Текст книги "Игры Ариев. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Юрий успел выставить перед собой клинок, но удара отбросил его на несколько метров назад. Он врезался в дерево и осел на землю, прижимаясь спиной к толстому стволу.

Я увидел, что Лада тоже оказалась перед уродливой мордой. Тварь теснила нас к скальному выступу над оврагом, и пути к отступлению не было.

– Свят! – крикнул я, уворачиваясь от очередной атаки. – Прикрой девчонку! Левый фланг!

Тверской не стал спрашивать, какую именно девчонку. Он ринулся наперерез, и успел оттащить Ладу в сторону за мгновение до того, как когти Твари обрушились на камень.

Борис Торопецкий пытался организовать своих бойцов, но с двумя Рунами на запястье он был слишком медленным и слабым для этой битвы. Как, впрочем, и все остальные кадеты. Но парень бесстрашно бросался в атаку за атакой, воодушевляя своих бойцов. Тварь же косила их серповидными когтями, как спелую пшеницу.

А потом случилось то, что перевернуло ход боя.

Монстр резко ударил длинным хвостом назад. Удар был молниеносным, почти неуловимым глазу. Острие гибкого хитинового копья с пробило грудь Бориса насквозь. Тварь подняла парня и с размаха пригвоздила к массивному стволу.

Кровь хлынула изо рта Бориса, окрашивая подбородок алым. Его руки судорожно вцепились в костяной шип, но сил вытащить его не было. Две Руны на его запястье мерцали ярко, но жизнь парня утекала с каждым ударом сердца.

Я не раздумывал. Решение пришло мгновенно, инстинктивно.

– В атаку! – заорал я и подкрепил приказ волной Рунной Силы. – Всем! Отвлечь Тварь от раненого!

Моя команда отреагировала без промедления. Кадеты бросились вперед слаженно, как единый организм. Клинки вонзались в тело монстра со всех сторон, заставив его забыть о пронзенном хвостом командире.

Но цена была высока. Кадеты гибли один за другим. Анна Смоленская – девушка из второго отряда – попала под удар крыла. Острый край разрезал ее почти пополам. Она упала, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности, и через несколько секунд затихла.

Петр Можайский потерял руку, отсеченную одним движением когтя. Он стоял, тупо глядя на фонтанирующую кровью культю, пока Тварь не добила его ударом в голову. Еще трое из пятой команды умерли быстро, разрубленные чудовищными когтями.

Тварь слабела. Множественные раны давали о себе знать. Ее движения замедлились, а удары стали менее точными. Монстр бросился к незнакомому кадету, ударил его головой и покачнулся, на мгновение потеряв равновесие. Его голова опустилась ниже обычного, открывая уязвимое место – основание черепа, где сходились костяные пластины.

– Свят! – заорал я. – Вперед!

Тверской понял меня с полуслова. Он разбежался, используя спину поверженного кадета как трамплин, и прыгнул на Тварь. Его неоновый силуэт мелькнул в воздухе, и золотой клинок вонзился в черный хитин панциря.

Меч вошел точно в цель. Лезвие пронзило щель между пластинами, проникая в мозг. Тварь издала звук, от которого заложило уши – не рев, не крик, а что-то среднее между воем и надрывным механическим скрежетом.

Исполинское тело содрогнулось. Конечности подогнулись, и Тварь начала заваливаться набок. Свят едва успел спрыгнуть, прежде чем ее туша рухнула на землю, а затем схватился за рукоять своего меча.

Еще несколько минут Тварь билась в агонии. Ее лишенный наконечника хвост молотил по земле, крылья судорожно раскрывались и складывались, мелькая над вжавшимся в землю Святом. Постепенно конвульсии стали реже, слабее, и наконец затихли совсем.

Наступила оглушительная тишина. Мы стояли вокруг поверженного монстра, тяжело дыша и не веря в победу. Кровь – своя и чужая – покрывала наши лица и одежду. Некоторые опирались на мечи, едва держась на ногах.

