Текст книги "Игры Ариев. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Мы медленно шли по границе воображаемого круга, наставив друг на друга клинки. Оружие дрожало в наших ослабевших руках. Каждый искал момент для атаки, каждый пытался вычислить следующий ход противника. Это была игра в кошки-мышки, где ставкой была жизнь.

– Я не Тварь, Псковский, – обессиленно повторил Тульский, и в его голосе впервые за весь бой прозвучало нечто похожее на искренность. – Ты всегда знал, что я убью Ростовского! И он знал тоже! Мы все это знали! Это был лишь вопрос времени и удобного случая. Кроме того, власть тверда лишь пока она едина! Один командир, одна воля, один путь к победе! Расколотая власть – это слабая власть. Ты же сам говорил, что не хочешь командовать. Значит, командовать буду я. И мне нужна абсолютная, неоспоримая власть над командой!

Его слова резанули по живому, потому что в них была горькая правда. Я действительно знал, что Ростовский обречен с того самого мгновения, когда он убил Бояну. Знал с того момента, когда Тульский озвучил свой выбор – он или мои друзья.

– Это лишь слова, Тульский! – крикнул я, делая шаг вперед и морщась от боли. – Красивые слова, которыми ты прикрываешь обычное подлое предательство! Ты трус! Ты зарезал их во сне, не дав даже шанса защититься! Ты заплатишь за их смерти! Сполна! Я клянусь кровью своего Рода!

– А ты? – Ярослав хищно оскалился, обнажив окровавленные зубы. В лунном свете они казались клыками хищника, готового вцепиться в мое горло. – Ты заплатишь за жизни тех бедолаг, которых я убил твоей рукой? Помнишь их, Псковский? Помнишь лица этих парней девчонок? Почему ты не обвиняешь меня в их смертях? Или их жизни ничего не стоят, потому что они не были твоими друзьями?

Его слова ударили как физический удар в живот. Я действительно забыл о них – о кадетах, чьими телами Тульский убил двоих первых командиров Крепости. Я позволил ему сделать это, не воспротивился, более того – участвовал в этом, держал их руки, вкладывал в них мечи. Значит ли это, что их кровь на моих руках тоже? Что я такой же убийца, как Тульский? Такой же предатель?

Он был прав. Мысль об этом была отвратительной, но я не мог от нее отмахнуться. Она засела занозой в сознании, заставляя усомниться в собственной правоте, в собственной моральной чистоте.

– Серая мораль, Псковский! – Тульский взмахнул мечом, указав на меня острием. – Се-ра-я! Ты осознаешь это так же четко, как я! На Играх нет черного и белого, нет добра и зла, нет правых и виноватых. Есть только выживание любой ценой. Выживание, купленное кровью других. И ты убивал ради этого. Убивал много, убивал часто, убивал тех, кто был слабее. Чем ты лучше меня? Объясни! Я искренне хочу понять!

Я молчал, потому что не знал, что ответить. Он был прав. Проклятый, трижды проклятый Тульский был прав. Я убил десятки людей за три кровавых месяца Игр. Убил жестоко и хладнокровно. Убил, потому что так было нужно для выживания, нужно для осуществления мести, мечту о которой я лелеял. Моя мораль действительно стала серой, размытой, неопределенной, текучей.

Но все это было неважно. Он убил моих друзей. Тех, кто сражался плечом к плечу со мной, кто делил со мной последний кусок хлеба, кто был мне братом по крови в самом прямом, буквальном смысле этого слова. И за это он должен был заплатить. Обязан был заплатить.

– Опусти меч и становись на мою сторону! – внезапно предложил Тульский, резко меняя тактику. – Забудь о Святе и Юрии! Они мертвы, и их не вернуть! Но мы живы! Вместе мы одолеем апостольников – их Крепости падут одна за другой, как костяшки домино, и мы выиграем Игры! Выиграем как минимум с десятком рун на запястьях! Представляешь, Псковский? Десять рун! Может, двенадцать! Ты станешь легендой! Легендой, о которой будут слагать песни века спустя! Легендой, которую будут помнить тысячу лет!

