Текст книги "Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда

ПРОЛОГ. Разорванная нить

Я поняла, что меня собираются уничтожить, за несколько секунд до того, как Рейнар произнес первое слово.

Не магией. Не мечом. Не пламенем, которым славился его род.

Гораздо проще.

При всех.

В бальном зале Дворца драконов было слишком много света. Золотые люстры горели под высоким темным сводом, будто сотни пойманных звезд. Черный мрамор пола отражал их холодное сияние, длинные окна уходили в ночь, за стеклом кружил снег, а внутри пахло дорогими духами, раскаленным вином, драконьей кровью и властью.

Я стояла у подножия главной лестницы в серебристом платье, которое одолжила мне госпожа Мирабель, старшая целительница дворца. Платье было красивым, но чужим. Слишком тонким на плечах. Слишком нежным для места, где нежность считалась слабостью.

И все равно я верила.

Глупая, наивная Аделина.

Верила, что сегодня все изменится.

Рейнар шел ко мне через зал.

Лорд Черного Пламени. Генерал драконьей армии. Наследник древнего клана, от одного имени которого даже придворные говорили тише.

Высокий, темноволосый, в черном парадном мундире с серебряной вышивкой на вороте. На его плечах лежала тяжелая мантия, застегнутая у горла знаком Черного Пламени – дракон, сомкнувший когти на короне. Он двигался так, будто зал принадлежал ему. Будто весь дворец был всего лишь продолжением его воли.

Люди и драконы расступались перед ним.

А я не могла отвести взгляд.

Три месяца назад наша связь вспыхнула впервые. Не громко, не торжественно, не как в балладах, где истинные пары узнают друг друга под пение небесных птиц. Все случилось в лазарете, среди запаха крови, дыма и горьких трав. Рейнара привезли после стычки на северной границе, с ожогом от проклятого железа у самого сердца. Он был в ярости, потому что его уложили на стол против воли.

А я была младшей целительницей, которой велели держать бинты и не мешать старшим.

Только когда его кровь коснулась моих пальцев, мир вздрогнул.

Будто кто-то натянул между нами невидимую нить.

Я тогда едва не уронила чашу с настоем.

Рейнар открыл глаза. Черные, с золотым ободком вокруг зрачка. Драконьи.

Он посмотрел на меня так, словно впервые в жизни увидел нечто, что не мог приказать исчезнуть.

После этого он не сказал ни слова. Ни в тот день. Ни на следующий.

Но связь росла.

Я чувствовала его в толпе, даже если он стоял спиной. Чувствовала, когда он злился. Когда уставал. Когда сдерживал боль, потому что лордам Черного Пламени не положено показывать слабость. А иногда, по ночам, просыпалась от жара в груди, будто где-то далеко его дракон звал меня сквозь стены.

Я ждала.

Стыдилась этого ожидания, ругала себя, но ждала.

Потому что истинная связь не ошибается.

Так говорят.

Рейнар остановился в нескольких шагах от меня.

Музыка стихла не сразу. Сначала оборвалась одна скрипка, потом вторая. Потом виолончели протянули низкую ноту и тоже замолчали. Разговоры угасли волной. Чьи-то бокалы звякнули о подносы. Кто-то за моей спиной тихо охнул.

Я подняла подбородок.

На миг мне показалось, что он тоже волнуется.

У Рейнара было неподвижное лицо, но я уже умела читать мелочи. Слишком крепко сжата челюсть. Слишком ровно лежит рука на эфесе церемониального клинка. Слишком холодный взгляд – не природный, а сделанный, выстроенный, как стена.

– Леди и лорды Этерии, – произнес он.

Голос разнесся по залу без усилия. Глубокий, властный. Таким голосом не просили. Им отдавали приказы, и мир спешил подчиниться.

Я почувствовала, как связь между нами дрогнула.

Тонкая боль коснулась ребер.

Нет.

Не сейчас.

Не перед всеми.

– Сегодня я обязан закрыть вопрос, который последние месяцы стал предметом недостойных слухов.

Шепот прошел по залу, шелестящий, жадный.

У меня похолодели пальцы.

Я знала эти слухи. Конечно, знала. Во дворце ничего не умирало быстрее милосердия и ничего не росло быстрее чужого унижения.

