Текст книги "Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Я подожду внизу, – сказал он. – Ящики занесут ваши ребята.

– Спасибо, – сказала я.

Рейнар посмотрел на него.

– За помощь.

Орвин удивился.

Я тоже.

Рейнар продолжил:

– И за то, что привезли ей компоненты, когда за вами следили.

Орвин стал серьезнее.

– Она важна для города.

Рейнар тихо сказал:

– Знаю.

Я резко затянула повязку.

Он дернулся.

– Случайно, – сказала я.

Орвин благоразумно ушел.

Каэл тоже исчез по моему приказу – проверять периметр и думать о своих ошибках. Берта забрала окровавленную ткань, бурча под нос что-то о мужчинах, у которых мозг находится в сапогах и потому часто уходит гулять отдельно.

Мы остались вдвоем.

Рейнар лежал молча, пока я накладывала новые швы.

Слишком молча.

– Если вы умерли от стыда, моргните, – сказала я.

Он моргнул.

Я не ожидала.

Почти уколола палец иглой.

– Очень зрелое поведение.

– Учусь.

Я продолжила шить.

– Это было безрассудно.

– Да.

– Опасно.

– Да.

– Глупо.

– Да.

Я остановилась.

– Вы будете просто соглашаться?

– Вы правы.

Горькие пилюли сегодня закончились? Потому что это уже какая-то новая форма пытки.

– Тогда зачем пришли?

Он посмотрел на меня.

Бледный, измученный, без привычного холодного щита.

– Я почувствовал тревогу.

– Мою?

– Не знаю. Возможно. После ящика. Потом Каэл сказал про Орвина и слежку. Я подумал, что если с вами что-то случится, пока я лежу здесь…

Он замолчал.

– Что? – спросила я.

– Я не переживу второй раз.

Игла замерла.

– Второй раз?

Рейнар закрыл глаза.

– Потерять вас.

Воздух в палате стал слишком густым.

Я заставила себя закончить шов. Еще один. Еще. Узел. Обрезать нить. Протереть кожу. Наложить состав.

Работа. Только работа.

– Вы не теряли меня, – сказала я. – Вы отказались.

Он открыл глаза.

– Да.

Опять это «да».

Без защиты.

Без гордости.

– Поэтому не используйте слово «потерял», – сказала я. – Оно делает вас жертвой обстоятельств. А вы сделали выбор.

Рейнар молчал.

– Я сделал выбор, – сказал он наконец. – Худший в моей жизни.

– Возможно.

– Не возможно.

Я убрала инструменты.

– Это не меняет сегодняшнее.

– Знаю.

– И не дает вам права ревновать.

Его лицо стало жестче – не от злости, от боли.

– Знаю.

– Орвин мой поставщик. Мой друг. Хороший человек.

– Он любит вас.

Я застыла.

– Это не ваше дело.

– Я знаю.

– Тогда зачем говорите?

Рейнар медленно повернул голову к окну.

– Потому что это правда. И потому что он смотрит на вас так, как я не позволил себе смотреть тогда.

Мне стало холодно.

– А как вы смотрели тогда?

Он не ответил сразу.

– Как трус. Когда никто не видел.

Я закрыла коробку с инструментами.

Внутри все снова дрогнуло – не от нежности, а от старой, злой, бессмысленной боли.

– Поздно, Рейнар.

– Да.

– Я не знаю, что вы хотите услышать.

– Ничего.

– Тогда зачем говорите все это?

Он посмотрел на меня.

– Потому что вы велели молчать и делать. Я делаю плохо. Пока получается только говорить правду.

Это было так неожиданно, что я не нашла язвительного ответа.

Ненавижу такие моменты.

– Правда не зашивает раны, – сказала я.

– Но, возможно, перестает делать новые.

Я отвела взгляд первой.

Плохо.

Очень плохо.

– Спите, – сказала я. – На этот раз это не рекомендация.

– Вы дадите снотворное?

– С удовольствием.

– Без него могу не уснуть.

– После побега на ярмарку, кровопотери и эмоционального позора? У вас странный организм.

– Драконий.

– Я заметила. Он доставляет хлопоты.

Я дала ему лекарство. Он выпил без спора.

Совсем плохой признак.

Когда я уже подходила к двери, он сказал:

– Адель.

Я остановилась.

– Что?

– Я не буду больше устраивать сцены.

– Не обещайте того, что ваш дракон не одобрил.

– Я попробую.

– Попробовать мало.

– Тогда буду держать его.