Я бы мог поверить ему. Мог бы, если бы не почувствовал ауры приближающихся рунников. Их было несколько – трое, может четверо, я не мог определить точно на таком расстоянии. Они бежали к поляне, пробиваясь через лесную чащу. Подмога Тульскому была уже близка, оставалась всего пара минут до их появления, и он тянул время, пытаясь задержать меня разговорами, чтобы убить вместе с командирами, с гарантией сохранив собственную драгоценную жизнь.

– Ты снова лжешь, Тульский! – сказал я, подходя ближе, прихрамывая на раненую ногу. Меч в моей руке дрожал от напряжения, но хватка оставалась твердой, несмотря на скользкую от крови рукоять. – Ты не можешь не лгать! Это в твоей проклятой природе! Это единственное, что ты умеешь делать хорошо!

А я затем атаковал, выплеснув почти все запасы оставшейся Рунной Силы, не экономя, не думая о последствиях. Мир замедлился до предела, превратившись в серию застывших картинок.

Мой меч превратился в золотой вихрь, непрерывно меняющий траекторию. Я атаковал Тульского со всех сторон одновременно – сверху, снизу, сбоку, наискосок, по диагонали. Использовал скачки в пространстве, появляясь то справа, то слева, то спереди, то сзади, не давая ему времени на передышку, на нормальный блок, на контратаку. Это был безумный танец смерти, и я был его ведущим.

Тульский защищался из последних сил. Его меч мелькал с невероятной скоростью, отбивая удар за ударом, но он начал сдавать. Его движения замедлялись с каждой секундой, реакция становилась все хуже и хуже. Он устал. Устал смертельно. Мы оба устали до предела, но я был злее, был одержим жаждой мести, которая придавала мне силы.

Мой клинок прошел по его груди, разрезая кожу и мышцы. Неглубоко, но достаточно болезненно, чтобы он застонал, и этот стон был похож на рычание раненого зверя. Я развернулся, используя импульс, атаковал снова – удар в плечо, который он заблокировал на автомате, но я тут же изменил траекторию и прошелся лезвием по его предплечью, разрубая мышцы и сухожилия.

Кровь брызнула мощным фонтаном, окрасив траву алым, окропив мое лицо теплыми каплями. Тульский пошатнулся, едва удерживая меч в ослабевших, онемевших пальцах. Я видел в его лихорадочно блестящих глазах осознание приближающегося конца, и это наполняло меня диким, первобытным торжеством. Еще немного, еще один-два удара, и он умрет. Умрет, как умерли мои друзья – захлебываясь собственной горячей кровью, осознавая, что смерть пришла за ним.

Я совершил ошибку, упиваясь торжеством будущей победы. Позволил себе на долю секунды насладиться моментом близкого триумфа, в предвкушении близкой смерти врага. И заплатил за эту самоуверенность высокую цену.

Тульский сделал отчаянный выпад – провел отчаянную атаку загнанного в угол хищника, у которого не осталось выбора. Его меч пронзил мою ослабевшую защиту и вошел в грудь, пробив мышцы и царапнув ребра. Боль была такой чудовищной, такой всепоглощающей и яркой, что я закричал во весь голос.

Тульский стоял в трех шагах от меня, тяжело дыша, опираясь на меч как на посох. Он не мог меня добить – у него просто не осталось физических сил на финальный удар. Мы оба балансировали на грани потери сознания, оба истекали кровью, оба были на пределе возможностей рунников нашего ранга.

Я сделал последнее усилие, собрал жалкие остатки рунной силы, которые еще теплились в истощенном теле, и атаковал – один финальный удар, в который вложил абсолютно все, что осталось от моих сил. Мой меч прошел по бедру Тульского, глубоко врезавшись в мышцы и разрубив их до кости.

Ярослав взревел от нестерпимой боли и рухнул на землю, схватившись за рану обеими руками. Он пытался зажать артерию пальцами, но кровь продолжала сочиться между ними, капая на измятую траву.