«Целительница? Его истинная?»

«Девчонка из низших?»

«Представляете, какая пощечина для Черного Пламени».

«Он не может ее признать. Не посмеет».

Я стояла прямо.

Потому что если сейчас согнуться, они будут помнить это всю жизнь.

Рейнар посмотрел на меня.

Не как мужчина на женщину.

Как генерал на проблему.

– Между мной и целительницей Аделиной действительно возник магический резонанс, ошибочно принятый некоторыми за истинную связь.

В груди что-то тонко хрустнуло.

Ошибочно.

Слово упало между нами, как лезвие.

Я не сразу поняла, что перестала дышать.

Где-то справа коротко рассмеялась женщина. Очень тихо, почти в ладонь, но я услышала. В этом смехе было облегчение. Придворные любили порядок. А порядок требовал, чтобы драконий лорд не выбирал целительницу с руками, пахнущими травами и кровью.

Рейнар продолжал:

– Я уважаю службу целителей. Они необходимы армии и двору.

Необходимы.

Как чистые простыни. Как горячая вода. Как прислуга, которая приходит, когда ее зовут, и исчезает, когда в ней больше не нуждаются.

Я смотрела на его губы и не узнавала их.

Эти губы однажды шепнули мне в лазарете: «Не бойся». Тогда проклятие резало его изнутри, а я вытягивала темную заразу из раны, почти теряя сознание от боли. Он был бледен, зол, но сказал именно это.

Не бойся.

Я и не боялась.

До сегодняшнего вечера.

– Но целительница из низшего сословия, – сказал Рейнар, и зал замер, – не может быть ровней генералу драконьей армии и будущему главе клана Черного Пламени.

Боль ударила так резко, что я едва не шагнула назад.

Связь взвыла.

Не образно. Не в мыслях. Где-то внутри, глубоко, там, где магия касается души, что-то живое забилось, будто птица, которой ломают крылья.

Я прикусила язык.

Сильно.

До крови.

Только бы не закричать.

Только бы не дать им этого.

Рейнар стоял неподвижно. Его лицо оставалось безупречным. Красивым, холодным, чужим.

А я вдруг увидела его целиком.

Не мужчину, которого ждала. Не истинного, чьи шаги слышала сердцем. А лорда, окруженного стенами из гордости, страха и власти. Мужчину, который решил, что проще вырвать из груди живую связь, чем признать перед двором женщину, не подходящую к его титулу.

– Поэтому, – произнес он, – я, Рейнар вар Эссар, Лорд Черного Пламени, добровольно отказываюсь от этой связи.

Мир погас.

Нет, люстры по-прежнему горели. Музыканты по-прежнему стояли у стены. Придворные дышали, шептались, смотрели.

Но для меня все исчезло.

Осталась только нить.

Наша нить.

Она натянулась между нами до предела, тонкая, светлая, болезненно живая. Я почувствовала его жар. Его дракона. Его скрытую ярость. И под ней – что-то другое.

Неуверенность?

Сожаление?

Боль?

Я вцепилась в это ощущение, как утопающая в край лодки.

Потом Рейнар поднял правую руку.

На его ладони вспыхнул черный огонь.

– Разрываю.

Одно слово.

И меня разорвало вместе с ним.

Боль была белой.

Такой яркой, что я ослепла на несколько мгновений. Она прошла через грудь, горло, виски, позвоночник. Вырвала воздух. Сожгла сердце. Я почувствовала, как что-то мое, очень глубокое, очень нежное, вырывают без жалости и бросают на мраморный пол под чужие каблуки.

Я не упала только потому, что с детства знала цену падению.

Упадешь – добьют.

Мои пальцы сжались в складках платья. Ногти впились в ладони. На языке стоял вкус крови. В глазах горели слезы, но я не позволила им пролиться.

Зал смотрел.

Они все смотрели.

Драконицы в драгоценных диадемах. Лорды с золотыми перстнями. Чиновники, военные, придворные дамы, молодые наследницы кланов, которым я перевязывала руки после неудачных уроков магии. Слуги у стен, стражники у дверей, музыканты с опущенными смычками.

Все.

Я была не женщиной.

Я была представлением.

Удобным, красивым, жестоким.

Смотрите, как драконий лорд избавляется от слабости.