– Вот это уже лучше.

Пауза.

– И Орвин…

Я медленно повернулась.

– Рейнар.

– Я не угрожаю ему.

– Очень разумно.

– Но если за ним следили, его надо защитить.

Я не ожидала.

Честно.

– Вы предлагаете защиту Орвину?

– Он важен для вас. И, вероятно, теперь тоже в опасности.

– Вы понимаете, что это звучит почти как зрелое решение?

– Не привыкайте. У меня жар.

Я вдруг улыбнулась.

Очень коротко.

Но он увидел.

Разумеется.

Его взгляд изменился так, будто я не улыбнулась, а открыла дверь, которую он считал замурованной.

Я тут же стала серьезной.

– Я подумаю.

– Спасибо.

– Не за что. Это практичность.

Он почти улыбнулся.

– Конечно.

Я вышла, закрыла дверь и прислонилась спиной к стене коридора.

Сердце билось слишком быстро.

Не от ревности Рейнара. Не от его выхода на площадь. Не от крови на повязках.

От того, что он защищал уже не так, как раньше.

Не забирая право выбора.

А предлагая помощь там, где она действительно могла быть нужна.

Слишком поздно, сказала я себе.

Слишком мало.

Слишком опасно верить.

На лестнице появилась Берта.

– Жив?

– К сожалению.

– Ты улыбаешься.

Я тут же выпрямилась.

– Нет.

– У меня глаза есть.

– Плохо видят.

– Адель.

– Он предложил защитить Орвина.

Берта присвистнула.

– Вот это его, бедолагу, скрутило.

– Больной человек, не понимает, что говорит.

– Конечно. Все больные драконы первым делом заботятся о соперниках.

– Он не соперник.

– Для тебя – может, и нет. Для дракона наверху – уже почти национальная угроза.

Я устало потерла лоб.

– Мне не до этого.

– А кому до этого бывает? Любовь обычно приходит в самый неудобный момент. Как налоговый сборщик, только хуже.

– Это не любовь.

Берта посмотрела на меня мягче, чем обычно.

– Пока нет. Может, уже нет. Может, еще нет. Ты сама разберешься.

– Спасибо за ясность.

– Пожалуйста. А теперь иди ешь пирог, пока я не позвала Орвина кормить тебя с ложечки.

– Ты не посмеешь.

– Испытай меня.

Я пошла вниз.

Пирог остыл, но все еще пах грушей и корицей.

Я отломила кусок, села в кабинете и заставила себя думать о делах.

Черный ящик.

Перчатка.

Дом Вартен.

Записка.

Серые плащи, следившие за Орвином.

Рейнар, который стоял посреди площади с золотом в глазах и ревностью, на которую не имел права.

«Я не переживу второй раз».

Я закрыла глаза.

Нет.

Сначала проклятие.

Потом враги.

Потом лечебница.

Потом все остальное, чему я не собиралась давать имя.

За окном ярмарка гудела дальше, будто ничего важного не случилось. Но я знала Истхейвен. К вечеру история облетит все таверны. К утру ее украсят подробностями. Через день кто-нибудь будет уверять, что Лорд Черного Пламени дрался с Орвином за мой пирог, а я победила обоих одним взглядом.

Пусть.

Может, страх перед моим взглядом защитит город лучше некоторых драконов.

Я взяла перо и написала на чистом листе:

«Защита Орвина. Проверить хвост. Укрепить поставочные маршруты. Допросить посыльного. Сравнить почерк записки с дворцовыми образцами».

Потом ниже, после паузы:

«Рейнару – строгий постельный режим. Удвоить надбавку за побег».

И только после этого смогла спокойно доесть пирог.

ГЛАВА 7. Огонь и лед

К вечеру лечебница притихла.

Не успокоилась – в доме, где лежал раненый дракон, трое его солдат, нервный пес, две сплетницы с переломами и Берта с кочергой, настоящей тишины быть не могло. Но обычный дневной шум ушел в стены. На первом этаже погасили лишние лампы. В кухне остывал котел с травяным отваром. Лина наконец уснула прямо за столом в лаборатории, уронив щеку на раскрытый блокнот. Пес свернулся под ее стулом и рычал во сне на невидимых врагов, возможно, на налоговых сборщиков.

Я накрыла Лину пледом, проверила защитный круг у двери, забрала у нее из пальцев перо и тихо вышла.

Ночь пахла дождем.

