Текст книги "Игры Ариев. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
Чувственный порыв

Полночь опустилась на Крепость, укрыв ее плотным покрывалом тьмы. Я лежал в спальном мешке, глядя в темноту и прислушиваясь к размеренному дыханию товарищей. Сон не шел – слишком много мыслей роилось в голове, не давая покоя измученному телу.

Напротив, в спальном мешке мерно посапывал Свят. Даже в темноте я различал очертания его лица – спокойного и умиротворенного. Впервые за много дней на нем не было печати обреченности. Устроенная мной провокация дала результат – из взгляда друга ушла опустошенность и вернулась искра жизни.

Но Свят не стал прежним. Что-то сломалось в нем окончательно, что-то изменилось на фундаментальном уровне. Он больше не смотрел на мир глазами восторженного идеалиста. Теперь в его взгляде читалась настороженность хищника, готового к атаке. Иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный сквозь меня, и видел в нем отражение собственной трансформации.

После вчерашней тренировки он меня избегал. Мы обменялись всего парой фраз – сугубо по делу, о предстоящих боях и тактике. В его глазах больше не было прежнего тепла, только холодное равнодушие и отстраненность.

Вележской он тоже сторонился. Их отношения, и раньше непростые, теперь превратились в молчаливое противостояние. Они старательно избегали друг друга и не разговаривали, а если их взгляды пересекались, то сразу отворачивались. Убийство Анны встало между ними непреодолимой стеной.

Я попытался вытащить парня из эмоциональной ямы, а получилось у меня или нет – покажет только арена. Уже через день она даст знать, вернул Свят веру в себя или спрятал собственную слабость глубоко в душе.

Все кадеты последние дни были угрюмы и погружены в собственные мысли. Возможная близкая смерть накладывала свой отпечаток на наше поведение. Веселые парни стали молчаливыми, болтушки замкнулись в себе, а задиры избегали конфликтов. Гнетущая атмосфера сказалась даже на Ростовском и Вележской.

Юрий стал еще циничнее, его шутки – еще злее. На тренировках он не щадил никого, гоняя кадетов до полного изнеможения. «Лучше пот на тренировке, чем кровь на арене,» – говорил он, и в этом была жестокая правда. Но иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный в никуда. Даже трехрунник не был застрахован от смерти во время поединка.

С Ириной происходило что-то странное. После получения второй руны она изменилась. Движения стали более быстрыми и хищными. Взгляд – жестче, расчетливее. Она больше не пыталась сблизиться со Святом, хотя раньше искала любой повод для разговора. Вместо этого я несколько раз замечал, как она наблюдает за Ростовским. Не просто смотрит, а разглядывает с вожделением. Ее взгляд скользил по его атлетической фигуре с интересом самки, разглядывающей привлекательного самца.

Или мне только казалось? В напряженной атмосфере ожидания смерти легко было увидеть то, чего нет. А может, Вележская просто искала мужчину-защитника? Свят больше не годился на эту роль – он был сломлен и ненадежен. А трехрунник Ростовский, сильный и циничный, являл собой идеального покровителя для расчетливой и умной девушки.

Вчера на ужине она села рядом с ним, и они о чем-то оживленно переговаривались. Свят сидел по правую руку от меня, уставившись в тарелку, и делал вид, что ничего не замечает. Но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие ложку.

Я тряхнул головой, отгоняя пустые мысли. Не мое дело, кто на кого смотрит, и кто с кем разговаривает. У меня хватало собственных проблем. Собственных демонов.

Все мои мысли были о Ладе. Проклятие, даже сейчас, лежа в темноте, я ощущал ее призрачные прикосновения. Вспоминал вкус ее губ, запах волос, тепло упругого тела. Эти воспоминания были одновременно сладкой пыткой и единственным светом в окружающей тьме.

Не только и не столько потому, что у меня вставал на один лишь ее образ – хотя и это тоже. Четыре руны обострили все чувства, включая либидо. Тело, усиленное магией, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Каждую ночь мне снились эротические сны, от которых я просыпался взмокший и возбужденный.

