Текст книги "Игры Ариев. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16
Смерть наступает на пятки

Боль ворвалась в сознание подобно урагану, захлестывая яростью и отчаянием, вырывая из цепких объятий сна. Острая, пронзительная, невыносимая – она прошла через связь как раскаленный клинок, оставляя после себя пустоту и оглушающую тишину. Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри, словно лопнула натянутая до предела струна.

Я вскочил со своего ложа и схватил меч раньше, чем успел осмыслить происходящее. Рука сама легла на рукоять, пальцы сжали ее до боли в суставах. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь болью в висках. В горле пересохло, и каждый вдох царапал гортань.

Было тихо. Подозрительно, неестественно тихо. Из комнаты напротив лился неоновый свет рунного камня – холодный, мертвенный, похожий на свет луны в безоблачную зимнюю ночь. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры, в которых мерещились фигуры с оружием. В моей спальне были только мы с Ладой. Она спала рядом, полностью обнаженная, прекрасная и желанная даже в этот момент острой тревоги.

Неоновый свет серебрил ее кожу, превращая девушку в мраморную статую. Ее волосы разметались по подушке темным веером, грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. На ее лице застыло выражение умиротворения – редкое в последние недели, когда каждый день приносил новые потери и новую боль.

Приснилось, наверное – попытался я убедить себя, но внутренний голос кричал об опасности. Я сел на кровать и нежно погладил спящую Ладу по щеке. Кожа под пальцами была теплой, живой, и от этого прикосновения по телу прошла волна нежности, смешанной с острым страхом потери.

Каждую ночь мы доводили друг друга до полного изнеможения, словно пытаясь вместить в эти краткие часы целую жизнь. Страсть горела в нас неугасимым пламенем, подпитываемая близостью смерти. Наверное, потому что любая ночь могла стать последней. Мы оба понимали это, хотя никогда не говорили вслух. Слова могли разрушить хрупкую иллюзию безопасности, которую мы создавали в объятиях друг друга.

С лестницы послышались осторожные шаги – едва слышные, аккуратные. Кто-то спускался, стараясь не шуметь, но старые кожаные сандалии предательски скрипели на камнях. Тихий звук ударил по ушам, и в этот момент я понял, понял с ужасающей, леденящей душу ясностью, что не ощущаю Тверского и Ростовского!

В сознании царила пустота – абсолютная, оглушающая, невыносимая. Там, где еще несколько мгновений назад пульсировали две яркие искры их присутствия, теперь зияли черные дыры. Связь оборвалась. Не ослабла, не притупилась – оборвалась начисто, как перерубленный топором канат. Я снова был один. Совершенно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих.

Холод пробежал по спине, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Это могло означать только одно – мои друзья мертвы. Убиты. Предательски зарезаны во сне или в неравном бою. И теперь кто-то спускался по лестнице, чтобы завершить начатое.

Я встал за открытой дверью с мечом наизготовку, ожидая непрошенных гостей. Рукоять оружия была холодной и скользкой от моего пота, но хватка оставалась твердой. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. В такие моменты время словно растягивается, и каждая секунда длится целую вечность.

Судя по звуку шагов, полночный гость был одинок. Пришедший в одиночку, чтобы убить шестирунника, был либо безумцем, либо очень уверенным в себе. Либо тем, кто мог сражаться со мной н равных. Последняя мысль обожгла сознание догадкой – Тульский. Это мог быть только он.

Шаги приближались. Медленные, размеренные, без спешки. Человек спускался не крадучись, но и не топая – просто шел, уверенный в своей безопасности. Или в своей правоте. Тень мелькнула в дверном проеме, и я напрягся, готовый к броску.

– Олег! – раздался негромкий голос, и я едва не выронил меч от неожиданности. – Это Борис Торопецкий! Тебе нужно уходить! Немедленно!

Торопецкий? Что он здесь делает посреди ночи? И почему предупреждает меня?