Смотрите, как целительница узнает свое место.

Кто-то прошептал:

– Бедная девочка.

Я почти улыбнулась.

Бедная?

Нет.

Бедной я была минуту назад, когда еще надеялась, что у Рейнара есть сердце.

Теперь у меня не осталось этой роскоши.

Рейнар опустил руку.

Черное пламя исчезло.

Связь оборвалась не полностью. Это было самое страшное. Ее нельзя было просто стереть, как чернильное пятно с бумаги. Разорванная истинная нить не исчезала. Она оставляла края. Рваные. Кровоточащие. Каждый вдох теперь цеплял их и причинял новую боль.

Я услышала, как он сказал:

– Двор может считать этот вопрос закрытым.

Вопрос.

Я была вопросом.

Не судьбой. Не парой. Не женщиной, которая три месяца спасала его солдат, спала по два часа и вытягивала яд из ран, пока пальцы не немели.

Вопросом.

В зале снова появился звук. Сначала тихий шепот. Потом шелест платьев. Потом осторожные смешки.

Музыканты, не зная, что делать, заиграли снова. Мелодия вышла кривой, почти жалкой.

Рейнар повернулся, будто собирался уйти.

Вот так.

Сделал свое дело. Разорвал. Унизил. Закрыл вопрос.

Во мне что-то успокоилось.

Не исцелилось – нет. Там, где была связь, осталась пустота с обожженными краями. Но под болью поднялось другое чувство. Холодное. Четкое. Почти светлое.

Я больше не ждала.

Ничего.

Ни его взгляда. Ни объяснений. Ни жалости. Ни того, что он вдруг обернется, осознает, поймет, шагнет ко мне и скажет: «Прости».

Такого не будет.

А если когда-нибудь будет, я уже не буду той, кто простит за одно красивое слово.

– Лорд Рейнар.

Мой голос прозвучал негромко.

Но зал услышал.

Наверное, потому что никто не ожидал от меня голоса. От отвергнутых обычно ждут слез, обмороков, просьб. Женщина, которую только что публично растоптали, должна исчезнуть тихо и благодарить за то, что ее не вытолкали вон стражники.

Рейнар остановился.

Медленно обернулся.

В его глазах мелькнуло что-то острое. Почти злость.

Как будто я нарушила правила.

Забавно.

Он разорвал мне душу перед всем двором, но правила нарушила я.

Я сделала шаг вперед.

Платье скользнуло по мрамору. Колени дрожали, но это видела только я. Со стороны, надеюсь, я казалась спокойной.

– Вы забыли кое-что забрать.

Я подняла руку и сняла с запястья тонкий браслет из черного золота.

Он не был помолвочным. Конечно нет. Рейнар никогда бы не дал мне ничего настолько явного. Но после первого резонанса он прислал браслет через слугу. Без записки. Без слов. Просто знак защиты клана Черного Пламени.

Тогда я плакала от счастья, как дурочка.

Сегодня браслет жег кожу.

Я подошла к нему ближе, чем позволял приличный этикет. Придворные затаили дыхание.

Рейнар смотрел на браслет.

Потом на меня.

– Оставьте, – сказал он тихо. Только для меня.

Вот теперь в его голосе была трещина.

Маленькая.

Почти незаметная.

Но была.

– Нет, – ответила я так же тихо. – Слабостям не положены знаки вашего клана.

Его челюсть дернулась.

Я вложила браслет ему в ладонь.

На мгновение наши пальцы соприкоснулись.

Боль прострелила меня до плеча, и я поняла: его тоже.

Рейнар едва заметно побледнел.

Хорошо.

Пусть почувствует хотя бы малую часть.

Я убрала руку первой.

– Благодарю за урок, лорд Черного Пламени.

Он ничего не сказал.

А я вдруг поняла, что если задержусь еще на секунду, то все-таки расплачусь. Не от слабости. От боли, которая была слишком большой для тела. Я повернулась к залу.

Лица расплывались перед глазами.

Надменные. Испуганные. Довольные. Жадные.

Я нашла взглядом леди Севирру – драконицу из древнего рода, которую последние недели все чаще видели рядом с Рейнаром. Высокая, сереброволосая, безупречная. Она смотрела на меня с легкой улыбкой.

Победительница.

Пусть.