Тульский лежал на земле в луже собственной крови, но сдаваться не собирался. Он медленно, с мучительным, видимым усилием поднялся на локти, поднял окровавленный меч и выставил его перед собой. Встал в глухую оборону, готовый к последнему бою. В его запавших глазах все еще горело пламя – не жизни, но ненависти. Чистой, кристальной ненависти ко мне, к ситуации, к миру, который довел его до такого жалкого состояния.

Кадеты приближалась стремительно. Я чувствовал их ауры все отчетливее с каждой секундой – трое, определенно трое рунников, бегущих на звуки нашего боя. Еще минута, и они будут здесь, на поляне. И тогда мне конец. Троих в моем состоянии я не одолею. Даже одного, пожалуй, не одолею.

Я отступил на шаг, качаясь из стороны в сторону. Два шага. Три шага. Каждое движение давалось с невероятным усилием, каждый шаг отдавался пронзительной болью во всем израненном теле. Я должен был уйти. Должен был выжить любой ценой, чтобы вернуться. Чтобы закончить начатое. Чтобы убить Тульского в следующий раз.

– Я убью тебя, Тульский! – с ненавистью произнес я, глядя на врага, истекающего кровью. – Убью! Клянусь кровью моих братьев! Клянусь их светлой памятью! Ты умрешь от моей руки, слышишь⁈

И ушел в лес скачками, используя остатки рунной силы, самые последние крохи, которые еще оставались в истощенном, изможденном теле.

Рана на груди горела адским огнем, нога отказывалась нормально функционировать, левая рука висела безжизненной плетью.

Но мне нельзя было умирать. Не сейчас. Не в момент, когда у меня появилась еще одна цель. Теперь их стало две – князь Псковский и Ярослав Тульский. И я обязательно доживу до дня, когда они падут от моей руки. Любой ценой. Какой бы высокой она ни была.

Глава 18
Побег

Запаса Рунной Силы хватило, чтобы уйти от места боя на километр, может, чуть больше. Я оставил самую малость на случай внезапного нападения – жалкие крохи энергии, которые могли спасти жизнь, если придется столкнуться с Тварью низкого ранга. Но противостоять нескольким пятирунникам я не смог бы. Даже одному бы не смог в моем нынешнем состоянии.

Я прислушался к ночному лесу всеми органами чувств – обычными и теми, что пробудились во мне после активации рун. Искал малейшие признаки погони: звук ломающихся веток под чьими-то ногами, треск кустов, свечение активированных рун, пульсацию чужой Рунной Силы. Но лес был тих. Только шелест листвы под порывами ветра, только далекое уханье сов да скрип старых деревьев нарушали тишину.

Преследователей я не почувствовал, и это было единственной светлой мыслью в кромешном мраке, поглотившем мое сознание. Найти меня втроем в ночном лесу, особенно на территории, где еще остались Твари – та еще задача. К тому же, Тульский был изранен не меньше моего, и ему тоже требовалась помощь.

Раны болели и кровоточили, превращая каждое движение в пытку. Каждый вдох отдавался острой, пронзительной болью в груди, где клинок Тульского глубоко рассек кожу. Левая рука висела плетью – мышцы плеча были превращены в кровавое месиво, и я не мог поднять ее выше пояса. Даже попытка пошевелить пальцами вызывала жгучую боль, словно по венам текла расплавленная лава.

На ноге зияла глубокая рана, из которой сочилась кровь, оставляя алый след на траве и опавшей листве. Каждый шаг превращался в испытание – нога подворачивалась, грозя подкоситься в самый неподходящий момент.

На спине, на боку, на предплечьях кровили десятки более мелких порезов, каждый из которых жег огнем, пульсировал в такт сердцебиению. Кровь стекала по телу теплыми ручейками, пропитывала одежду, делая ее липкой и тяжелой. Я весь был в крови – своей и чужой, превратившись в подобие ходячего мертвеца из детских страшилок.