Я вышел из-за двери и встал напротив Бориса, не опуская меча. В полутьме, освещенная неоновым светом из соседней комнаты, его фигура казалась призрачной и невесомой, словно сотканной из теней и неонового света. Лицо было бледным, на лбу блестели капли пота, а руки мелко дрожали.

Я все понял по его глазам. Виноватым и испуганным, полным боли и сожаления. В них отражалось знание чего-то ужасного, непоправимого. Это были глаза человека, принесшего дурные вести, глаза вестника смерти.

Свят и Юрий убиты. Теперь сомнений не было.

Знание обрушилось на меня как лавина, погребая под собой остатки надежды. Мои друзья, мои побратимы, те, с кем я делил кровь и кров – мертвы. Их больше нет. Никогда не будет.

Ярость поднялась из глубины души подобно извержению вулкана – горячая, всепоглощающая, неконтролируемая. Она заполнила каждую клеточку тела, превращая кровь в кипящую лаву, а мысли – в алый туман. Руки задрожали от желания убивать, крушить, уничтожать. Мир окрасился в красные тона, и желание отомстить стало нестерпимым. Отомстить немедленно, жестоко – искупать убийц в их же крови.

Я видел их перед внутренним взором – Свята с его вечными шутками и неугомонным характером, Юрия с его непоколебимой честью и верностью. Видел, как они смеялись вчера вечером за ужином, как спорили о тактике предстоящего боя, как хлопали друг друга по плечам. Живые, теплые, настоящие. А теперь – холодные трупы, лежащие в лужах собственной крови.

Горло сдавило спазмом, глаза защипало от подступающих слез. Но я не дал им пролиться. Арии не плачут! Не плачут, даже когда узнают о вероломном убийстве своих друзей! Даже когда весь мир рушится, а душа разрывается на части от боли и ярости.

Руны на запястье вспыхнули, меч в моей руке дрогнул, и я понял, что уже приготовился к атаке. Одно движение – и голова Торопецкого покатится по полу. Одно движение – и хотя бы один из виновных в смерти моих друзей получит по заслугам.

Разум все же взял верх над эмоциями. Стоп. Он пришел предупредить. Он рискует жизнью, находясь здесь. Если бы он был заодно в Тульским, то не стоял бы передо мной с пустыми руками, подставляя горло под светящийся золотом клинок.

– Кто? – хрипло спросил я, сжав кулаки до хруста в пальцах. Голос прозвучал чужим – низким, рычащим, полным едва сдерживаемой ярости. – Кто их убил⁈

– Тульский, – потупившись ответил Борис, не в силах смотреть мне в глаза. – Он сам… Своими руками… Сначала Ростовского, потом Тверского. Парни даже проснуться не успели. Через пару минут он будет здесь со своими людьми. Нужно спешить!

Проклятый трус! Тульский даже не дал им шанса защититься, умереть с мечом в руках, как подобает воинам. Зарезал во сне, как скот на бойне. Ярость во мне достигла точки кипения, грозя вырваться наружу неконтролируемым взрывом.

– Тебе что за интерес меня спасать? – спросил я, прищурившись. – В этом мире предательств и интриг бескорыстных поступков не бывает. Какой твой интерес?

– Возвращаю долг крови, – Борис пожал плечами и криво усмехнулся. – Жизнь за жизнь. Ты спас меня в лесу, помнишь, надеюсь? Убил моей рукой смертельно раненых. Я бы умер там как они, если бы не ты. Теперь мы квиты.

Я помнил тот бой. Совместную охоту на Тварей, которая обернулась катастрофой. И то, как мне пришлось переступить через себя, убивая кадетов, пусть и смертельно раненых ради спасения Бориса.

– Но если ты не поторопишься, то я зря спешил, – добавил Борис, нервно оглядываясь на лестницу. – Мертвому долг крови отдать затруднительно. У тебя есть минута, может, две. Не больше.

Я бросился к Ладе и тряхнул ее за плечо. Она вздрогнула и открыла глаза – сонные и растерянные. Постепенно ее взгляд прояснялся и наполнялся тревогой.

