнованный голос Луизы – в нём столько облегчения, что оно звучит почти как молитва. Рядом звенит стекло – тонкий, хрупкий звук, в котором слышится и спешка, и страх, и надежда. Губ касается прохладное стекло склянки; покорно выпиваю зелье, и его горьковатый, травяной вкус оседает на языке, а боль начинает отступать, не сразу, а по миллиметру, как лёд, который тает под тёплым дыханием.

– Я так боялась, что богиня вернёт тебя в твой мир, – быстро щебечет Луиза, и в её голосе дрожит та особая дрожь, которая бывает, когда человек долго сдерживал слёзы и теперь не может остановиться. – Ты долго не просыпалась. Бернар распорядился перенести тебя в твои покои, когда не смог тебя разбудить. Он рассказал, что было на совете и ваш разговор в повозке. Это так невероятно… Трудно поверить. Но теперь многое становится понятным. В том числе и твои поверхностные знания о мире, твоё поведение и непонятные слова, изредка проскакивающие в разговорах.

– Я не хотела вам врать, – пришла и моя очередь оправдываться, и слова выходят тихо, осторожно, как будто каждое из них может ранить. – Вы чудесная и очень добрая, но и правду говорить я боялась.

– Я всё понимаю и совсем не сержусь на тебя, – она ласково, почти по-матерински погладила меня по волосам, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком нежно. – Спасибо тебе за всё. Никогда не устану благодарить тебя.

– Не стоит, – отвечаю, и голос звучит чуть твёрже: боль действительно отступила, настой сделал своё дело. Я поднимаюсь, медленно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, будто заново учусь владеть собственным телом.

– Ты, наверное, голодна. Приказать подать обед? – Луиза смотрит на меня с такой заботой, что становится неловко – будто я не спасительница мира, а ребёнок, которого нужно накормить, укрыть и уложить спать.

– Обед? – удивляюсь, пытаясь посчитать, сколько прошло времени, но мысли путаются, как нитки в забытом клубке.

– Да. Через час будет время обеда. После совета ты проспала почти сутки, – поясняет Луиза, видя мой растерянный вид, и в этом «почти сутки» столько времени, что оно кажется не просто долгим, а почти нереальным – будто целый мир успел прожить без меня ещё один маленький цикл.

– Долго, – озвучиваю свою мысль, и слово звучит сухо, почти без эмоций, но внутри оно отзывается эхом: столько всего произошло, столько всего нужно успеть, а я потеряла целые сутки. – Тогда я, пожалуй, приведу себя в порядок и спущусь в столовую.

– Тогда я пойду. Не буду тебе мешать, – не успела я ответить, как Луиза выскользнула за дверь – тихо, почти бесшумно, как тень, которая не хочет мешать свету.

Достаю из ящика прикроватной тумбы листок бумаги и карандаш. Дерево под пальцами шероховатое, привычное, и это ощущение реальности помогает собраться. Времени мало, и надо как можно быстрее решить все вопросы. Набрасываю список нужных для зелья ингредиентов – пишу быстро, почти не задумываясь, слова ложатся на бумагу, как следы на мокром песке: чёткие, но готовые исчезнуть в любой момент. Прячу листок в карман, словно он – не просто список, а маленький ключ к чему-то важному, и направляюсь в купальню. Хочется умыться, смыть с себя усталость, боль и чужие взгляды, и привести мысли в порядок. Надо продумать разговор с королём и королевой – что-то мне подсказывает, он будет не из лёгких, как переход через горный перевал в метель: холодно, скользко и неизвестно, где ждёт обрыв.

Вошла в столовую – и воздух здесь был другим: густым, насыщенным запахами свежей выпечки, пряных трав и горячего мяса, и в нём витало то особое напряжение, которое бывает, когда все ждут чего-то важного, но не решаются заговорить первыми. Вся королевская чета была в сборе. Луиза, как всегда, светилась лучезарной улыбкой – в ней было столько света, что казалось, она сама излучает тепло. Бернар был суров, но из глаз ушли недовольство и злость – не исчезли совсем, а будто спрятались в тень, ожидая своего часа. Самюэль, как всегда, смотрел на всё как на представление – с лёгкой, едва заметной усмешкой, будто мир был для него театром, а все вокруг – актёрами. Камиль был рад меня видеть – об этом говорила его тёплая улыбка, в которой было столько облегчения, что оно почти переливалось через край.

– Приветствую всех, – слегка склоняю голову. Этикет никто не отменял, и даже в такие моменты формальности служат якорем, удерживающим мир от хаоса.

Все расселись по местам и принялись за еду – вилки и ложки тихо звенели о фарфор, и этот привычный, домашний звук на мгновение делал всё происходящее менее страшным, менее судьбоносным.

– Как прошёл разговор с богиней? – первым нарушил молчание король. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение – как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

– Лучше, чем я ожидала, – улыбаюсь мечтательно, но эта мечтательность обманчива: мысленно я уже готовлю зелье, раскладываю ингредиенты по полочкам, прикидываю, где достать редкие травы и как убедить короля и королеву на то, что мне нужно.

– Вот как? Она всем довольна? – продолжал допрос Бернар, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а тревога человека, который поставил на кон слишком многое и теперь боится, что ставка не сыграет.