До ближайшей Крепости апостольников оставалось несколько километров, и я сомневался, что дойду до них живым. Сомневался, что смогу пройти хотя бы половину этого расстояния. Тело отказывалось подчиняться, ноги подкашивались, перед глазами плыли темные пятна, расползаясь по краям зрения как чернильные кляксы.

Только сила воли заставляла меня двигаться вперед, шаг за шагом, метр за метром. Только мысль о том, что остановка означает смерть, гнала меня вперед, не давала упасть и больше не подняться.

Впереди послышался плеск воды – тихий, почти неслышный в ночной тишине. Я вышел к ручью – узкому, извилистому, с прозрачной водой, которая поблескивала в лунном свете серебром, пробивавшимся сквозь прорехи в облаках.

Я упал у самой кромки воды – ноги подкосились, и я рухнул вперед, едва успев выставить руки. Боль от удара коленями о камни показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я уже испытывал. Острые края камней впились в кожу, но я даже не поморщился. Я жадно припал губами к воде.

Она была ледяной, обжигающе холодной, от нее ломило зубы и резало горло. Но организму была нужна жидкость, чтобы компенсировать кровопотерю, чтобы продолжать функционировать, чтобы дать мне шанс дожить до рассвета.

Я пил долго и жадно, не обращая внимания на боль, пока желудок не заполнился до предела и не начало подташнивать. Тело металось между двумя потребностями – пить, чтобы выжить, и остановиться, чтобы не выблевать все обратно.

Сил встать не было. Ноги превратились в ватные колоды, руки дрожали мелкой дрожью. Я с трудом дополз до толстого поваленного ствола и сел, прислонившись спиной к грубой, покрытой влажным мхом коре. Каждое движение отдавалось болью, но я заставил себя действовать, зная, что промедление смерти подобно.

Разорвал рубаху, помогая себе зубами – ткань была прочной, пропитанной кровью и потом, и поддавалась с трудом. Порвал ее на полосы и перетянул три самые глубокие раны: на ноге, где кровь текла особенно обильно; на предплечье, где мышцы были разорваны почти до кости; и на груди. Импровизированные бинты быстро пропитались кровью, но хоть как-то замедлили кровотечение.

Шесть рун на запястье тускло мерцали в темноте, пульсируя в такт сердцебиению, выкачивая последние силы из истощенного тела и направляя их на заживление ран. Это было похоже на попытку вычерпать океан чайной ложкой – руны работали, но урон был слишком серьезным, слишком обширным.

Вставать не хотелось. Наступила апатия после боя – тяжелая, давящая и всепоглощающая. Боя, который я провел не лучшим образом. Тульский остался жив. Живой, хоть и раненый, хоть и истекающий кровью, но все еще дышащий, все еще представляющий угрозу. Боевая ничья в чистом виде, если не считать того факта, что я потерял все.

Больше всего я корил себя за то, что не убедил друзей покинуть Крепость. Я бы смог, если постарался. Наверное, смог. Если бы нашел правильные слова, правильные аргументы, если бы был настойчивее, убедительнее, если бы не надеялся, что у нас еще есть время…

Я думал, что время еще есть, надеялся, что Тульский не нападет на нас до срока, им же озвученного. У него все же были понятия о чести – только что он не потребовал Долга Крови, хотя мог бы. Видимо, был уверен, что победа будет за ним. И почти оказался прав.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с болезненной отчетливостью. Пустота в том месте, где раньше пульсировали две яркие искры их присутствия, была оглушающей. Это было похоже на внезапную глухоту или слепоту – когда часть тебя, к которой ты привык, внезапно исчезает, и остается только ноющая дыра, которую ничем не заполнить. Я снова был один. Совершенно, абсолютно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих воедино.

В Крепости осталась Лада. Она была в опасности, и эта мысль терзала меня не меньше собственных ран. Но я был уверен, что после смерти Бояны Тульский ее не убьет. К девушкам Ярослав относился с трепетом, особенно после того, как потерял свою невесту – я видел, как менялось его лицо, когда речь заходила о Бояне. Это была его единственная человеческая черта, которая еще осталась после всего, что с ним произошло. Да и убивать единственную целительницу в Крепости не было смысла – полезнее было держать ее рядом. Ее – в качестве заложницы, а меня – на коротком поводке.