– Что? Что случилось? – спросила она, рывком садясь в постели.

– Нужно уходить! – прошептал я, наклонившись к ее уху. – Тульский убил Тверсого и Ростовского! Теперь идет за мной!

Сонливость мгновенно покинула ее. Глаза расширились от ужаса, но тут же в них появилась решимость. Лада схватила меня за руку, притянула к себе и прижалась губами к моим в отчаянном, прощальном поцелуе.

– Беги! – она оттолкнула меня, и в ее голосе прозвучала непреклонная решимость. – Беги без меня! Немедленно!

– Но Тульский… – начал я, не желая оставлять ее на растерзание этому безумцу.

– Он ничего мне не сделает, поверь! – уверенно произнесла она, выскальзывая из моих объятий и вставая с постели. – Я целительница, единственная в Крепости. Без меня раненые умрут. Он не посмеет тронуть меня – кадеты разорвут его на части. Но тебя он убьет без колебаний. Поспеши!

Она была права, и мы оба это знали. Это был не первый наш разговор, и Лада всегда отказывалась уходить категорически. Убийство целительницы было бы самоубийством для Тульского. Раненые и больные, те, кому она спасла жизнь – а таких было большинство – не простили бы ему этого. А вот моя смерть… Моя смерть только укрепит его власть.

Я колебался долю секунды, разрываясь между желанием защитить любимую и инстинктом самосохранения. Девчонка права. Техникой скачков она не владеет, и вдвоем мы уйти не сможем – разве что ценой того, что я убью всех дозорных на воротах. А другие убьют меня, пока буду их открывать. К тому же, с ней я буду двигаться медленнее, и Тульский точно нас догонит.

– Я найду тебя, – горячо прошептал я, крепко прижав девчонку и зарывшись лицом в ее волосы. Они пахли травами и чем-то неуловимо родным, домашним. – Просто выживи, ладно? Выживи любой ценой!

– Иди, – она оттолкнула меня, и в ее глазах блеснули слезы. – Иди, пока не поздно! Я справлюсь!

Я завязав одежду в узел и перехватил меч. Потом повернулся к Торопецкому.

– Спасибо! – сказал я и протянул ему руку. – Свидимся, если выживем!

Он пожал ее – крепко, по-мужски. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Удачи, Псковский. Но если ты вернешься с оружием, я буду сражаться против тебя…

Я кивнул и бросился прочь из комнаты. Желание найти Тульского и убить прямо сейчас было почти физическим, нестерпимым, как зуд под кожей. Но разум кричал, что это самоубийственная тактика. Тульский не один, с ним его верные командиры. В открытом бою против десятка противников даже мне, шестируннику, не выстоять.

Я обязательно убью его, но позже. Когда он не будет этого ждать. Когда расслабится, решив, что опасность миновала.

По лестнице я взлетел в три скачка – по числу пролетов. Каждый прыжок переносил меня через целый марш ступеней, экономя драгоценные секунды. На уровне второго этажа я замер и прислушался. Наверху раздавались голоса – приглушенные, но в ночной тишине достаточно различимые. Мужские голоса, несколько человек. Видимо, моих друзей убили прямо в казарме, и теперь убийцы обсуждали, что делать с телами.

Ярость снова накатила волной, заставив стиснуть зубы до скрипа. Очень хотелось подняться еще на этаж и устроить там кровавую баню. Влететь в комнату, активировать все шесть рун и разить всех подряд, пока не иссякнет Рунная Сила. Забрать с собой в могилу как можно больше этих предателей.

Но это было равносильно самоубийству. Красивому, героическому, но совершенно бессмысленному. Мертвый герой не может отомстить. Мертвый герой – это просто труп, каким бы славным ни был его конец.

Я сжал зубы так сильно, что заболела челюсть, и прыгнул в окно. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося запахи леса и далекого дождя. Я приземлился на крышу пристройки, перекатился и вскочил на ноги.