Я перевел взгляд на Свята. Он стоял над тушей Твари, глядя на свое запястье. Жадно, с надеждой, которую невозможно было скрыть. Прошла минута. Две. Три.

Ничего. Руны на его запястье продолжали мерцать прежним светом – Феху и Уруз, но третья не появлялась.

– Удова Тварь! – выругался он и ударил кулаком по окровавленной костяной пластине.

Свят повернулся ко мне. В его глазах читалось отчаяние, смешанное с яростью.

– Я убил ее! Я нанес смертельный удар!

– И что? – жестко ответил я. – Думаешь, Руны раздаются за старание? За воинскую доблесть? Они даются за кровь, и ты ее пролил недостаточно!

Я огляделся. Поляна была залита кровью и усеяна ранеными и погибшими. Тела лежали повсюду – наших кадетов и кадетов из пятой команды. Некоторые еще шевелились, стонали и звали на помощь.

Анна Смоленская была еще жива, несмотря на глубокую косую рану, протянувшуюся от плеча девчонки до бедер. Она лежала в луже собственной крови, хватала воздух побелевшими губами и тихо стонала. Шансов у нее не было.

– Свят, – позвал я. – Иди сюда.

Он подошел, все еще злой из-за неполученной Руны.

– Добей ее! – приказал я, кивая на Анну.

Тверской застыл, не веря своим ушам, и с удивлением уставился на меня.

– Что?

– Что слышал! – отрезал я. – Она не выживет. До лагеря час пути, целительница не успеет. Может, этого хватит для твоей третьей Руны.

Свят смотрел на меня, как на чужого. В его глазах плескался ужас.

– Ты предлагаешь мне убить товарища? Нашу девчонку? Еще недавно ты сам чуть не убил за это Ростовского!

– Я предлагаю тебе прекратить ее мучения и получить Силу, – холодно ответил я. – Она все равно умрет. Вопрос только – с пользой или без.

– Нет, – Свят покачал головой. – Нет, я не буду этого делать. Это неправильно, Олег!

– Неправильно? – я шагнул ближе. – А что правильно, Свят? Позволить ей умирать в агонии? Смотреть, как она захлебывается кровью?

– Это убийство!

– Это милосердие!

– Милосердие? – голос Свята сорвался. – Ты хочешь, чтобы я поступил как Ростовский с Данилой? Ты хочешь, чтобы я стал таким же?

Я почувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не на Свята, а на его слабость, на его нежелание принять реальность Игр. Но я сдержался. Потому что еще недавно сам был таким же.

– Вележская, – позвал я, не отводя взгляд от лица Тверского.

– Да, командир? – она подошла бесшумно, как тень.

– Видишь Анну?

– Вижу.

– Добей ее!

Вележская не колебалась ни секунды. Она подошла к умирающей девушке и встала на колени рядом с ней. Анна смотрела на нее расширенными от ужаса глазами, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только предсмертные хрипы.

– Прости, – тихо произнесла Ирина. – Ты отмучалась…

Ее меч вошел точно в сердце. Быстро, чисто и милосердно. Анна дернулась один раз и затихла. Вележская выпрямилась, вытирая кровь с клинка. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

Свят смотрел на нее с отвращением.

– Как ты могла? – прокричал он. – Как?

– Вопрос в другом, – пожала плечами Ирина. – Почему не смог ты⁈

Она подняла левую руку. Мы все смотрели, затаив дыхание. Прошло несколько секунд, и я уже думал, что ничего не произойдет.

А потом это случилось. Кожа на запястье Вележской начала светиться изнутри. Золотые линии проступили сквозь плоть, выжигая новый узор, и рядом с Феху появилась Уруз.

Ирина упала на колени и стиснула зубы, но не издала ни звука. Только пот выступил на лбу, да пальцы левой руки сжались в кулак. Когда процесс завершился, она посмотрела на Руны с удовлетворением хищника, поймавшего добычу.