Сегодня они все считали себя победителями.

Я пошла к выходу.

Каждый шаг отдавался болью. Разорванная связь дергала изнутри, словно хотела заставить меня остановиться, вернуться, упасть перед ним и просить не делать этого.

Но связь была глупой.

Как и я.

Была.

– Аделина, – раздалось за спиной.

Не громко.

Но я услышала.

Конечно, услышала. Даже разорванная нить знала его голос.

Я остановилась у самых дверей.

Не обернулась.

Если обернусь – он увидит мои глаза.

А этого я ему не подарю.

– Вам нужна помощь целителей? – спросила я.

В зале кто-то ахнул.

Кто-то не удержался от смешка.

Рейнар молчал.

Я медленно повернула голову – не к нему, а чуть в сторону, чтобы мой голос дошел до всех.

– Простите, лорд Рейнар. По привычке уточнила. Мы ведь необходимы армии и двору.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было резать стекло.

Я все-таки обернулась.

Он стоял посреди зала, с моим браслетом в руке. Черное золото лежало на его ладони, как мертвая змея. Впервые за вечер его лицо было не совсем холодным.

Я не стала разбирать, что именно там появилось.

Поздно.

– Однажды, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – вы пожалеете, что назвали меня слабостью.

Он сделал шаг.

Всего один.

Но я уже отвернулась.

Двери распахнулись передо мной. Ночная прохлада ударила в лицо, и я наконец смогла вдохнуть. За спиной снова поднялся шепот, но теперь он казался далеким, пустым, неважным.

Я вышла из зала.

Не побежала.

Не согнулась.

Не заплакала.

Коридор дворца был длинным, темным и холодным. На стенах висели портреты драконьих лордов, мертвых и живых, одинаково надменных. Их нарисованные глаза следили за мной, будто и после смерти им было важно убедиться, что целительница знает свое место.

Я шла мимо них, сжимая пальцы так сильно, что кровь из ладоней пачкала серебристую ткань платья.

У поворота меня догнала госпожа Мирабель.

– Адель, дитя мое…

Она коснулась моего плеча.

Я вздрогнула так резко, будто это был удар.

Ее лицо исказилось болью. Она была хорошей женщиной. Строгой, сухой, но хорошей. Именно она взяла меня во дворец, когда мой дар оказался слишком сильным для провинциальной лечебни. Именно она учила меня не плакать над пациентами, пока их еще можно спасти.

– Пойдем, – сказала она. – Я дам тебе настой. Разрыв истинной связи опасен. Нужно лечь. Нужно…

– Нет.

Слово вышло хриплым.

Я не узнала свой голос.

Мирабель сжала губы.

– Аделина, не упрямься. Ты едва стоишь.

– Тогда я научусь стоять лучше.

Она замолчала.

В ее глазах мелькнуло понимание. И жалость.

Жалость я сегодня ненавидела почти так же сильно, как Рейнара.

– Куда ты пойдешь ночью? – спросила она тише.

Я посмотрела в окно.

За стеклом метель заметала дворцовую площадь. Где-то за городскими стенами начиналась дорога. Дальняя, темная, неизвестная.

И впервые за много месяцев мысль об этой неизвестности не испугала меня.

Наоборот.

Там, за пределами дворца, не было Рейнара. Не было шепота. Не было залов, где тебя измеряют родословной, а сердце оценивают ниже политического союза.

Там я могла стать кем-то другим.

Или наконец собой.

– Уеду, – сказала я.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Ты в таком состоянии не доберешься даже до нижнего города.

Я посмотрела на свои окровавленные ладони.

Потом на отражение в темном стекле.

Бледная девушка в чужом серебряном платье. Слишком молодая. Слишком раненая. С глазами, в которых что-то умерло и что-то родилось одновременно.

– Доберусь.

Мирабель долго смотрела на меня.

Потом сняла с плеч теплую темную шаль и накинула мне на плечи.

– В северном крыле есть служебная лестница. Там меньше стражи. В конюшне скажешь старому Грану, что я велела дать тебе лошадь.

У меня дрогнули губы.

Это почти стало улыбкой.

– Спасибо.

– Не благодари, – жестко сказала она. – Просто выживи. А потом стань настолько дорогим целителем, чтобы эти надменные твари платили тебе за прием золотом вперед.