Через открытое окно в конце коридора тянуло сыростью и мокрым камнем. Истхейвен засыпал неохотно: где-то внизу скрипнула повозка, из таверны донесся хриплый смех, потом чей-то голос оборвался на полуслове – наверное, жена пришла за мужем. Вдалеке, у северных ворот, протрубил караульный.

Обычная жизнь.

Хорошая.

Моя.

Я шла по второму этажу с подносом в руках и думала только о лекарстве. По крайней мере, честно старалась.

На подносе стояли две чаши: одна с вечерним отваром для Рейнара, вторая с охлаждающим настоем для ожога внутреннего пламени. Еще были чистые бинты, серебряный зонд, новая печать для стабилизации крови и маленький флакон с успокоительным на случай, если пациент решит, что сегодня отличный вечер для новых подвигов.

После ярмарки он, к моему удивлению, вел себя почти прилично.

Почти.

Лежал. Пил бульон. Не пытался сбежать. Два раза спорил с Каэлом через дверь, но без попыток подняться. Один раз потребовал донесение, получил от Берты список расходов на крышу и, говорят, долго молчал. Я сочла это лечебным эффектом.

Мне следовало быть довольной.

Вместо этого я весь вечер ловила себя на том, что прислушиваюсь к разорванной связи.

После площади она изменилась.

Не стала сильнее – нет. Я бы почувствовала. Но в ней появилась странная ровность. Как будто дракон Рейнара, получив приказ держаться, действительно лег на дно и перестал рваться ко мне каждой искрой.

Это должно было радовать.

Но почему-то тревожило.

У двери закрытой палаты сидел Каэл. Не стоял, как обычно, а сидел на стуле, вытянув длинные ноги и положив меч поперек колен. При моем появлении он вскочил так резко, что стул едва не упал.

– Госпожа Адель.

– Жив?

– Да.

– Спит?

Каэл помедлил.

– Нет.

Разумеется.

– Состояние?

– Стабильное. Раздраженное.

– Это уже характер, не состояние.

– Тогда состояние лучше, чем характер.

Я посмотрела на него внимательнее.

– Капитан, вы слишком быстро учитесь язвить. Плохое влияние лечебницы.

– Госпожа Берта сказала то же самое. Но грубее.

– Берта всегда точнее.

Я уже взялась за ручку двери, когда Каэл тихо сказал:

– Он ждал вас.

Пальцы застыли.

– У него прием лекарства по расписанию.

– Он ждал не лекарство.

Я медленно повернула голову.

Каэл сразу уставился в противоположную стену.

– Просто предупреждаю.

– Вы сегодня все решили предупреждать меня о настроении пациента?

– Я решил прожить до утра.

– Хорошее решение.

Я вошла.

В палате горела только одна лампа. Мягкий желтый свет ложился на стены, на стол с донесениями, на складки темного плаща, аккуратно повешенного на спинку кресла. Шторы были раздвинуты. За окном дождь тонкими линиями стекал по стеклу, и в черноте отражалась комната.

Рейнар не спал.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-серое. Волосы, обычно безупречно убранные, падали на лоб. На груди – чистая повязка. На коленях открытая папка, но я сразу поняла, что он давно ее не читает.

Он смотрел в окно.

– Если это донесение лежит для вида, я могу заменить его детской книжкой, – сказала я. – Там хотя бы картинки полезнее.

Он повернул голову.

В его глазах не было золота.

Только усталость.

И что-то еще. Тяжелое, собранное, как гроза, которая пока не решилась ударить.

– Вы пришли.

– По расписанию. Не обольщайтесь.

– Я стараюсь.

Плохо.

Когда Рейнар отвечал так тихо, с ним было сложнее. Я предпочитала, когда он спорил. Споры держали стены. Тихие ответы искали трещины.

Я поставила поднос на столик.

– Боль?

– Пять.

Я посмотрела на него.

– Семь, – поправился он.

– Учитесь.

– У хорошего целителя.

Я достала флакон и начала отмерять капли.

– Лесть не снижает дозировку.

– Это не лесть.

– Тогда тем более не снижает.

Он взял чашу, которую я подала, и выпил без возражений. Даже не поморщился. Подозрительно.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Да.

Я остановилась.

– Новые сведения?

– Нет.

– Рана?

– Нет.

– Пламя?

– Нет.

– Тогда что?

Он посмотрел на меня прямо.

– Нам нужно поговорить.

Я сразу закрыла флакон.

– Нет.

– Адель.

– Госпожа Вейра. И все еще нет.

– Вы даже не знаете, о чем.