Лунный свет заливал внутренний двор крепости серебром, превращая его в сюрреалистическую картину. Тени от стен и башен лежали на земле черными провалами, которые можно было использовать для скрытного перемещения. Я огляделся, прикидывая маршрут побега, и через пару мгновений понял, что прятаться не имело смысла – все равно заметят. Нужна скорость и неожиданность.

Первый скачок перенес меня во внутренний двор, в промежуток между складом продовольствия и бывшей конюшней. Тень скрыла меня на мгновение, дав возможность оглядеться. На стенах маячили фигуры дозорных, но они смотрели наружу, в сторону леса, откуда обычно приходила опасность.

Я активировал сделал второй скачок, материализовавшись на коньке крыши старой кузницы. Черепица скрипнула под ногами, и один из дозорных повернул голову, но я уже был в движении.

Третий скачок – самый длинный и опасный. Я собрал всю доступную Силу, почувствовал, как руны на запястьях вспыхнули золотом, и переместился в пространстве.

Купол моргнул, мир смазался в разноцветные полосы, в ушах засвистел ветер. На мгновение я замер на крепостной стене, балансируя на узком парапете, а затем прыгнул в ров.

Холодная вода обожгла кожу, выбивая воздух из легких. Я нырнул глубже, проплыл под водой несколько метров и вынырнул у противоположного берега. Где-то сзади раздались крики – меня заметили.

Выбравшись из рва, весь в грязи и тине, я переместился в лес. Деревья сомкнулись вокруг меня стеной, скрывая от глаз дозорных. Я оглянулся на Крепость. Она гудела как растревоженный улей – на стенах мелькали факелы, раздавались крики кадетов и звон оружия. Действовать скрытно у времени не было, но это уже не имело значения.

Я бросился в лесную чащу, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через поваленные деревья. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины, корни цеплялись за ноги, но я не останавливался. Бежал, словно за мной гналась сама смерть.

Лес встретил меня враждебным молчанием. Ни птичьего щебета, ни шороха мелких зверьков – только мое собственное хриплое дыхание и топот ног по влажной земле. Свет Луны пробивался сквозь густые кроны деревьев слабыми лучами, создавая причудливую мозаику света и тени. В этом серебристом полумраке каждый куст казался притаившимся врагом, а каждая тень – ловушкой.

Я бежал, не разбирая дороги, бежал на северо-запад – туда, где располагались Крепости апостольных князей. Ноги сами находили опору на скользких камнях, руки отводили ветки, тело двигалось на автомате, пока разум переваривал случившееся.

Предложение Тульского о выборе между ним и моими друзьями изначально было ложью. Он планировал наше убийство с самого начала, просто выжидал удобный момент. И ударил, когда мы расслабились, поверив в относительную безопасность.

Мы не думали, что Тульский пойдет на убийства на глазах у всех. Если бы не связь, предупредившая меня в последний момент… Если бы не Торопецкий с его долгом крови… Я бы сейчас лежал рядом со Святом и Юрием, с перерезанным горлом и остекленевшими глазами.

Впрочем, мы были обречены с того момента, как решили остаться. Мнимая честь оказалась важнее жизни, красивые слова о долге – важнее инстинкта самосохранения. Мы сами выбрали смерть, когда отказались бежать той ночью у ручья. Но второй раз подобную ошибку я был совершать не намерен.

Я бежал к апостольным князьям не потому, что хотел быть с ними, не из высоких идеалов или чувства долга. Я бежал туда, потому что бежать было больше некуда. В лесу, один против всех, я долго не продержусь. Рано или поздно силы иссякнут, раны, полученные в сражениях с Тварями, дадут о себе знать, и преследователи настигнут. Мне нужны союзники, пусть даже временные. Нужна передышка, чтобы зализать раны и продумать месть.

Что я буду делать дальше – не знал. Как буду жить с этой болью, с этой пустотой внутри – не представлял. Просто спасал свою шкуру. Чтобы выжить. Чтобы отомстить. Теперь не только Псковскому, но и Тульскому тоже. Список тех, кто должен умереть от моей руки, становился все длиннее.