Я впервые за вечер почувствовала нечто, похожее на тепло.

Слабое.

Крошечное.

Но настоящее.

– Обязательно.

Мирабель сжала мое плечо и ушла первой, чтобы отвлечь стражу.

Я осталась одна.

Боль снова поднялась волной. Пришлось прислониться к стене. Камень был ледяным, и это помогло не упасть.

Где-то далеко, в большом зале, снова заиграла музыка.

Бал продолжался.

Конечно.

Драконий двор не останавливался из-за разбитого сердца целительницы.

Я закрыла глаза.

Внутри все еще болела рваная нить. Она тянулась куда-то назад, к человеку, который выбрал гордость вместо меня. Каждое ее движение напоминало: он жив. Он близко. Он мой.

Нет.

Я открыла глаза.

Больше нет.

Если связь нельзя вырвать полностью, я заставлю ее молчать. Если боль нельзя исцелить, я превращу ее в память. Если они считают целительскую магию слабой, я стану такой слабостью, перед которой однажды склонят головы.

Рейнар хотел закрыть вопрос.

Он ошибся.

Он только начал историю, в которой больше не будет главным.

Я расправила плечи и пошла по коридору к служебной лестнице.

С каждым шагом серебристое платье казалось все тяжелее. На нижнем пролете я остановилась, разорвала тонкий подол до колена, чтобы не мешал идти, и оставила кусок дорогой ткани прямо на ступенях.

Пусть дворец подавится своей красотой.

В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.

Старый Гран, услышав имя Мирабель, ничего не спросил. Только нахмурился, увидев мое лицо, и молча вывел невысокую гнедую кобылу.

– Дороги ночью плохие, госпожа.

Госпожа.

Сегодня это слово прозвучало почти смешно.

– Значит, поеду медленно.

– Куда?

Я посмотрела на темные ворота.

Снег ложился на камень, стирая следы.

Очень удобно.

– Подальше.

Гран кивнул так, будто это был настоящий адрес.

Он помог мне сесть в седло. Я едва не застонала от боли, когда тело качнулось, а разорванная связь снова дернула грудь. Но удержалась.

У ворот я обернулась.

Дворец драконов возвышался над столицей черной громадой. В его окнах горел свет. Там смеялись, танцевали, заключали союзы, решали чужие судьбы и называли это порядком.

Где-то там был Рейнар.

Наверное, уже снова холодный. Безупречный. Уверенный, что поступил правильно.

Я прижала ладонь к груди.

– Ошибаешься, лорд Черного Пламени, – прошептала я.

Кобыла фыркнула, переступила копытами.

Я натянула поводья и направила ее к дороге.

В ту ночь из столицы уехала Аделина, младшая целительница дворца, отвергнутая истинная пара драконьего генерала.

А через три года в Истхейвене появится госпожа Адель Вейра – хозяйка лучшей лечебницы на границе, женщина, к которой будут привозить тех, от кого отказались придворные лекари.

И однажды на моем пороге окажется он.

Проклятый.

Умирающий.

Беспомощный.

Только тогда Рейнар узнает главное правило новой Аделины.

Я больше никого не спасаю ценой собственного сердца.

ГЛАВА 1. Хозяйка своей жизни

В Истхейвене меня называли ведьмой только те, кто еще не получал мой счет.

Остальные предпочитали слово «госпожа».

Мне оно нравилось больше.

– Держите его крепче, – сказала я, завязывая рукава белого халата. – Если дернется еще раз, я пришью ему ухо к плечу. Случайно, конечно.

Мальчишка на столе побледнел еще сильнее, хотя до этого был уверен, что умирает мужественно. Двое рыбаков, притащивших его в лечебницу, навалились на его руки и плечи.

– Госпожа Адель, он же ребенок, – пробормотал один.

– Ребенок, который решил поспорить с водяным шипастиком, кто из них быстрее схватит приманку зубами.

– Я почти выиграл, – прохрипел мальчишка.

Я наклонилась над ним.

– Ты почти остался без трех пальцев, Тимо. Это разные вещи.

Он захлопнул рот.

Умный мальчик. Иногда боль учила быстрее, чем родители.