– Спасибо, командир! – сказала она мне и поднялась на ноги.

Свят отвернулся от нее и попятился назад.

– Вы оба психически больные! – воскликнул он.

– Трое, – поправил его приковылявший к нам Ростовский. – А ты будешь четвертым!

Я направился к дубу, на стволе которого все еще висел пронзенный шипом Борис Торопецкий. К моему удивлению, он был жив. Кровь сочилась из раны в груди и пузырилась на губах при каждом его стоне. Но глаза оставались открытыми, а сознание – ясным. Руны давали нам силу даже в шаге от смерти.

– Я долго не протяну, – прохрипел он, морщась от боли.

Я осмотрел рану. Костяной шип пробил грудь насквозь, чуть правее сердца. Задето легкое, возможно, крупные сосуды. До лагеря больше часа быстрым шагом. До встречи с целительницей он точно не доживет.

– Знаю, – сказал я.

Мой разум работал быстро, просчитывая варианты. Передо мной умирающий командир вражеской команды. Двухрунник. Если он умрет просто так, то это станет потерей для будущей объединенной команды. Если же выживет, то я обрету союзника и должника в одном лице.

– Ты убивал ариев после второй Руны? – спросил я тихо. – Или только Тварей?

Борис понял, к чему я клоню. В его глазах мелькнула целая гамма эмоций – удивление, страх, надежда, понимание. Парень закрыл глаза.

– Убивал, – прохрипел он. – На арене… И в лесу…

Отлично. Значит, план сработает. Должен сработать.

– Эй! – крикнул я двоим кадетам пятой команды. – Несите сюда того умирающего! Живо!

Они переглянулись, но с места не двинулась. Я демонстративно поднял меч и сделал шаг вперед. В их глазах мелькнул страх, и парни повиновались.

Они подтащили умирающего бойца – юношу с рассеченным животом. Тварь распорола его одним ударом, и теперь он медленно умирал. Парень был без сознания, дыхание поверхностное, лицо мертвенно-бледное.

– Что ты делаешь? – спросила подошедшая Лада.

– Даю вашему командиру шанс, – ответил я, стараясь не смотреть девчонке в глаза.

Я взял безвольную руку Бориса и вложил в нее рукоять его меча. Потом обхватил его ладонь своей и приставил клинок к груди умирающего парня.

– Нет! – Лада шагнула вперед, но Вележская преградила ей путь.

– Не мешай, – холодно сказала Ирина. – Он знает, что делает.

Я встретился взглядом с Борисом. В его глазах читался вопрос.

– Ты умрешь, – сказал я. – Или станешь трехрунником. Выбор за тобой.

Он понял. Его пальцы судорожно сжались на рукояти. Вместе мы направили острие к сердцу бессознательного парня.

– Прости, Миша, – прошептал Борис.

Клинок вошел в тело легко. Михаил дернулся и затих навсегда. И в ту же секунду левая рука Бориса вспыхнула ослепительным светом.

Я никогда не видел, чтобы Руна проявлялась с такой силой. Золотое сияние было настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Борис закричал – не от боли, а от экстаза, от Силы, вливающейся в его тело.

Турисаз выжигала себе путь рядом с двумя другими Рунами. Кожа деформировалась и восстанавливалась, принимая новый символ. Борис вытащил костяной шип из груди, и охваченная золотым свечением глубокая рана начала зарастать на наших глазах.

Когда сияние погасло, он посмотрел на меня другими глазами. В них больше не было страха смерти – только удивление и любопытство?

– Почему? – удивленно спросил Борис.

– Потому что мне нужны союзники, – честно ответил я. – Сильные союзники. А еще…

Я замолчал и пристально посмотрел на Бориса.

Понимание озарило его лицо.

– Долг Крови, – прошептал он.

– Именно!