– Знаю. Если бы речь шла о проклятии, вы бы начали со слов «дом Вартен», «Севирра», «клинок» или «Каэл нашел что-то неприятное». А вы начали с «нам нужно поговорить». Это всегда плохой признак.

– Для кого?

– Для моего настроения.

Он опустил взгляд на свои руки.

Большие, сильные, с короткими ногтями и шрамами. Сейчас они лежали неподвижно на одеяле. Без приказа. Без власти. Просто руки мужчины, которому впервые приходится держать не меч, а последствия.

– Я не буду требовать, – сказал он.

Я молчала.

– Не буду оправдываться.

Уже интереснее.

Опаснее, но интереснее.

– И не буду просить простить меня сегодня, – добавил он.

– Какая щедрость.

– Я заслужил это.

– Да.

Он принял.

Снова.

Проклятая новая привычка.

Я взяла карту пациента и сделала несколько пометок, хотя уже записала все раньше. Руки должны были быть заняты.

– У вас десять минут, – сказала я. – Потом перевязка.

Рейнар медленно кивнул.

– В ту ночь во дворце я сказал, что вы не ровня генералу.

– Прекрасное начало. Сразу хочется продлить разговор.

– Это была ложь.

Я усмехнулась.

– Нет, Рейнар. Это была правда. Просто ваша правда на тот момент.

Он посмотрел на меня.

– Нет.

– Не надо переписывать прошлое красивыми словами.

– Я не переписываю. Я впервые говорю его честно.

Я замолчала.

Дождь за окном стал сильнее. Капли били по стеклу, будто кто-то мелко перебирал пальцами.

– Хорошо, – сказала я. – Говорите честно.

Он вдохнул медленно.

Я заметила, как боль прошла по его лицу, но он не остановился.

– За месяц до бала Совет получил сведения, что клан Черного Пламени хотят ослабить через истинную связь.

Я нахмурилась.

– Через меня?

– Да.

– Кто?

– Тогда я не знал. Теперь думаю, что дом Вартен был частью той же сети, но не главной. Возможно, Аркейны. Возможно, кто-то из Совета. Тогда мне принесли доклад: безродная целительница, связанная с главой военного крыла, станет рычагом. Ее можно похитить, купить, опозорить, обвинить в колдовстве против драконов, использовать как приманку или как повод признать меня слабым правителем.

– И вы решили облегчить им работу, опозорив меня сами?

Он закрыл глаза.

– Да.

Ответ был таким прямым, что я не сразу нашла, куда деть злость.

– Удобно, – сказала я. – Раз враги могли ударить, вы ударили первым. Очень стратегично.

– Я думал, если сделаю это публично, жестоко, окончательно, вы уедете. Двор потеряет интерес. Совет не сможет использовать вас против меня. Враги решат, что вы для меня ничего не значите.

Я смотрела на него, и внутри поднималась не прежняя боль, а новая.

Злее.

– А я? – спросила я.

Он открыл глаза.

– Что?

– Я должна была просто стать частью вашего плана? Пережить публичное унижение, разрыв связи, боль, шепот, дорогу в ночь – потому что вы так решили? Вы хоть на миг подумали, что можно было сказать мне? Предупредить? Дать выбор?

Он молчал.

Я шагнула ближе.

– Нет. Не подумали. Потому что вы были уверены: вам виднее. Генералу. Лорду. Дракону. А я – целительница, которую надо либо защитить, либо убрать с доски. Но не спросить.

Каждое слово било не только в него.

В меня тоже.

Потому что где-то глубоко, там, где жила девочка из дворца, всё еще пыталась понять: значит, он не просто стыдился? Значит, была причина? Значит, не все было таким пустым?

Нет.

Опасная дорожка.

Причина не отменяет выбор.

– Я был уверен, что поступаю правильно, – сказал Рейнар.

– Уверенность редко делает глупость благородной.

– Знаю.

– Теперь знаете.

– Да.

Он не отвел взгляда.

– Тогда я был молод, горд, окружен людьми, которые говорили, что любой удар допустим, если он сохраняет клан. И я боялся.

Слово прозвучало неправильно.

Слишком чуждо для него.

– Вы? – спросила я. – Боялись?

– Да.

– Чего именно? Что двор решит, будто у Лорда Черного Пламени есть сердце?

Его лицо дернулось.

– Этого тоже.

Я замолчала.