Дело было не только в физическом влечении. Я просто хотел быть с ней рядом. Слышать ее голос – мелодичный, с легкой хрипотцой. Видеть улыбку – открытую и искреннюю. Чувствовать тепло ее тела, когда она прижималась ко мне в редкие минуты близости.

Это желание было таким острым, что причиняло почти физическую боль. Быть может, это и есть любовь? Не просто страсть, которую я испытывал ко многим красивым девушкам в Изборском княжестве. Не просто физиологическое влечение к женщине, которое можно утолить с любой симпатичной особой. А нечто большее – желание защищать, оберегать, делить радости и горести. Готовность пожертвовать всем ради ее безопасности.

Я влюбился. Влюбился на Играх Ариев. И это чувство накрыло меня с головой, несмотря на все доводы разума. Оно питалось воспоминаниями о редких встречах, о поцелуях у ручья, о жарком теле, прижимающимся к моему в минуты страсти.

Лада не приходила на наши встречи уже больше недели. После совместной охоты, где я спас Бориса Торопецкого ценой жизни его товарища, она смотрела на меня с таким презрением, что сердце сжималось от безнадежной тоски. В ее глазах я ясно прочитал приговор. «Ты чудовище!» – говорил ее взгляд.

И она была права. Я хладнокровно манипулировал умирающим человеком, превратил его смерть в инструмент для создания союзника. Поступил точно так же, как Ростовский с Данилой. Даже циничнее и изощреннее.

Лада видела, во что я превращаюсь. Видела не парня, который спас ее от насильников, а хладнокровного расчетливого убийцу. Существо, для которого человеческая жизнь – разменная монета в большой игре.

В чем смысл мстить Апостольному князю, если на пути к этой мести я потеряю все человеческое? Какой толк от расплаты за семью, если сам стану таким же чудовищем? Лада была якорем, удерживающим меня на краю пропасти, без нее падение было неизбежным.

Решение пришло внезапно. Я должен ее увидеть! Должен объясниться, попытаться вернуть хотя бы тень прежних отношений. Потому что без Волховской все теряло смысл. Даже месть начинала казаться пустой и бессмысленной. Я больше не мог лежать, размышляя о том, что потеряно – нужно было действовать.

Я вылез из спального мешка, и холодный воздух обжег разгоряченную кожу. Быстро натянул рубаху, штаны и сандалии. Застегнул ремень с мечом – выходить за пределы лагеря без оружия было самоубийством. Осторожно раздвинул полог палатки и выскользнул наружу. Пальцы слегка дрожали – не от холода, а от волнения, но клинок успокаивающе покачивался на бедре.

Ночь встретила прохладой и тишиной. Воздух был чист и свеж, с легким привкусом дыма. На границе лагеря горели костры. Часовые сидели вокруг них группами по трое и не спали, как раньше. Категорический запрет воеводы на ночные прогулки в лесу соблюдался неукоснительно.

Усиленная охрана меня не смущала. С четырьмя рунами на запястье я мог стать практически невидимым даже для двухрунников. Турисаз давала способность к коротким перемещениям в пространстве, а остальные руны усиливали скорость и реакцию. Вопрос был только в том, как объяснить свое отсутствие в лагере, если кто-то заметит.

Впрочем, у меня была отговорка. Я неспешно направился к нужнику у границы лагеря – официальная причина покинуть палатку ночью. Деревянная постройка находилась в тени, скрытая от прямого света костров – идеальное расположение для первого скачка.

Подойдя к нужнику, я огляделся. Ближайший часовой стоял в десятке метров от меня, и опершись на ограду, напряженно вглядывался в темную глубину леса. Остальные были слишком далеко. Момент был подходящий.

Активировав руны, я прикрыл левое запястье ладонью – золотое свечение могло привлечь внимание. Феху, Уруз, Турисаз и Ансуз отозвались привычным жаром, наполняя тело силой. Кровь забурлила в жилах, мышцы налились мощью, а чувства обострились до предела.