ГЛАВА 17

В коридоре меня поджидал Камиль. Прохладный камень пола, казалось, впитывал каждый звук, и оттого тишина здесь была не пустой, а густой, почти осязаемой – такой, что в ней можно было запутаться, как в паутине. Увидев, как я выхожу из столовой, он кинулся мне навстречу – стремительно, порывисто, как человек, который боится, что поезд вот-вот тронется, и он не успеет вскочить на подножку. Но, не доходя пары шагов, остановился, будто налетел на невидимую стену. Его плечи чуть опустились, а поза стала напряжённой, собранной – как у зверя, который чует опасность, но не понимает, откуда она исходит.

– Я хотел поговорить, – произнёс он тихо, и в этом голосе не было привычной уверенности – только осторожное, едва уловимое колебание, будто он сам не знал, имеет ли право просить о разговоре.

Между нами чувствовалась неловкость – она висела в воздухе, как утренний туман, густой и холодный, и мне это не нравилось. Наши отношения значительно изменились с тех пор, как Кам узнал, что я девушка. Того лёгкого общения, когда слова сами слетали с языка, не требуя усилий, не осталось. С каждым днём между нами всё больше разрасталась пропасть – не из камня и земли, а из взглядов, которые мы не решались удержать, из пауз, которые становились длиннее, из слов, которые застревали в горле. Я не хотела этого. Хотела вернуть наше беззаботное общение, но не знала, как это сделать. Камиль теперь воспринимал меня как одну из девушек его мира – с их правилами, их ожиданиями, их негласными законами. Я не была похожа на них. Я другая. Только ему это было не доказать – потому что он смотрел не глазами, а предубеждениями, и они заслоняли правду.

– Давай поговорим, – подхватываю его под руку – жест простой, почти дружеский, но он тут же напрягается, как струна, натянутая до предела, будто прикосновение обожгло его.

– Отец рассказал нам, кто ты, – начал издалека, и слова выходили из него тяжело, как камни из пересохшего русла реки – по одному, с усилием.

– И что ты думаешь об этом? – увлекаю его к своей комнате, стараясь говорить спокойно, чтобы он почувствовал: ничего не изменилось, я всё та же, просто теперь без маски.

– Даже не знаю, – признался он, и в этом «не знаю» было столько растерянности, что мне захотелось его обнять, просто чтобы он перестал чувствовать себя таким одиноким в этой неразберихе. – Пока не могу осознать до конца. Не верится, что в один момент ты можешь просто исчезнуть. Это… это… так страшно, – с трудом подбирая слова, закончил мысль, поднимая на меня глаза. В них плескался настоящий, неприкрытый страх – не за себя, а за то, что мир станет другим, если я уйду. – Не могу поверить, что ты можешь покинуть наш мир, – повисла долгая пауза, тяжёлая, наполненная невысказанными вопросами. – Ты действительно через неделю уйдёшь? – перед самой дверью всё же спросил Камиль, и в этом вопросе звучала не просто любознательность, а мольба – тихая, почти беззвучная, но оттого ещё более пронзительная.

Открываю дверь и вхожу, а ирлинг остаётся стоять за порогом, будто граница комнаты была для него не просто линией на полу, а чем-то большим – чертой, которую он не имел права переступить без разрешения. Смотрит, ожидая ответа, и в его взгляде столько по-мальчишески затаённой надежды, что сердце сжимается – так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Сдерживаю улыбку, чтобы не выдать своей нежности, и говорю:

– Заходи, поговорим без лишних ушей.

– Я не могу, – отступает на шаг, и в этом движении читается не отказ, а страх – страх сделать что-то не так, нарушить неписаные правила, которые теперь встали между нами, как ледяные стены.

– Прекрати, – хватаю за руку и втягиваю в покои, и от этого резкого, почти дерзкого жеста он вздрагивает, но не вырывается. – Я воспитана по-другому. Да и, проведя столько времени вместе, глупо следовать вашим странным законам. Присядем? – указываю на кресла у кофейного столика, и дерево кресел потемнело от времени, но сохранило тепло рук тех, кто сидел в них раньше.

Неуверенно проходит и садится на ближайшее кресло – не расслабленно, а так, будто готов в любой момент вскочить и уйти. Опускаюсь во второе, и кресло принимает меня мягко, словно знает, что мне нужно хоть немного опоры.

– Сложно вести себя с тобой как раньше, но и перестроиться не получается, – признаётся он, глядя куда-то в сторону, будто слова легче произносить, не глядя в глаза.

– Просто будь собой, – даю простой совет, и в нём – вся моя просьба, вся моя надежда. – Я веду себя так же, как и раньше. Если присмотришься, то поймёшь, что, притворяясь парнем, я была такая же, как и сейчас. Что касается твоего вопроса, – решаю вернуться к прежней теме, – я не знаю. Остаться здесь или вернуться домой. Я ещё не решила.

– Что может повлиять на твоё решение? – спрашивает он, и голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение – как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

– Многое, – нагло вру, и ложь ложится на язык непривычно горько, как недозрелая ягода. – Надо знать, что меня ждёт, если останусь. Где буду жить? Чем заниматься? – какая же всё это ложь. Но сказать правду язык не поворачивается. Не могу сказать, что моё решение зависит полностью от него, что каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест теперь взвешиваются в моих мыслях, как золото на весах судьбы.

– Жить ты можешь во дворце… – начинает он, и в этих словах слышится не просто предложение, а попытка удержать меня, зацепиться хоть за что-то.