Рейнар продолжил тише:

– Я боялся, что однажды враги придут не за мной, а за вами. Что меня заставят выбирать между кланом, армией, границей и женщиной, которая стала важнее всего этого раньше, чем я успел признать. Я боялся, что выберу вас.

Сердце ударило больно.

Не красиво.

Не сладко.

Больно.

– А я боялся этого желания сильнее, чем врагов, – сказал он. – Потому что всю жизнь меня учили: лорд Черного Пламени не принадлежит себе. Его чувства – роскошь. Его слабость – чужое оружие. А потом появилась вы. С руками в крови, с травами в волосах, с упрямством, которое вы тогда еще прятали. И я понял, что если вы попросите меня остаться, я останусь. Если попросите не идти на войну, я захочу не идти. Если вас ранят, я сожгу не только виновных, но и закон, который помешает мне это сделать.

Я стояла неподвижно.

Слишком неподвижно.

Он говорил не громко, но каждое слово ложилось между нами, как раскаленный камень.

– И вместо того чтобы стать достойным этой связи, – продолжил Рейнар, – я решил уничтожить ее. Быстро. Жестоко. Так, чтобы вы возненавидели меня и ушли достаточно далеко.

– Получилось.

Он кивнул.

– Да.

Я усмехнулась, но смех вышел кривым.

– Поздравляю с успешной операцией, генерал.

Он принял и это.

– Я думал, ненависть защитит вас лучше моей любви.

Слово «любовь» ударило по комнате.

Даже дождь будто стих.

Я отвернулась к столу.

Нужно было что-то сделать. Взять бинты. Проверить флакон. Открыть окно. Разбить чашу. Что угодно, лишь бы не стоять перед ним с этим словом в груди.

– Не надо, – сказала я.

– Поздно?

– Да.

– Я знаю.

– Нет. Вы снова говорите так, будто знание что-то исправляет.

– Оно ничего не исправляет.

– Тогда зачем?

– Потому что вы имели право знать, что не были ошибкой.

Руки сжались на краю стола.

– Я три года жила с этим словом.

– Я знаю.

– С тем, что истинная связь ошиблась.

– Не ошиблась.

– Что меня можно было выкинуть, потому что я не того рода.

– Нельзя.

– Что мой дар годится для ран, крови и чужой боли, но не для места рядом с тем, кого он сам выбрал моей парой.

– Адель…

Я резко повернулась.

– Нет. Вы хотели честно? Тогда слушайте. Я уехала из столицы почти без денег, в чужом платье и с такой болью в груди, что иногда не могла вдохнуть. Первые недели я засыпала сидя, потому что если ложилась, связь тянула так сильно, будто вы звали меня обратно. Я ненавидела себя за то, что хотела вернуться. После всего. После ваших слов. После того зала. Я придумывала, как однажды стану сильной, богатой, нужной, и вы узнаете об этом. И мне казалось, если вы пожалеете, мне станет легче.

Я засмеялась тихо.

Без радости.

– А потом вы не приходили. Не писали. Не искали. И я поняла: легче мне придется становиться без вашего сожаления.

Рейнар был белее простыни.

– Я следил за вами.

Все во мне застыло.

– Что?

Он сразу понял, как это прозвучало.

– Не так. Не через людей рядом с вами. Не вмешивался. Но я получал доклады: где вы, живы ли, не угрожает ли вам опасность. Когда вы открыли лечебницу, я приказал через третьих лиц убрать часть препятствий с городскими властями. Без вашего ведома.

Я смотрела на него.

И не знала, чего во мне больше – ярости или болезненного облегчения.

– То есть вы все-таки были в моей жизни. Просто из тени. Как очередной дракон, решивший, что знает лучше.

– Да.

Опять.

Да.

Без защиты.

– Я думал, если появлюсь, разрушу то, что вы строите.

– И поэтому тихо подвигали стены?

– Да.

– Вы понимаете, насколько это мерзко?

– Теперь – да.

Я прошлась по палате, потому что стоять было невозможно.

Шаг. Еще шаг. Разворот.

– Какие препятствия?

– Первый контракт с гарнизоном задерживали из-за вашего происхождения. Я… ускорил подпись.

– Я думала, глава управы просто испугался Берты.

– Он тоже.

– Что еще?

– Поставочный налог на редкие травы. Его снизили после письма из столицы.

– Вашего?

– Не напрямую.

– Конечно. Прямо вы умеете только отвергать при дворе.

Он закрыл глаза.

– Да.

Я хотела бросить что-нибудь в стену.

Не в него. Он был пациент, а я все еще сохраняла профессиональные границы, как последняя идиотка.