Преследователя я почувствовал не сразу – слишком глубоко погрузился в мрачные размышления. Но шестое чувство, обостренное месяцами тренировок, взвыло сиреной. Кто-то несся за мной скачками, сокращая расстояние с пугающей скоростью. По ритму перемещений, по той уверенности, с которой преследователь двигался сквозь ночной лес, я понял – это Тульский. На этот раз я не ошибался.

Конечно, он. Ярослав не доверит мое убийство подчиненным. Захочет лично убедиться в моей смерти, лично нанести последний удар. Может, даже произнести какую-нибудь пафосную речь перед боем – Тульский любил театральные жесты.

Уходить с помощью перемещений было рискованно. Я уже потратил много Рунной Силы на побег из Крепости. Если выжечь весь запас до дна, то Тульский заколет меня как свинью, не особо напрягаясь. Выход был лишь один – принять бой. Здесь и сейчас.

Оказавшись на небольшой поляне, залитой лунным светом, я остановился и развернулся навстречу преследователю. Место для сражения подходило идеально – твердая земля под ногами, никаких корней или ям.

Ярослав не заставил себя долго ждать. Он вылетел на поляну в неоновом свечении и застыл в нескольких метрах от меня. Выглядел он еще хуже, чем несколько часов назад – глаза лихорадочно блестели, на щеках играл нездоровый румянец, руки мелко дрожали от перенапряжения.

На его мече все алела кровь. Кровь моих друзей.

– Что мы будем делать с твоей Клятвой Крови? – спросил Тульский, задумчиво глядя мне в лицо. – Пожалуй, я освобожу тебя от нее, вонзив меч в сердце. Ничего личного, Олег – просто в Крепости должен быть один лидер! Один вождь, одна воля, одна сила. Ты это понимаешь, не так ли?

Я молчал, глядя на его измученное долгой бессонницей лицо. После смерти Бояны он практически не спал, и с каждым днем это проявлялось все отчетливее. Движения стали резкими, дерганными. Ритм речи – рваным. Он балансировал на грани безумия, и смерть моих друзей, похоже, столкнула его за эту грань.

– За Свята прости, – вдруг сказал Тульский, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. – Не хотел его убивать, честно. Милый парень, безобидный. Но он бы бросился защищать Ростовского. Пришлось убрать обоих.

Я молчал. Молчал и загонял вглубь ярость, вновь расцветающую алым цветком. Она клокотала внутри, грозя вырваться наружу неконтролируемым взрывом. Но сейчас нужна была холодная голова. Ярость – плохой советчик в бою.

– Ладу не трону, не переживай! – заявил Тульский и усмехнулся – криво, безумно. – Скажу ей, что ты умер как герой! Что сражался до последнего, и просил передать ей прощальное признание в любви. Девочки любят красивые героические истории. Может, она даже оплачет тебя. А потом… Потом жизнь возьмет свое. Лада молода, красива. Найдет себе другого. Может, даже меня полюбит со временем. Как думаешь – у меня есть шанс?

Последние слова стали той каплей, что переполнила чашу моего терпения. Упоминание Лады, намек на то, что этот ублюдок может к ней прикоснуться…

Ярость вырвалась наружу, но не хаотичным взрывом, а направленным потоком силы.

– Ничего личного! – передразнил я, активировал руны и бросился в атаку.

Глава 17
Битва насмерть

Меч в моей руке пылал золотом, как будто был выкован не из стали, а из чистого солнечного света. Руны на запястье горели ярким, ровным огнем, подпитываемые моей яростью и болью – эмоциями первобытными и всепоглощающими, которые выжигали остатки человечности и превращали меня в хищника. В убийцу, жаждущего крови того, кто отнял у меня самое дорогое, самое ценное в этом проклятом мире.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с пугающей отчетливостью. Я видел их лица, слышал их голоса, чувствовал их присутствие так ясно, словно они все еще были живы. Они стали моими братьями. Не по крови родства, но по крови клятвы, что связала нас навеки. И теперь их больше не было.