Борис поднял левую руку. Три Руны на его запястье пульсировали в такт с ровным сердцебиением.

– Я, Борис Торопецкий, принимаю Долг Крови перед Олегом Псковским. – Его голос окреп, наполнился силой, которую давали древние слова. – Моя сила – его сила. Моя жизнь – его жизнь, до смерти или до полной уплаты долга.

– Долг принят, – ответил я, соблюдая формальность.

Борис улыбнулся и вытер кровь с лица.

– Умно, – весело сказал он. – Очень умно. Сделал из умирающего союзника и вечного должника…

Я отвернулся. Большинство кадетов смотрели на меня. Но для меня был важен лишь один взгляд – Лады. Взгляд, полный презрения и непонимания. И я читал в этом взгляде, что больше не увижу ее ночью на берегу ручья и не прильну губами к ее манящим губам. Девчонка была не готова принять меня таким, каким я медленно, но верно становился – похожим на тех парней, которые хотели ее изнасиловать и убить.

Я отвел взгляд и посмотрел на Ростовского. Он глядел мне в глаза, не мигая, и одобрительно улыбался. Мне почудилось в этой искренней улыбке торжество победы и я улыбнулся в ответ. Улыбнулся, не разжимая скрежещущих от ярости зубов. Улыбнулся, чтобы не бросится на парня и не вбить эту его улыбку в череп до самого затылка.

Глава 16
Разбор полета

Вечер опустился на Крепость тяжелым покрывалом, окрашенным в багровые тона догорающего дня. Но сегодня это был не просто закат – алеющее небо напоминало зарево погребального костра, который уже скоро запылает в Крепости.

По случаю первой официальной охоты на Тварей все тренировки были отменены. Никто не махал деревянными мечами, не отрабатывал приемы, не бегал по лесным тропам. Те, кто смог уснуть – отсыпался, а те, кто не смог не знали куда деться от назойливых мыслей. Вечером все команды собрали в Крепости для прощания с погибшими.

Я стоял на заполненной кадетами площади и наблюдал, как безруни складывают последние тела павших на погребальный помост. Дрова были уложены в несколько ярусов, пропитаны маслом и благовониями, чтобы перебить запах горящей плоти. Но ничто не могло заглушить этот сладковатый, тошнотворный аромат, который навсегда врезался в память во время первого погребального костра.

В нашей команде погибли четверо. Трое кадетов – от когтей Твари, и один, Анна – от меча Вележской. В остальных командах потери были куда серьезнее – всего этой ночью из леса не вернулись около пятидесяти человек. Кто-то пал от когтей и клыков Тварей, кто-то – от мечей кадетов из других команд. Первая официальная охота превратилась в бойню, которую, несомненно, и планировал воевода.

При этом дополнительную руну обрели всего два человека почти из тысячи, включая Вележскую. Непростительная трата ценного ресурса – именно так бы оценили произошедшее наставники. Десятки молодых жизней, оборванных ради двух новых рун. Даже по меркам Игр это был чудовищно низкий «коэффициент полезного действия».

В моей команде осталось шестьдесят восемь человек. Двоих тяжелораненых спасла от смерти целительница. Она работала всю ночь и утро, вытаскивая раненых с того света. Минувшей ночью эта святая женщина совершила подвиг, и оставалось только догадываться – скольких лет жизни ей это стоило.

Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.

Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести – тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь – острой приправой к серым будням, а чужая боль – абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.

Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.

Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.

Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.

Воевода отвернулся от бушующего пламени и встал лицом к толпе кадетов. Игорь Ладожский медленно оглядел площадь поверх наших голов и застыл, уперев кулаки в бока. Языки пламени создавали вокруг его фигуры ореол, делая воеводу похожим на демона из древних легенд.

Выражение его лица было неразличимо из-за игры света и тени, а мне очень хотелось знать, что чувствует старый арий после кровавой ночи, случившейся по его воле. Удовлетворение от успешного отсева? Разочарование малым количеством полученных кадетами рун? Или, может быть, хоть тень сожаления о десятках молодых жизней, бессмысленно принесенных в жертву?