Я провела ладонью над его изуродованной кистью. Раны были рваные, глубокие, с зеленоватым краем – яд шипастика уже начал расползаться по тканям. Ничего смертельного, если не ждать до заката и не прикладывать к руке заговоренную капусту, как любила половина Истхейвена.

К сожалению, вторая половина предпочитала прикладывать серебряные монеты и молитвы.

Я ненавидела народную медицину почти так же сильно, как долги.

– Щипать будет, – предупредила я.

– Сильно? – испугался Тимо.

– Нет, конечно. Я просто люблю заранее портить людям настроение.

Рыбаки переглянулись.

Тимо понял.

– Сильно, да?

– Очень.

Я коснулась его запястья двумя пальцами и выпустила магию.

Светлая целительская сила не была похожа на боевую. Она не ревела, не взрывалась, не бросала врагов на стены, не впечатляла девиц на балах и не заставляла лордов склонять головы.

Она работала иначе.

Тише.

Глубже.

Она входила в кровь, выжигала яд, сшивала волокна мышц, заставляла кожу помнить, какой она была до раны. Это было сложнее, чем швыряться огненными шарами. Но драконы веками делали вид, будто все, что не убивает с красивым грохотом, не стоит уважения.

Мальчишка выгнулся, но рыбаки удержали.

– Дыши, Тимо, – сказала я. – Через рот. Если вырвет на мои сапоги, добавлю уборку в счет.

– Вы ужасная, – простонал он.

– Зато с пальцами.

Через несколько минут зеленая муть вытекла из ран темными каплями и зашипела в медном лотке. Я подхватила иглу, наложила тонкие швы там, где магия должна была закрепить результат, и велела ученице подать охлаждающую мазь.

Лина возникла рядом почти сразу. Маленькая, серьезная, с темной косой и вечно испачканным чернилами пальцем. Ей было пятнадцать, она старательно делала вид, что не боится крови, хотя каждый раз бледнела у стола так, будто сама собиралась лечь рядом с пациентом.

– Два раза в день менять повязку, – сказала я рыбаку, который, судя по глазам, был отцом мальчишки. – Три дня не мочить. Неделю не работать сетями. И держать его подальше от шипастиков, гарпий, болотных жаб, подозрительных грибов и собственных гениальных идей.

– А если он сам полезет?

– Привяжите к лавке.

Тимо возмутился:

– Я не маленький!

– Вот именно. Маленьких еще можно списать на отсутствие разума. С тобой сложнее.

Отец мальчишки сдавленно хмыкнул, потом спохватился:

– Сколько с нас?

Я назвала сумму.

Он сморщился, будто я не счет выставила, а предложила продать душу.

– Госпожа Адель…

– Я спасла руку вашему сыну. Скидка за то, что он не лишился пальцев и не будет всю жизнь показывать соседям, как дорого обошелся спор с речной тварью, уже включена.

– Но…

– Можете заплатить частями, – добавила я. – Первую сегодня. Остальное в течение месяца. Рыбой не беру, если рыба пахнет так, будто умерла еще до вылова.

Он облегченно выдохнул.

– Спасибо, госпожа.

Вот за это меня в Истхейвене и уважали.

Не за доброту. Добрых здесь быстро съедали. Не обязательно буквально, хотя пару раз в год и такое случалось – пограничье было щедро на неприятные сюрпризы.

Меня уважали за честность.

Я лечила всех: рыбаков, наемников, торговцев, рожениц, детей, стариков, магов, пьяниц, солдат и даже тех, кто сначала называл меня шарлатанкой. Но я брала плату. Всегда. Деньгами, услугой, редким ингредиентом, работой на лечебницу, информацией – чем угодно, что имело цену.

Бесплатно я больше не спасала никого.

Особенно тех, кто привык считать чужое сердце расходным материалом.

Когда Тимо увели, я вымыла руки в серебряной чаше с очищающим раствором и посмотрела в зеркало над полкой с инструментами.

Из зеркала на меня смотрела женщина, которую придворные три года назад не узнали бы.

И хорошо.

Та девочка осталась в Дворце драконов, на черном мраморе, среди света люстр и чужого шепота.

У меня больше не было мягкого взгляда. Волосы я носила собранными высоко, чтобы не мешали работать. Вместо нежных платьев – темные практичные юбки, плотные корсеты без украшений, белые халаты, которые к концу дня чаще становились серыми, красными или зелеными, в зависимости от того, что именно сегодня пыталось убить жителей Истхейвена.