– Вы не имели права.

– Не имел.

– Я строила это сама.

– Да.

– Не смейте думать, что моя лечебница существует благодаря вам.

Он резко открыл глаза.

– Никогда.

Слишком резко.

Слишком искренне.

– Адель, нет. Я убрал пару камней с дороги, по которой вы и так прошли бы. Все остальное – ваше. Каждый человек в этом городе уважает вас не из-за моего приказа. Ваша лечебница стоит не из-за моего золота. Вы стали той, кем стали, не благодаря мне. Я это знаю. Больше того – именно это и ломает меня.

Я замерла.

– Что?

Он смотрел прямо на меня.

– Вы стали сильной без меня. Свободной без меня. Уважаемой без меня. Я хотел защитить вас ценой своей жестокости и получил доказательство, что единственный, от кого вам действительно нужна была защита, – это я.

Слова попали точно.

Так точно, что на миг стало нечем дышать.

В палате было слишком мало воздуха.

Слишком много правды.

– Зачем вы говорите это сейчас? – спросила я почти шепотом.

– Потому что завтра могу умереть.

– Вы не умрете.

– Это говорит целитель?

– Это говорю я. Я слишком много вложила в ваше лечение, чтобы вы испортили статистику.

Он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же ушла.

– Враг рядом. Проклятие было только началом. Если что-то случится…

– Не продолжайте.

– Я должен.

– Нет, Рейнар. Не должны. Вы не имеете права приходить в мою жизнь, вываливать на меня три года молчания, любовь, страх, тайную помощь, смерть, врагов и смотреть так, будто я обязана выдержать все это за один вечер.

Он замолчал.

Хорошо.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

Вдох.

Выдох.

Как я учила его.

Смешно.

– Перевязка, – сказала я. – Десять минут закончились.

Голос прозвучал почти ровно.

Рейнар не спорил.

Я подошла, сняла старую повязку, проверила швы. После побега на ярмарку они держались, но ткань вокруг раны все еще была воспалена. Пламя под кожей пульсировало неровно, однако темных прожилок не прибавилось.

Работа вернула рукам точность.

Я обработала края раны, нанесла охлаждающий состав, наложила новую печать. Все это время Рейнар молчал.

Иногда молчание бывает благодарностью.

Иногда – наказанием.

Это было чем-то третьим.

– Больно? – спросила я.

– Да.

– По шкале?

– Шесть.

– Восемь.

– Семь.

– Уже лучше.

Я закрепила бинт.

Его кожа была горячей под пальцами. Слишком горячей.

– Пламя нестабильно, – сказала я. – Вы слишком много говорили.

– Вы велели честно.

– Не всю биографию за раз.

– Простите.

Я почти уронила зажим.

Не потому, что он впервые извинился. Уже не впервые.

А потому что сейчас слово было совсем другим.

Не «простите, что задел». Не «простите, что сказал». Не вежливая уступка после спора.

В нем было все.

Бал. Браслет. Разрыв. Три года. Ярмарка. Доклады. Страх. Любовь, которую он назвал слишком поздно.

Я медленно положила инструмент на поднос.

– Не надо.

– Я не прошу простить.

– Но извиняетесь.

– Да.

– Зачем?

– Потому что должен был сказать это еще тогда. Даже если вы не примете.

Я смотрела на него, и внутри что-то ломалось уже не с болью, а с усталостью.

Сколько можно держать оборону?

Сколько можно стоять на обломках той ночи и делать вид, что ничего не дрожит?

Я ненавидела его.

Когда-то.

Потом ненависть выгорела и стала привычкой не верить. Привычка не верить была удобной. Надежной. Она не требовала решать, что делать, если человек напротив перестанет быть чудовищем из памяти и окажется живым, виноватым, поздно повзрослевшим мужчиной.

– Я не знаю, что с этим делать, – сказала я.

Правда вырвалась сама.

Рейнар застыл.

– С чем?

– С вами таким.

Его взгляд стал осторожным.

– Каким?

– Не холодным. Не высокомерным. Не тем, кого удобно ненавидеть.

Он дышал медленно.

Будто боялся спугнуть.

– Я могу молчать.

– Вы плохо это делаете.

– Могу учиться.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем слабо.

Глупо.

Он увидел.

Конечно.

В его глазах что-то дрогнуло.

Не победа.

Надежда.

Вот этого я и боялась.

– Не смотрите так, – сказала я.

– Как?

– Будто я открыла дверь.