Ярость взметнулась внутри подобно цунами, сметая на своем пути остатки благоразумия и самоконтроля. Я перестал быть Олегом Изборским, сыном погибшего князя, кадетом на Играх Ариев. Я стал воплощением мести, живым оружием, заточенным под одну единственную цель – убить того, кто осмелился убить моих друзей.

Я бросился в атаку, и мир вокруг замедлился до состояния вязкого сиропа, в котором каждое движение требовало неимоверных усилий. Но только не для меня. Шесть рун на моем запястье ярко светились, даря телу нечеловеческую силу и скорость.

Мой клинок прочертил в воздухе светящуюся дугу, оставляя за собой золотистый шлейф, нацеленную точно в сердце предателя. Удар был молниеносным, смертоносным, идеально выверенным. Бой должен был закончиться одним ударом. Одним-единственным, но смертоносным.

Ярослав Тульский был шестирунником, как и я. Его вспыхнувший золотом меч метнулся навстречу моему, отбивая удар с резким звоном металла о металл. Искры посыпались каскадом золотого дождя, на мгновение ослепив в ночной темноте.

Я не остановился. Остановка означала смерть. Развернулся, используя инерцию отскока, и нанес боковой удар, целясь в шею. Траектория была идеальной, скорость – невероятной. Голова Тульского должна была полететь в сторону в фонтане его крови.

Но Тульский отклонился назад с грацией опытного танцора, и мой клинок прошел в дюйме от его кадыка, разрезав лишь ночной воздух.

Не теряя ни мгновения, он контратаковал выпадом в живот – быстрым и точным. Если бы он достиг цели, то пробил бы мне брюшную полость и вспорол кишки. Смерть была бы медленной и мучительной.

Я ушел влево скачком, активировав руну перемещения. Пространство схлопнулось, мир превратился в размазанные пятна света и тьмы, и я материализовался в трех метрах от первоначальной позиции, у края поляны, там, где начинался лес. Меч Тульского пронзил пустоту, оставив за собой золотистый след, который медленно рассеивался в воздухе, превращаясь в тысячи светящихся пылинок.

Мы замерли на мгновение, оценивая друг друга. Я тяжело дышал, грудь вздымалась, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови, заставляя каждую клеточку тела вибрировать от возбуждения. Тульский выглядел не лучше – его лицо было залито потом, губы искривлены в гримасе боли и ярости, глаза горели нечеловеческим огнем.

Мы снова двинулись по поляне, кружа друг вокруг друга, как два хищника, каждый из которых ищет брешь в защите противника. Лунный свет заливал лес холодным серебром, а неоновое свечение окутавшее наши фигуры, превратило нас в призраков.

Тульский атаковал первым и провел серию быстрых ударов. Его меч превратился в размытое золотистое пятно, непрерывно меняющее траекторию. Удар сверху – я поставил блок. Удар снизу – отклонился назад. Боковой удар – парировал, развернув меч и отведя его клинок в сторону.

Я отбивал удар за ударом, и каждое столкновение клинков отдавалось болью в запястьях, поднималось вверх по рукам, достигало плеч, отзывалось в спине. Сила ударов Ярослава была чудовищной – шесть рун давали ему ту же мощь, что и мне. Если бы не рунная сила, укрепившая мои кости и мышцы, я бы сломал руку уже после первого блока.

Мы обменивались ударами с невероятной скоростью, наши клинки сплетались в смертельном танце, расцвечивая тьму золотыми узорами и каскадами искр. Со стороны это должно было выглядеть красиво – два воина, окутанных неоновым сиянием, сражающиеся под луной на залитой серебром поляне.

Клинок Тульского мелькнул в миллиметре от моего лица, и я почувствовал легкое жжение – на шее появился тонкий порез. Горячая кровь потекла по лицу, оставляя соленый металлический вкус на губах. Боль была яркой, острой, но почти приятной.