На левом запястье больше не было браслета Черного Пламени.

Только тонкий шрам.

Почти незаметный.

Я оставила его не потому, что не могла убрать. Могла. Я была достаточно сильной целительницей, чтобы стереть с кожи след от ожога.

Но память иногда полезнее гладкой кожи.

– Госпожа Адель, – Лина переминалась у стола. – Там в приемной Марта с сыном. У него опять живот.

– Он опять ел ягоды возле старого колодца?

– Говорит, нет.

– Значит, ел.

– Почему вы так уверены?

– Потому что дети, мужчины и драконы одинаково плохо врут, когда считают себя умнее всех.

Лина задумалась, потом кивнула, будто я только что раскрыла ей тайну устройства мира.

Я сняла испачканные перчатки.

– Дай ему угольный настой. Марте скажи, что если она еще раз позволит сыну есть светящиеся ягоды, я выпишу счет не за лечение, а за лекцию о материнской бдительности. Лекция будет длинной и дорогой.

– Да, госпожа.

Она убежала.

Я прошла из малой операционной в коридор.

Моя лечебница просыпалась с рассветом и редко засыпала раньше полуночи. Двухэтажное каменное здание на центральной улице Истхейвена когда-то было заброшенным домом сборщика налогов. Местные обходили его стороной: говорили, там по ночам стонут стены, а в подвале кто-то скребется.

Стены действительно стонали – от сырости.

В подвале скреблись крысы.

И то и другое оказалось проще выгнать, чем дворцовое презрение из памяти.

Теперь на первом этаже располагались приемная, две операционные, травная комната, кухня для настоев и мой кабинет. На втором – палаты. Обычные, семейные и одна дорогая закрытая, для тех, кто мог позволить себе страдать на чистом белье под охранными рунами.

Во дворе стояла баня для очищения после проклятий, сарай для припасов и теплица, где росли целебные травы, капризные настолько, будто их воспитывали при дворе.

На вывеске над входом было написано:

ЛЕЧЕБНИЦА СВЕТЛОГО КЛЮЧА

Хозяйка – Адель Вейра

Оплата вперед при угрозе побега, смерти или высокомерия

Последнюю строку я добавила после того, как один столичный купец попытался уйти, не расплатившись, потому что «дама-целительница наверняка поймет положение дел».

Дама-целительница поняла.

Через неделю он прислал деньги, извинения и ящик дорогого вина.

Вино оказалось посредственным. Извинения тоже. Деньги я оставила.

– Госпожа!

Из приемной донесся голос моей экономки.

Если Лина была сердцем лечебницы, то госпожа Берта – ее железной печенью. Она переваривала жалобы, счета, родственников пациентов, поставщиков, городских чиновников и мое настроение. Широкая, седая, с лицом женщины, которая могла заставить призрака заплатить за испачканную простыню.

– Что еще? – спросила я, выходя к стойке.

В приемной было шумно. На лавках сидели трое шахтеров с ожогами от подземного газа, беременная жена мельника, старый охотник с рукой в перевязи и Марта, которая прижимала к себе зеленоватого сына. Тот выглядел так, будто светящиеся ягоды собирались светиться обратно.

Берта стояла за стойкой с журналом записей.

Перед ней нервно топтался мужчина в дорогом плаще. Слишком дорогом для Истхейвена и слишком пыльном для столицы.

– Госпожа Адель, – он поспешно поклонился. – Мне сказали, вы лучшая целительница в городе.

– Вам сказали правду. Что случилось?

– Моя жена…

– Рожает? Отравилась? Проклята? Укусил оборотный хорек?

Он моргнул.

– Нет. У нее мигрень.

В приемной стало тихо.

Даже зеленый мальчик перестал стонать.

Я посмотрела на шахтеров. Один из них держал обожженную руку так, будто кожа на ней собиралась уйти отдельно от хозяина. Потом на беременную женщину, которая сжимала живот и дышала через зубы. Потом на охотника, у которого под повязкой явно шевелилось что-то лишнее.

– Мигрень, – повторила я.

Мужчина вспотел.

– Очень сильная. Она не переносит шума.