А еще меня одолевала досада. Лада отказалась уходить со мной. Отказалась трижды. И я впервые задумался всерьез о наших отношениях. До нее я никогда не встречался с девушками подолгу, и потому, видимо, принял страсть за любовь. Яркую, обжигающую страсть двух отчаявшихся людей, цепляющихся друг за друга как за последнюю соломинку в бушующем море крови.

Холод начал пробираться в кости, несмотря на относительно теплую октябрьскую ночь. Температура не опускалась ниже десяти градусов, но для организма, потерявшего столько крови, это было достаточно холодно – не спасали даже мои шесть рун.

Я начал дрожать – сначала легкая дрожь, потом все сильнее, пока зубы не застучали друг о друга. Это был нехороший признак – тело теряло слишком много тепла вместе с кровью, и скоро начнется озноб, потом судороги, потом потеря сознания и смерть. Нужно было двигаться, пока я не замерз окончательно, пока не потерял сознание здесь, на берегу этого проклятого ручья, чтобы стать легкой добычей для ночных хищников. Движение – это жизнь. Остановка – смерть. Все просто.

Я прекратил бесплодные размышления и заставил себя встать на ноги. Мир закачался, темные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в причудливые узоры, но я устоял, вцепившись в ствол дерева окоченевшими пальцами. Кора была влажной и скользкой под ладонями, но я держался, не давая себе упасть. Постоял так несколько секунд, пока головокружение не отпустило настолько, что я смог сделать первый шаг. Потом второй. Затем третий.

Нужно было идти, пока я не истек кровью окончательно. Идти на северо-запад, к Крепостям апостольников, к тем, кто предлагал союз месяц назад. К тем, кто, может быть, даст мне убежище и помощь. Или убьет на месте как дезертира и предателя, как врага, который способен предать еще раз. Но другого выбора у меня не было.

Я шел по лесу, продираясь через чащу, цепляясь за ветки и стволы деревьев, спотыкаясь о корни, которые казались нарочно расставленными ловушками. Лес был темным и недружелюбным – деревья смыкались над головой плотным пологом, почти не пропуская лунный свет. Под ногами хрустела листва, цеплялись за одежду колючие кусты, рвали ткань и царапали кожу, в лицо били ветки, оставляя новые царапины поверх старых ран.

Где-то впереди была территория апостольников. Еще несколько километров через этот проклятый лес, и я либо найду спасение, либо умру в попытке его достичь. Других вариантов не было. Только эти два пути – жизнь или смерть, и я шел по узкой тропе между ними.

Вокруг меня бродили Твари, я чувствовал их присутствие краем сознания – тусклые искры Рунной Силы в темноте леса. Но все были довольно слабенькими, не выше пятого ранга. В обычных обстоятельствах я бы не обращал на них внимания, прошел бы мимо или убил одним ударом. Но сейчас даже Тварь третьего ранга представляла смертельную угрозу. Я был слаб, истощен и почти беззащитен.

Я не заметил Тварь. Не заметил, потому что гонял одни и те же мысли по кругу, погрузился в собственные переживания слишком глубоко. Горечь потери, жажда мести, страх за Ладу, неуверенность в будущем, боль от ран – все это крутилось в голове бесконечной каруселью, не давая сосредоточиться на окружающей обстановке. Я нарушил первое правило выживания в лесу – потерял бдительность.

Это была моя ошибка, потенциально фатальная. На Играх Ариев такие ошибки стоят жизни. Я знал это, повторял себе это сотни раз, но усталость и боль притупили бдительность, размыли границу между осторожностью и беспечностью. И я чуть не заплатил за это высшую цену.