– Кадеты Российской Империи, – голос воеводы прокатился над площадью, усиленный рунной магией. – Я скорблю вместе с вами! Но скорблю я не по вашим товарищам, потому что их не знал! Я скорблю из-за их бессмысленной гибели!

По рядам пробежал ропот. Бессмысленной? Разве не он сам организовал эту бойню?

– Это был урок, – воевода повысил голос, заглушая гул голосов. – Кровавый урок, который вы запомните навсегда! Я хотел показать вам, что правила придуманы не зря! Хотел продемонстрировать, к чему приводит их нарушение!

Он сделал несколько шагов вдоль неровного строя.

– Многие из вас тайно охотились по ночам, думая, что они самые умнее и могут обмануть систему! Что они готовы к настоящим испытаниям! Вчерашняя ночь показала вашу истинную готовность – десятки трупов, и всего две новые руны!

Воевода остановился и повернулся к костру, указав широким жестом на полыхающее пламя.

– Правила Игр Ариев написаны кровью тысяч ваших предшественников. Каждый запрет, каждое ограничение – это опыт, оплаченный их жизнями. Теперь и вы добавили свою лепту в эту кровавую книгу мудрости.

Он резко развернулся лицом к нам, и шрам на его щеке вспыхнул в отблесках пламени, словно свежая рана.

– Вы еще не готовы к противостоянию с Тварями высокого ранга! Не готовы к схваткам друг с другом! Потому что слишком слабы! Потому что слишком рано почувствовали головокружение от обретенной Силы! Пара рун на запястье – и вы возомнили себя непобедимыми героями!

Воевода прошелся взглядом по первым рядам, где стояли командиры и самые сильные кадеты. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я почувствовал давление его ауры – больше десяти рун против моих четырех.

Это было похоже на физический удар. Воздух вокруг меня словно загустел и стал вязким, как патока. Дышать стало труднее, а руны на запястье запульсировали, словно предупреждая об опасности. Воевода держал меня под прицелом своей силы всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял – между нами пропасть, которую не преодолеть. По крайней мере, сейчас.

– Надеюсь, теперь вы это осознали! Осознали, глядя на тела ваших товарищей! – он снова указал на костер за спиной. – Осознали, вдыхая дым их горящей плоти!

Некоторые кадеты опустили головы. Другие смотрели на воеводу с плохо скрываемой ненавистью. Но никто не осмелился возразить.

– Мы возвращаемся к стандартному сценарию Игр! – объявил воевода после длительной паузы. – Никаких ночных охот без специального разрешения! Никаких вылазок за пределы лагеря после вечернего рога! Тем не менее, результаты вчерашней… проверки будут учтены во время следующего подсчета рейтинга команд.

Я почувствовал, как по рядам прокатилась волна облегчения. Многие боялись, что кровавые ночные охоты станут регулярными.

– Мы ужесточаем ответственность за самовольное оставление лагеря, – голос воеводы стал еще жестче. – Любой, кто совершит данный проступок, автоматически попадет в список аренных бойцов вне зависимости от позиции в рейтинге. Надеюсь, к этой мере прибегать не придется…

Угроза была нешуточной. Нарушителей ждала арена и почти гарантированная смерть от руки более сильного противника.

– Но это еще не все, – воевода сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием толпы. – Не забывайте о сражении, которое вам предстоит через неделю! Используйте оставшееся время, потому что уже в воскресенье половина из вас будет гореть в таком же погребальном костре! И помните: Игры только начинаются. То, что вы пережили этой ночью – лишь бледная тень того, что ждет вас на втором этапе…

Я не слушал заключительные слова воеводы, потому что поймал взгляд Лады. Она стояла с кадетами пятой команды достаточно далеко, и я не мог различить выражение ее лица в пляшущем свете костра.