– Тогда передайте жене, что ей повезло не сидеть в моей приемной.

Берта кашлянула в кулак. Подозрительно похоже на смешок.

– Но я готов заплатить, – поспешил мужчина.

– За срочный выезд к мигрени?

– Да.

Я назвала сумму.

Он оскорбился всем лицом сразу.

– Это грабеж!

– Нет. Грабеж – это когда у вас забирают деньги и не лечат. Я же предлагаю честную сделку: вы платите безумную сумму, я бросаю людей, которым действительно нужна помощь, и иду гладить вашу жену по вискам.

Шахтеры заржали.

Мужчина покраснел.

– Вы грубы.

– Я занята.

– Я пожалуюсь в городскую управу.

Берта подняла взгляд от журнала.

– Можете сразу мне. Я двоюродная сестра главы управы и жена его кредитора.

Мужчина открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдавил:

– Обычный прием тогда.

– Берта запишет вас после всех экстренных.

– Когда это будет?

Я посмотрела на очередь.

– Если никто не начнет умирать громче остальных, к вечеру.

Он ушел на лавку, обиженный, но уже не такой громкий.

– Следующий, – сказала я.

День покатился дальше.

Я вскрывала нарывы, вытягивала яд, сшивала кожу, снимала детскую лихорадку, вправляла плечо охотнику, из которого в итоге достала не лишнее существо, а осколок клыка болотной кошки. Беременная жена мельника оказалась не в родах, а в ярости: муж запретил ей таскать мешки, и от злости у нее прихватило живот. Я прописала покой, теплый настой и пригрозила самому мельнику, что если он еще раз доведет жену нравоучениями, я устрою роды ему.

К полудню в приемной пахло травами, потом, кровью, хлебом из кухни и мокрой шерстью – кто-то притащил раненую собаку, и Лина умоляюще смотрела на меня до тех пор, пока я не сказала, что собаки тоже платят. Хотя бы преданностью и правом кусать должников.

Пес остался.

К вечеру я успела забыть, что когда-то жила среди мрамора, люстр и людей, которые считали родословную важнее пульса.

Истхейвен был грубым городом.

Неровные мостовые. Ветер с гор, пахнущий снегом и железом. Пограничные башни на северной стене. Рынок, где торговались так, будто каждая морковь была вопросом чести. Люди здесь ругались громко, смеялись громче, врали плохо и платили не всегда вовремя, но хотя бы смотрели в глаза.

Я любила этот город.

Не сразу.

Сначала я приехала сюда почти мертвой от боли и гордости. С маленьким мешком вещей, несколькими рекомендательными письмами Мирабель и таким количеством злости, что ею можно было отапливать дом всю зиму. В первой комнате, которую сняла над сапожной мастерской, протекала крыша. Под окнами дрались пьяные наемники. По ночам разорванная связь ныла так сильно, что я кусала подушку, лишь бы не кричать.

Потом появился первый пациент.

Девочка с жаром.

Я спасла ее.

Потом мальчик, упавший с крыши.

Потом шахтер, которому придворный лекарь в столице сказал бы «готовьтесь к худшему», потому что шахтер не мог оплатить портал.

Потом вдова, потом торговец, потом раненый стражник, потом еще один, потом целая телега после нападения лесных тварей.

Работа держала лучше любых настоев.

Злость тоже.

Через год я выкупила дом.

Через два – открыла второй этаж.

Через три – городские власти сами пришли просить, чтобы я взяла официальный контракт на экстренную помощь гарнизону.

Я согласилась.

С условием оплаты вперед за квартал.

Глава управы тогда сказал:

– Вы суровая женщина, госпожа Адель.

А я ответила:

– Нет. Просто память хорошая.

К закату приемная почти опустела.

Берта считала деньги за стойкой, Лина кормила спасенного пса кусками отварной курицы, а я сидела в кабинете и разбирала записи по поставкам. Через два дня должен был приехать маг-травник Орвин с партией лунного корня, сон-травы и редкой красной мирты. Он всегда привозил товар вовремя и всегда пытался угостить меня пирогами своей сестры, а потом смотрел так, будто вместе с пирогами предлагает сердце.

Хороший мужчина.

Добрый, веселый, без драконьих замашек.

Именно поэтому я держала его на расстоянии.