Я ушел в сторону скачком, материализовавшись у противоположного края поляны, и тут же контратаковал – нанес диагональный удар снизу вверх, от бедра к плечу. Прием был неожиданный, не типичный для классической школы фехтования. Тульский поставил блок, но я был на долю секунды быстрее – в последний момент изменил траекторию, превратив рубящий удар в колющий.

Острие вошло ему в предплечье. Я почувствовал сопротивление плоти, услышал хруст, когда сталь встретилась с костью. Тульский зашипел сквозь зубы, но не отступил, не закричал. Наоборот – он использовал боль как стимул, развернулся вокруг своей оси с невероятной скоростью и нанес обратный удар, который я едва успел парировать, отклонив меч в последний момент.

Его клинок скользнул по моему боку, разрезая рубаху и кожу. Ткань разошлась, обнажая алую линию пореза. Боль обожгла, острая и яркая, но адреналин заглушил ее почти сразу, превратив в глухую пульсацию где-то на периферии сознания. Я чувствовал, как теплая кровь стекает по боку, пропитывая ткань штанов, но взгляд не опустил.

Мы расцепились, отступив на несколько шагов, и снова начали кружить, как волки перед смертельной схваткой за право жить. Оба тяжело дышали, оба истекали кровью из десятка мелких порезов, которые покрывали наши тела. Ни одна из ран не была смертельной – мы оба были шестирунниками.

Но с каждым новым ранением мы слабели. Теряли кровь, скорость и концентрацию. Это был бой на истощение, и победит в нем тот, кто продержится дольше. Кто сможет нанести последний удар, когда у противника уже не будет сил на блок.

Мы были в равных условиях. Два два убийцы, два монстра, рожденных Играми Ариев. Ни один из нас не имел решающего преимущества. Победит сильнейший. Или удачливейший. Или безумнейший.

Я атаковал снова и провел серию ударов, каждый из которых мог убить безруня, разрубив его пополам. Мой меч разил Ярослава удар за ударом, укол за уколом – я использовал все приемы, которым меня научил отец и Иван Петрович – мой бессменный наставник.

Тульский отбивался с яростным отчаянием человека, который знал – одна ошибка станет последней, один пропущенный удар приведет к смерти.

Он был хорош. Даже одержимый яростью, даже раненый и истощенный. Я ненавидел его всей душой, но не мог не признать – Ярослав был одним из лучших мечников, с которыми мне доводилось сражаться за всю мою короткую жизнь.

Я прорвал его защиту – финт влево, обманное движение мечом, имитация удара в голову, – и мой клинок вошел в открывшуюся брешь. мой клинок вошел в его бок, пробив кожу и мышцы.

Он резко развернулся, взревел от ярости и нанес удар с разворота, который я не успел полностью заблокировать. Его меч задел мое левое плечо, разрезая мышцу. Боль была такой яркой и всепоглощающей, что на мгновение мир потемнел по краям, зрение сузилось до узкого туннеля, и я едва устоял на ногах.

Мы снова отступили на противоположные края поляны. Оба тяжело дышали и хрипели как загнанные лошади. Оба истекали кровью. Мы выглядели как два древних демона из легенд – окровавленные, с горящими безумием глазами, окутанные неоновым сиянием, которое придавало нашим фигурам призрачный вид.

Рунная сила утекала сквозь пальцы подобно песку в песочных часах. Каждый скачок, каждое движение, каждый удар требовали Рунную Силу, а запас ее не был бесконечным. Руны брали силу из нас, качая ее из плоти и крови, превращая жизненную энергию в физическую мощь. Еще минут пять такого боя – и я иссякну окончательно, превратившись в беспомощную мишень.

Судя по состоянию Тульского, он находился в таком же положении. Его плечи опустились, грудь вздымалась учащенно, а руки дрожали от перенапряжения. Кожа приобрела восковой, почти мертвенный оттенок, а глаза лихорадочно горели неоном. Он балансировал на грани полного физического и эмоционального истощения.

Между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и далекими звуками ночного леса. Мы смотрели друг на друга, оценивая раны, прикидывая и прикидывая собственные шансы на победу.