– А вы?

Я отступила.

Но он успел поднять руку.

Не схватил.

Не удержал.

Просто коснулся кончиков моих пальцев.

Легко.

Вопросом.

Я должна была отдернуть руку.

Сразу.

У меня было достаточно причин. Целый список. Можно было оформить в трех экземплярах, заверить Бертой и повесить на дверь палаты.

Но пальцы не двигались.

Связь между нами не вспыхнула – она вздохнула.

Тихо.

Больно.

С облегчением, которого я не просила.

Рейнар смотрел на наши руки.

– Я не имею права, – сказал он.

– Нет.

– Скажите отойти – отпущу.

– Вы и так почти лежите.

Его губы дрогнули.

– Скажите отпустить – отпущу.

Надо было сказать.

Я молчала слишком долго.

Он медленно переплел наши пальцы – не до конца, только коснулся, давая мне место вырваться.

И это оказалось хуже любого захвата.

Потому что выбор оставался мне.

Я ненавидела выбор, когда сердце вело себя как предатель.

– Рейнар…

– Я здесь.

Глупая фраза.

Опасная.

Он не был здесь три года назад.

А сейчас был.

Слабый, раненый, без доспехов, с глазами, в которых больше не было дворцового льда.

Я наклонилась, чтобы проверить печать. По крайней мере, сказала себе, что наклонилась именно за этим.

Он поднял голову совсем немного.

Наши лица оказались слишком близко.

Дождь бил по окну.

Лампа тихо потрескивала.

Где-то за дверью Каэл, наверное, молился всем богам, чтобы не пришлось врываться в палату.

– Это плохая идея, – прошептала я.

– Да.

– У вас рана.

– Да.

– Я ваш целитель.

– Да.

– Вы невыносимы.

– Знаю.

– И соглашаетесь слишком часто. Это подозрительно.

Он почти улыбнулся.

– Могу поспорить.

– Не смейте.

– Как прикажете.

Вот за это я и поцеловала его.

Или он меня.

Потом я много раз пыталась решить, кто первым перешел последнюю тонкую линию, но правда была неприятной: мы оба.

Поцелуй не был нежным.

Слишком много боли стояло между нами, чтобы нежность пришла первой. Слишком много невысказанного, позднего, злого, живого. Он коснулся моих губ осторожно, а я ответила резко, почти с вызовом, будто хотела доказать – себе, ему, прошлому, – что больше не та девочка, которую можно сломать одним словом.

Рейнар замер на мгновение.

Потом его рука поднялась к моей щеке.

Не удерживая.

Только касаясь.

И это осторожное прикосновение окончательно выбило у меня почву из-под ног.

Связь вспыхнула.

Не как раньше.

Раньше она была светлой и чистой, почти юной. Теперь – изломанной, горячей, опасной. Она прошла через грудь болезненной волной, задела старые края, сожгла воздух в легких. Я почувствовала его дракона – не как зверя, который тянется забрать, а как раненое пламя, вставшее на колени перед дверью, которую само когда-то сожгло.

Рейнар тихо выдохнул мое имя прямо в поцелуй.

И это вернуло меня в тело.

В разум.

В страх.

Я отстранилась резко.

Слишком резко.

Он сразу отпустил.

Рука упала на одеяло.

Глаза потемнели.

– Адель…

– Нет.

Я сделала шаг назад.

Потом еще один.

Губы горели. Сердце билось так, будто пыталось сбежать раньше меня. В груди ныла связь, проснувшаяся от одного поцелуя сильнее, чем от всех процедур.

Нет.

Нет, нет, нет.

– Это ошибка, – сказала я.

Он побледнел.

– Я не…

– Не вы. Я. Мы. Это нельзя.

– Потому что вы не хотите?

Я открыла рот.

И не смогла соврать сразу.

Вот в этом была беда.

Если бы не хотела, все было бы проще.

Я хотела.

Именно поэтому нельзя.

– Потому что я уже однажды поверила, – сказала я. – И мне хватило.

Рейнар будто получил новый удар в грудь.

– Я не сделаю этого снова.

– Вы не знаете.

– Знаю.

– Нет. Сегодня вы знаете, что виноваты. Сегодня вы ранены, слабы, благодарны, испуганы врагами и прошлым. Сегодня вам кажется, что любовь сильнее политики, клана, Совета, долга. А потом вы выздоровеете. Вернетесь в столицу. Снова окажетесь среди тех же людей, тех же интриг, тех же решений. И однажды опять решите, что знаете лучше.