Меня спасли инстинкты Рунника. Подсознательно я уловил колебание Силы, ощутил опасность шестым чувством и ушел с линии атаки Твари. Она прыгнула на меня из засады – из-за высокой груды валунов, поросших мхом и приземистыми соснами, чьи корни цеплялись за камни как узловатые пальцы.

Массивное тело пролетело мимо с противным шипением, похожим на звук выпускаемого под давлением пара, едва не задев меня, и приземлилось в нескольких метрах впереди, развернувшись с пугающей быстротой. Я успел разглядеть монстра и выругался сквозь стиснутые зубы – с такой Тварью я уже сражался раньше, еще в начале Игр, и бой был непростым.

Передо мной стоял гипертрофированный скорпион размером с крупного быка. Сегментированное тело было покрыто иссиня-черным хитиновым панцирем, похожим на мокрый камень. Длинный хвост заканчивался узким острым треугольным наконечником, которым Тварь могла разить словно тяжелой булавой.

Хитиновый панцирь Твари был окутан неоновым свечением. Алые глаза над щелкающими жвалами горели ярким, слепящим огнем, полным первобытной ненависти ко всему живому. В этом взгляде не было ни разума, ни милосердия – только безудержное желание убивать. Восемь суставчатых лап двигались, издавая звуки, похожие на стук костей.

Если бы не многочисленные раны и вычерпанная почти до предела Рунная Сила, я убил бы ее за несколько секунд. Один мощный удар золотым клинком по незащищенному сочленению между головой и телом – и Тварь превратилась бы в бездыханную тушу. Но после боя с Тульским я не был готов к новым сражениям. Даже с Тварями на два ранга слабее меня. Я едва стоял на ногах, а передо мной был противник, который мог убить меня одним ударом жала.

Скорпион атаковал первым – метнулся вперед с пугающей скоростью, совершенно несвойственной существу такого размера, и его жвала щелкнули в дюйме от моего лица. Я почувствовал движение воздуха, ощутил кожей вибрацию, увидел, как смыкаются острые зазубренные края.

Я отпрыгнул назад, едва увернувшись, и хвост монстра обрушился на то место, где я стоял мгновение назад. Я даже руны не активировал полностью – они слабо мерцали на левом запястье, тускло, как будто ничего необычного не происходит.

Полная активация выжгла бы остатки Рунной Силы за минуту, превратив меня в беспомощную мишень. Нужно было экономить каждую крупицу энергии для решающего удара, если такая возможность появится. Пока же я мог полагаться только на технику, опыт и отчаянную решимость выжить.

Моя кожа не светилась неоном, а меч – золотом. Без вливания Рунной Силы клинок выглядел как обычный учебный меч – исцарапанный, щербатый и серый, едва заметный в приглушенном высокими кронами свете Луны. Но даже такого оружия было достаточно, если поразить им алые светящиеся глаза. Теория была проста – на практике все оказалось гораздо сложнее.

Тварь атаковала снова – сделала выпад правой клешней, который я парировал мечом, отведя удар в сторону. Хитин оказался крепким, клинок звякнул, едва царапнув поверхность, и соскользнул. Левая клешня метнулась ко мне, и я увернулся, пригнувшись так низко, что почувствовал, как суставчатая конечность пролетела над головой, взъерошив волосы.

Сверху на меня обрушился хвост. Я сделал кувырок в сторону, перекатился по влажной земле, поднимая облако прелой листвы, и вскочил на ноги уже в нескольких метрах от Твари. Мир закружился, я едва удержал равновесие.

Боль пронзила грудь, где рана от меча Тульского разошлась шире, и я почувствовал, как теплая кровь потекла по животу, пропитывая остатки рубахи. Повязка на ноге тоже промокла насквозь, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью, словно кто-то вбивал раскаленный гвоздь прямо в кость.

Тварь развернулась с удивительной для такой массы быстротой и бросилась в атаку. Я отступил, уходя от ее клешней и жвал, и использовал молодые деревья как прикрытия. Тварь крушила все на своем пути – небольшие деревья падали, а вырванные из земли кусты летели во все стороны. Это было похоже на бой с живым танком, который не знает усталости и не чувствует боли.