Я надеялся, что она обдумала мои действия прошлой ночью и оценила их правильно. Что поняла – я защищал не только свою команду, но и ее. Что убитые по моему приказу кадеты погибли не зря!

Команды начали расходиться по своим секторам. Многие оглядывались на погребальный костер, где в неистовом огне сгорали останки их товарищей. Языки пламени взмывали на десятки метров вверх, словно пытаясь дотянуться до первых звезд, унося с собой души павших.

Наша команда двигалась молча. Никто не разговаривал, не шутил, не пытался разрядить обстановку. Даже Ростовский, обычно не упускавший случая вставить язвительное замечание, хранил молчание.

Вернувшись в наш сектор, мы собрались в общей палатке, но привычная картина изменилась. Длинные столы стояли пустыми – ни еды, ни безалкогольного пива, которым обычно баловали нас после испытаний. Голые деревянные поверхности в тусклом свете масляных ламп казались похожими на гробы.

Гдовский уже ждал нас, сидя во главе стола с каменным выражением лица. Рядом с ним лежала толстая книга – журнал, в который он заносил результаты и оценки. Страницы были исписаны мелким почерком, а некоторые имена уже были перечеркнуты красными чернилами.

На столе также лежала карта нашего сектора – детальная, с отметками опасных мест и предполагаемых логовищ Тварей. Я заметил новые пометки, сделанные рукой наставника – места вчерашних сражений, маршруты отступления, точки входа на территорию лагеря. Красные кресты отмечали места гибели кадетов.

– Садитесь, – коротко приказал наставник.

Мы расселись на лавки, сохраняя негласную иерархию. Я занял место во главе стола, справа устроился Ростовский, слева – место Свята пустовало. Он вошел последним и сел в самом конце, подальше от всех.

– Начнем с анализа произошедшего, – Гдовский открыл журнал. – Потери: четыре человека. Могло быть хуже, но должно было быть лучше. Намного лучше.

Он поднял взгляд и посмотрел прямо на меня.

– Командир Псковский, объясните ваше решение вступить в бой с Тварью высокого ранга, имея в подчинении преимущественно одно– и двухрунников?

Я выпрямился, встречая его тяжелый взгляд.

– Тварь атаковала внезапно. Отступление привело бы к большим потерям – она была быстрее большинства наших бойцов…

– Неверно! – рявкнул Гдовский. – Ты почувствовал ее приближение заранее, но не отдали приказ об отступлении. Почему?

Я молчал. Как объяснить, что в тот момент меня захлестнула жажда битвы? Что руны пели в моих венах, требуя крови? Что я не мог не оказать помощь команде Лады?

– Потому что ты возомнил себя непобедимым, – продолжил наставник. – Четыре руны вскружили голову, и ты решил сыграть в героя. Результат – четыре мертвеца из нашей команды и сколько из пятой?

– Семеро, – тихо ответил кто-то.

– Семеро! – Гдовский ударил кулаком по столу. – Одиннадцать трупов из-за твоей гордыни! И что ты получил взамен? Пятую руну? Нет! Славу великого воина? Тоже нет! Только четверых мертвецов и ослабление команды!

Наставник встал и нервно прошелся вдоль стола, его тяжелые шаги отдавались в тишине палатки.

– Разберем бой по частям. Первая ошибка – вы позволили Твари выбрать место схватки – открытую поляну, где она могла использовать свою скорость и маневренность. Следовало заманить ее в густой лес, где деревья ограничили бы ее движения.

Он был прав. В пылу битвы я не думал о тактике, полагаясь только на грубую силу.

– Вторая ошибка – неправильное построение. Вы бросились в атаку все одновременно, создав хаос. Следовало разделить силы: одна группа отвлекает, вторая и третья атакует с флангов, четвертая – оттаскивает раненых.