– Нет.

– А я не переживу второй раз, Рейнар.

Тишина.

Он перестал дышать на мгновение.

Теперь моя очередь была сказать это.

Слишком честно.

Слишком голо.

– Я могу злиться, – продолжила я тише. – Могу спорить с вами. Могу лечить. Могу выставлять счета, шутить, держать оборону. Но если я снова поверю, а вы снова выберете не меня…

Голос сорвался.

Я ненавидела это.

Рейнар попытался подняться.

– Не надо, – сказала я быстро. – Не двигайтесь.

Он остановился.

Даже сейчас.

Слушается.

Ненавижу.

– Я не прошу поверить мне сегодня, – сказал он.

– А что вы просите?

– Не убегать от себя так, как я когда-то убежал.

Красиво.

Больно.

Нечестно.

– У вас десять минут закончились, – сказала я.

Он закрыл глаза.

Принял.

Я взяла поднос. Руки дрожали, и скрыть это было невозможно. Я отвернулась быстрее, чем он успел сказать что-то еще.

– Ночью может подняться жар, – произнесла я сухо. – Если боль усилится, зовите Каэла. Не меня.

– Адель.

Я остановилась у двери.

Не обернулась.

– Что?

– Я буду делать.

Сердце сжалось.

– Что?

– То, что вы сказали. Молчать и делать. Даже если вы больше не захотите слушать мои слова.

Я закрыла глаза.

– Начните с того, что поспите.

– Хорошо.

Тихо.

Просто.

Я вышла.

Каэл стоял у стены с таким напряженным лицом, что сразу стало ясно: не слышал слов, но понял достаточно по моему виду.

– Госпожа Адель…

– Если вы сейчас спросите о состоянии пациента, я скажу что-нибудь грубое.

Он помолчал.

– Тогда не спрашиваю.

– Мудро.

Я прошла мимо.

На лестнице пришлось остановиться, потому что ноги вдруг стали ватными. Я вцепилась в перила и заставила себя дышать.

Вдох.

Выдох.

На губах все еще был его вкус: горькое лекарство, жар, боль и что-то слишком знакомое, чтобы притворяться чужим.

Из кухни вышла Берта.

Один взгляд – и она все поняла.

Проклятая женщина.

– Адель.

– Не надо.

Она подошла ближе.

– Хорошо.

И просто обняла меня.

Я стояла неподвижно несколько секунд.

Потом опустила лоб ей на плечо.

Не плакала.

Нет.

Слез не было.

Только внутри что-то дрожало, как рана после снятия старой повязки.

– Я не могу снова, – прошептала я.

Берта погладила меня по спине.

– Пока и не надо.

– Он другой.

– Может быть.

– А если нет?

– Тогда мы его закопаем за теплицей.

Я неожиданно хрипло рассмеялась.

Берта удовлетворенно кивнула.

– Вот. Уже лучше.

– Ты ужасная.

– Зато полезная.

Я выпрямилась, вытерла лицо ладонями, хотя вытирать было нечего.

– Никому ни слова.

– Конечно.

– Особенно Лине.

– Само собой.

– И Орвину.

Берта подняла брови.

– А вот это уже интересно.

– Берта.

– Молчу.

– Ты не умеешь.

– Но стараюсь ради твоей репутации.

Я пошла в лабораторию, потому что там было проще. Флаконы не задавали вопросов. Осадок не смотрел, как Рейнар. Зеркальная пыль не целовала в ответ.

На столе лежала черная перчатка из ящика.

Я надела защитные перчатки, открыла серебряный контейнер и достала ее щипцами. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было найти врага до того, как он решит снова ударить.

Я осмотрела прожженную ладонь.

Сначала ничего нового.

Потом в складке у большого пальца заметила тончайшую нить.

Не ткань.

Волос.

Длинный.

Серебристо-белый.

Я застыла.

Серебристые волосы были не редкостью среди драконов древних родов.

Но в памяти сразу всплыло одно лицо.

Леди Севирра.

Безупречная. Сереброволосая. Улыбающаяся в бальном зале, когда Рейнар возвращал мне мое унижение.

Я осторожно поместила волос в отдельную колбу и коснулась магией.

Ответ пришел не сразу.

Тонкая искра.

Холодная.

Дворцовая.

И в ней – запах редкого парфюма с белым пепельником, который использовали только в столице.

Я медленно выдохнула.

– Вот ты где, осколок двора.

За спиной тихо скрипнула дверь.