Я не пытался атаковать – просто уклонялся, изматывал противника, заставлял его тратить силы на бесплодные выпады. Это была тактика загнанной жертвы, но другого выбора у меня не было. В прямом столкновении сил я проиграл бы за секунды. Моя единственная надежда была на то, что Тварь устанет первой, сделает ошибку, и я смогу воспользоваться этим.

Хвост Твари метнулся к моей голове с такой скоростью, что я едва успел отклониться. Острие прошло мимо, но зацепило плечо, прорвав импровизированную повязку и оставив неглубокий порез.

Я зашипел от боли, но продолжал двигаться, не давая Твари себя схватить. Силы покидали меня. Дыхание стало хриплым и прерывистым, в груди горело, каждый вдох давался с трудом, ноги начали подкашиваться все чаще. Перед глазами плыли темные пятна, мир терял четкость, превращаясь в размытую картину, словно я смотрел на него через мутное стекло. Я медленно, но верно проигрывал эту схватку. Это был вопрос времени – минута, может быть две, и я упаду. А потом все закончится.

Тварь это чувствовала. Она действовала уверенно и агрессивно, не оставляя мне времени на передышку. Клешни щелкали со всех сторон, хвост обрушивался снова и снова, жвалы тянулись к моему лицу, источая отвратительную вонь разлагающейся плоти.

Я споткнулся о корень, потерял равновесие на долю секунды, и этого хватило. Клешня ударила меня в бок с такой силой, что я полетел в сторону, врезался в дерево спиной и рухнул на землю. Меч выскользнул из ослабевших пальцев и отлетел в сторону, в ворох опавшей листве. Я услышал, как он звякнул о камни, но где именно – понятия не имел.

Я попытался встать, но тело не подчинялось. Кровь заливала лицо, и картинка перед глазами расплывалась. Ребра, скорее всего, были сломаны – каждый вдох отдавался пронзительной болью, и я чувствовал, как что-то щелкает внутри груди.

Тварь остановилась в нескольких метрах от меня и зарычала – низко, утробно, торжествующе. Это был рык победителя, который знал, что враг повержен. Скорпион медленно приблизился, цокая когтями по земле, и алые глаза вспыхнули ярче в предвкушении скорой трапезы.

Я попытался активировать руны, призвать хотя бы жалкие остатки Рунной Силы, но в ответ получил только пульсирующую боль и слабое мерцание. Запас был исчерпан полностью. Я выжег все до последней капли в бою с Тульским, перемещаясь в пространстве и в попытке уйти от Твари. Я стал безрунем – раненым, истекающим кровью, беспомощным перед лицом монстра, который был создан убивать.

Тварь припала к земле, готовясь к прыжку. Мышцы под хитиновым панцирем напряглись, и я услышал характерный скрежет хитиновых пластин. Хвост изогнулся дугой, острие его жала нацелилось точно в мою грудь. Еще мгновение, и все закончится. Смерть придет быстро – удар жалом в сердце, и я даже не успею осознать, что умираю.

Неужели я умру вот так, глупо, в жвалах случайно встреченной в лесу Твари? После всего, что пережил, после всех сражений, после всей крови и боли – умереть в темном лесу, не исполнив обет мести? Не отомстив за семью, за друзей, за всех, кого я потерял на этих проклятых Играх?

Это было несправедливо. Чудовищно, унизительно несправедливо. Но справедливости в этом мире не существовало, как не существовало ее на Играх Ариев. Были только сильные и слабые, живые и мертвые. И я сейчас переходил из первой категории во вторую. Такова жизнь ария – зачастую короткая, жестокая и бессмысленная.

Образы Свята и Юрия вспыхнули перед внутренним взором. Я увижу их совсем скоро. В чертогах Единого, если верить священникам и их сказкам о загробной жизни. Или просто растворюсь в небытии, если их учение – ложь, придуманная для успокоения умирающих. В любом случае, мучения закончатся. Больше не будет боли, страха, крови. Больше не придется убивать, чтобы выжить. Может быть, смерть – это и есть спасение.