– Третья ошибка, – Гдовский остановился и обвел нас тяжелым взглядом, – вы не использовали рельеф местности. Рядом был овраг. Можно было заманить Тварь на край и столкнуть ее вниз. Хотя бы использовать валуны в качестве укрытия. Но вы выбрали лобовую атаку. Самый примитивный и кровавый вариант!

Гдовский остановился напротив Ростовского.

– Кадет Ростовский, что нужно было сделать, когда Тварь появилась на поляне?

Юрий приподнял голову, и на его губах появилась знакомая циничная улыбка.

– Отступить и вынудить сражаться с ней кадетов пятой команды, а затем атаковать с выгодной позиции или вообще уйти – в зависимости от результатов сражения!

– Предположим, Тварь ослабела, как в нашем случае? – Гдовский вопросительно вскинул брови.

– Добить ослабевшую Тварь, а затем… – Ростовский сделал паузу, его улыбка стала шире, – оставшихся в живых кадетов пятой команды.

По палатке пробежал шепоток. Некоторые кадеты смотрели на Ростовского с отвращением, другие – с пониманием, третьи – не скрывая безусловной поддержки.

– Это правильный сценарий, если бы все происходило на втором этапе Игр, – не моргнув глазом, ответил Гдовский. – Вчера нужно было отступить, чтобы основной удар приняли на себя пятые, а затем, организовавшись и обсудив тактику, добить Тварь максимально быстро и эффективно. А смертельно раненых…

Наставник замолчал и разочарованно посмотрел на меня.

– Смертельно раненых следовало добить руками самых сильных членов команды. Быстро, милосердно, но главное – с пользой. Каждая смерть должна усиливать команду, а не ослаблять ее!

Я почувствовал, как во мне поднимается волна отвращения. Не к словам Гдовского – они были логичны с точки зрения выживания. Отвращение к себе, потому что часть меня соглашалась с его бесчеловечной логикой.

– Но ты, – наставник покачал головой, – ты играл в благородного рыцаря. Спасал чужих и рисковал своими. И что в итоге? Борис Торопецкий получил третью руну и принес Клятву Крови. Думаешь, что получил преимущество?

Я молчал, но Гдовский не ждал ответа.

– Ты создал проблему! – Гдовский подошел к карте и ткнул пальцем в сектор пятой команды, – теперь у них есть трехрунник, знающий твои методы и тактику. Долг Крови запрещает прямое нанесение вреда, но не опосредованное!

Логика наставника была безупречной и бесчеловечной. Каждое решение он оценивал только с точки зрения выгоды и потерь, не оставляя места чувствам или морали.

– Вележская, – Гдовский повернулся к Ирине. – Единственная, кто вчера действовала правильно. Добила умирающую девушку из нашей команды, получила вторую руну. Жестоко? Да! Эффективно? Безусловно!

Ирина сидела с каменным лицом, но я заметил, как дрогнули ее пальцы. Даже для нее, холодной и расчетливой, убийство товарища далось нелегко.

– Теперь о будущем, – Гдовский закрыл журнал. – В воскресенье – очередные поединки в Крепости. И не только традиционные двенадцать арен слабых против сильных. Сражаться будут все!

Он обвел взглядом притихших кадетов.

– У вас четыре дня на подготовку. Четыре дня, чтобы превратить оставшихся слабаков в бойцов, способных если не победить, то хотя бы достойно умереть. Псковский, это твоя ответственность как командира!

– Понял, наставник!

– Очень на это надеюсь! – ответил Гдовский и направился к выходу.

Он вышел, оставив нас переваривать услышанное. Какое-то время в палатке стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей в лампах.

– Ну что, командир? – первым нарушил молчание Ростовский. – Будем следовать советам наставника? В будущих сражениях с Тварями позволим самым сильным из нас убивать своих раненых?

В его голосе звучала провокация, но я видел в глазах неподдельный интерес. Он хотел знать, готов ли я переступить эту черту.