– Ты – Тварь! – выдохнул я, едва отдышавшись. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от жажды и напряжения, каждое слово давалось с трудом. – Конченая Тварь! Убил парней исподтишка, в спину! Зарезал их во сне, как скотину на бойне! Это не по-арийски! Это мерзко! Ты хуже животного!

Тульский расхохотался – коротко, истерично, звук вырвался из его груди как клокочущий хрип.

– Я не верю апостольникам, – усмехнулся он, утирая кровь со лба тыльной стороной ладони. Алые потеки размазались по лицу, смешиваясь с потом и грязью, делая его похожим на театральную маску злодея. – А тебе – особенно! Ты всегда был со мной недостаточно откровенен, Псковский. Всегда что-то скрывал, всегда держал камень за пазухой, всегда смотрел так, словно прикидываешь, как бы получше меня убить. Я знаю твою породу – такие, как ты, в решающий момент предают. Предают тех, кто им доверяет. Лучше я убью тебя первым, чем буду ждать, когда ты всадишь меч мне в спину!

– Я апостольник не больше, чем ты! – крикнул я, позволяя ярости снова захлестнуть разум, и снова атаковал, бросаясь вперед с поднятым мечом.

Это было опрометчиво. Любой наставник сказал бы, что я совершаю фатальную ошибку. Ярость – плохой советчик в бою, она делает движения предсказуемыми, лишает гибкости мышления, заставляет делать глупости. Но я не смог сдержаться, не смог остановить себя, не смог скрыть эмоции. Образ Свята и Юрия, лежащих в луже крови, стоял перед глазами яркой картинкой и толкал меня вперед, к мести, к крови, к смерти – Тульского или моей, уже не важно.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом. Я давил и пытался сбить его с ног, используя преимущество в весе. Но Тульский упирался изо всех сил, и мы застыли в этом положении – клинок к клинку, лицо к лицу, так близко, что я чувствовал его горячее дыхание, пахнущее кровью и желчью. В глазах Ярослава плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол и готового нанести последний удар.

– Слабак, – прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. – Ты всегда был слабаком, Псковский! Прятался за спинами друзей, играл в благородство, пока другие делали грязную работу! Строил из себя принца, хотя ты всего лишь убийца, такой же, как я!

Я оттолкнул его, и Тульский пошатнулся, едва устояв на ногах. Нанес диагональный удар, который он заблокировал в последний момент. Развернулся на месте, используя инерцию, и атаковал снова – ударил сверху, вложив в него всю свою силу. Ярослав уклонился с проворством кошки, и мой меч ушел в землю, глубоко вонзившись в мягкую почву. Я рванул его обратно, но потерял драгоценную долю секунды, и этого хватило опытному бойцу.

Его клинок прошел по моей спине, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Я зашатался, зашипев от боли, но все же удержался силой воли и отскочил назад, прихрамывая. Спина горела огнем, каждое движение отдавалось острой болью, пульсирующей в такт сердцебиению, но я мог стоять, мог двигаться и мог сражаться.

Мы снова разошлись по противоположным сторонам поляны, тяжело дыша и истекая кровью из множественных ран. Два израненных ария стояли друг перед другом, и каждый знал, что следующая атака может стать последней.

– Устал? – спросил Тульский, переводя дыхание. – Уже готов сдаться? Брось меч, и я подарю тебе быструю смерть! Обещаю!

– Никогда, – прохрипел я, сжимая меч до боли в пальцах. – Я убью тебя, Тварь!

– Тварь? – он расхохотался – коротко, истерично, звук больше напоминал кашель, чем смех. – Не больше, чем ты! Я делал то, что было необходимо – обеспечивал выживание Крепости! Делал то, что не смог бы сделать ты, потому что у тебя не хватило бы духу! А ты… Ты просто не понимаешь, что такое настоящая власть. Что такое ответственность за сотни парней и девчонок! Ты всегда был наблюдателем, Псковский! Сторонним наблюдателем, чистоплюем, который находит оправдания, чтобы лишний раз не замарать руки в чужой крови!