На камнях за спиной Твари вспыхнуло золотое свечение – яркое, ослепительное, полное мощи, разгоняющее ночную тьму как факел. Свет был настолько ярким, что на мгновение я зажмурился, не в силах смотреть на это сияние. Скорпион дернулся, почувствовав опасность, но было уже поздно. На спину монстра прыгнул парень с пылающим золотом мечом в руках.

Он закричал – весело и бесшабашно, словно играл в игру, а не вступил в схватку со смертельно опасным противником. В этом крике слышалась храбрость, безрассудство и абсолютная уверенность в победе. Это был возглас человека, который никогда не знал поражения, который привык побеждать.

Парень вонзил клинок в сочленение сегментов между головой и туловищем Твари – именно туда, куда целился бы я. Золотой меч прошел сквозь хитин как сквозь масло, пронзая мягкие ткани внутри, разрезая нервные узлы и жизненно важные органы.

Тварь замерла, словно его выключили, словно кто-то перерезал все нити, управляющие этой машиной смерти. Суставчатые лапы разъехались в стороны, не выдержав веса массивного тела. Они задрожали, хвост начал сучить по земле, а алые глаза потускнели. Еще минуту тело Твари дергалось в посмертных судорогах, потом окончательно обмякло.

Я наблюдал за всем этим через полуприкрытые веки, сжав зубы, чтобы не выть от боли, которая пульсировала в каждой ране. Наблюдал и не верил своим глазам. Неужели я спасен? Неужели это не галлюцинация умирающего сознания? Так бывает только в кино и приключенческих романах, которые так любил мой младший брат Свят, в тех историях, где герой всегда получает помощь в последний момент.

Парень спрыгнул со спины мертвой Твари, приземлившись легко, по-кошачьи, поднял левую руку к лицу и уставился на собственное запястье.

– Удова Тварь! – воскликнул он с искренним возмущением в голосе. – И где моя шестая руна⁈ Где, я спрашиваю⁈

Он словно сошел с иллюстрации исторического романа. Светлые волосы растрепались, обрамляя узкое лицо с правильными аристократическими чертами – высокие скулы, прямой нос, точеный подбородок. Голубые глаза горели азартом и детской обидой. На лице застыло выражение искреннего недоумения, словно Тварь оскорбила его лично, лишив желанной руны.

Взгляд парня обратился на меня. Он переместился ко мне скачком – пространство схлопнулось, и его фигура материализовалась в метре от моего лица. Парень склонился надо мной, разглядывая с любопытством, в котором не было ни капли сочувствия, только оценка – жив или мертв, представляет ценность или нет.

– Не жилец! – сказал он сам себе, и на красивом лице расцвела широкая белозубая улыбка, сделавшая его похожим на хищника, настигшего добычу. – Ты-то мне и нужен! Умираешь ведь, да? Так хоть с пользой умри!

Он занес меч над моей грудью, и золотой клинок завис в воздухе, готовый обрушиться вниз и пронзить сердце. Лезвие дрожало, отбрасывая золотые блики на окружающие деревья.

Я попытался пошевелиться, уползти, хоть что-то сделать, но тело не подчинялось. Даже говорить я уже не мог. Оставалось только смотреть на неизбежную смерть, пришедшую в образе этого кадета, широко раскрытыми глазами.

В этот момент за спиной моего потенциального убийцы появился еще один силуэт. Человек со светящимся мечом в руке шел к нам быстрым, уверенным шагом, и я показал на него глазами, дернув головой, чтобы отвлечь внимание парня. Последняя попытка выиграть несколько секунд жизни.

– Что у тебя, Всеслав? – раздался знакомый мне женский голос, низкий и властный, и парень обернулся, не опуская меч.

– Моя шестая руна! – радостно ответил он, кивнув в мою сторону. – Тварь не добила! Сейчас прикончу! Пара секунд и Руна на запястье!