– Каждый случай будем рассматривать отдельно, – ответил я, стараясь говорить ровно. – Но приоритет – сохранение максимального количества боеспособных членов команды.

– А небоеспособных? – не отставал Ростовский.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Нельзя убивать своих ради рун! – подал голос Свят.

Я перевел взгляд на него. Парень выглядел измученным – темные круги под глазами, дрожащие руки. Вчерашняя ночь оставила след на всех, но на нем – особенно.

– Заставлять никого не буду, – ответил я. – Но и защищать от последствий собственного выбора – тоже. Слабые умрут. Сильные получат их силу. Таков закон Игр Ариев.

– Но ведь можно попытаться спасти… – начал Тверской, но Ростовский перебил его:

– Можно. И пока ты будешь тащишь умирающего к целительнице, Тварь или враждебный кадет перережет глотку тебе. Героизм на Играх – это самоубийство, красавец. Запомни это!

– Расходимся, – приказал я, поднимаясь. – Завтра начинаем усиленные тренировки.

Кадеты начали покидать палатку. Свят поднялся первым и быстро направился к выходу. Нужно было поговорить с ним, пока он окончательно не замкнулся в себе.

Я нашел Свята там же, где он провел весь день – на ограде у кромки леса. Луна поднялась над верхушками деревьев, заливая все вокруг призрачным серебристым светом. В этом свете лицо Свята казалось восковым, лишенным жизни.

– Не хочу говорить, – сказал он, не поворачивая головы.

Я сел рядом, чувствуя холод деревянной перекладины.

– И не надо. Просто послушай.

Свят промолчал, что я воспринял как согласие.

– Ты не смог добить умирающего. Отказался от Руны, когда она была в шаге от тебя. И теперь терзаешься – правильно ли поступил.

Плечи Свята напряглись, но он по-прежнему молчал.

– А еще ты не можешь принять то, что сделала Вележская. Твоя девушка. Она не колебалась, не сомневалась. Просто подошла и добила Анну. Получила руну. И теперь ты смотришь на нее другими глазами.

– Она изменилась, – хрипло произнес Свят. – Или я просто не знал ее по-настоящему. Как она могла так спокойно… Прирезала ее как овцу на бойне…

– Анна была обречена, – сказал я. – Вележская прекратила ее мучения и усилила команду. С точки зрения логики Игр – идеальное решение.

– К черту логику Игр! – Свят резко повернулся, и я увидел его покрасневшие глаза. – Мы люди, а не звери! Должна быть грань, которую нельзя переступать!

– Должна быть, – согласился я. – Но на Играх эта грань стирается с каждым днем. С каждой Руной. С каждым убийством.

– Ты тоже так думаешь? – в голосе Свята звучало отчаяние. – Что нужно добивать своих ради силы?

Я помолчал, подбирая слова.

– Я думаю, что каждый делает свой выбор. Ты выбрал остаться человеком. Вележская выбрала выживание. Оба выбора имеют свою цену.

– И какая цена у моего выбора?

– Возможно, жизнь. Без третьей руны твои шансы на выживание снижаются с каждым днем. Но ты сохранишь то, что для тебя важнее жизни – человечность.

– А Ирина? Что она потеряла?

– Часть себя. Ту часть, которая могла бы колебаться, сомневаться, жалеть. Она стала сильнее как воин, но слабее как человек.

Мы помолчали, глядя на темную стену леса. Где-то вдали ухнула сова, и ее крик эхом прокатился по верхушкам деревьев.

Неожиданно Свят обнял меня за шею и развернул лицом к себе.

– А ты? – он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы. – Что потерял ты?

– Себя, – честно ответил я. – Я меняюсь, Свят! И с каждым днем – все больше и больше. Четыре руны! Четыре шага от человечности! Но я хотя бы осознаю это. А Ростовский… Он упивается своим падением.

– Я не хочу становиться таким, – прошептал Свят. – Ни как он, ни как ты. Ни даже как Ирина.