Мир преобразился. Ночь стала светлее, звуки – четче, запахи – резче. Я слышал дыхание часовых, биение их сердец и шорох одежды при каждом движении. Чувствовал запах страха, исходящий от них волнами – даже самые храбрые боялись красноглазых обитателей ночного леса.

Время замедлилось. Я сделал шаг в сторону леса и активировал Турисаз для пространственного перемещения. Реальность смазалась, превратившись в калейдоскоп красок. Желудок скрутило знакомым ощущением невесомости – словно падаешь в бездонную пропасть. В следующий миг я материализовался в спасительной темноте леса, в десятке метров от лагеря. Дезориентация длилась долю секунды – тело уже привыкло к скачкам.

Лес встретил тишиной. Обычные ночные звуки стихли, словно природа затаила дыхание. Осторожности ради я держал ладонь на рукояти меча, готовый выхватить клинок при первой же опасности, но желание увидеть Ладу было сильнее страха. Я побежал к ручью – месту нашей первой встречи.

Лес расступался нехотя, цепляясь ветвями за одежду. Ноги сами несли по знакомой тропе. Сколько раз я проделывал этот путь? Десять? Двадцать? Каждый камень, каждый корень были знакомы. Я нашел бы дорогу к ручью даже с закрытыми глазами в полной темноте.

Ручей встретил меня тихим журчанием. Вода бежала по камням, отражая свет звезд, пробившийся сквозь густые кроны высоких деревьев. Место выглядело мирным, почти идиллическим. Трудно было поверить, что всего в нескольких километрах отсюда сотни ариев тренировались днями и ночами, чтобы убивать друг друга.

Я сел на знакомый валун. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась человеческой фигурой. Минута проходила за минутой, а Лада не появлялась.

Меня начали грызть сомнения. А что, если она не придет? Что, если окончательно разочаровалась во мне и не желает видеть? Нет. Нужно ждать. Она появится – я чувствовал это. Связь между нами была слишком сильной, чтобы оборваться так просто.

И Лада пришла.

Я услышал ее легкие шаги задолго до приближения. Волховская кралась по ночному лесу. Мягкая поступь, осторожная – она боялась попасть в засаду. Умная девочка. Умная и отчаянная.

Она появилась из темноты бесшумно, как лесной дух. Невольно я залюбовался грацией ее движений, мягкой текучестью жестов и гордой посадкой головы. Сердце пропустило удар.

– Лада…

Имя сорвалось с губ само собой. В нем было все – тоска, надежда и мольба.

Она остановилась в нескольких шагах, не приближаясь. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд – тяжелый, оценивающий. Нас разделяло всего несколько метров, но это расстояние казалось непреодолимой пропастью.

– Я поняла, что сегодня ты придешь, – тихо сказала она. – Почувствовала…

Ее голос звучал устало, почти безразлично. Это пугало даже больше, чем гнев или презрение. Безразличие означало, что в мыслях она со мной уже простилась.

– Я должен был тебя увидеть. Поговорить. Объяснить…

– О чем говорить? – в голосе Лады появились нотки горечи. – О том, как ты манипулировал кадетами? Как превратил чужую смерть в инструмент для достижения своих целей? Как хладнокровно отдавал приказы убивать и убивал своей рукой?

Слова били как пощечины. Каждое – правда, от которой некуда деться.

– Я спас Бориса. Дал ему шанс выжить.

Мы оба это знали, что это ложь. Я спас его не из альтруизма, а из расчета. Новый союзник, связанный долгом крови – ценное приобретение.

– Ты использовал его. Как используешь всех…

Снова правда. Жестокая, неприкрытая правда. Я использовал людей как инструменты. Свята – чтобы сохранить боевую единицу и иметь рядом товарища, которому могу доверять. Ростовского – чтобы иметь сильного союзника. А всю команду – чтобы добраться до вершины Рунной лестницы.

– Я видела твои глаза во время боя, – продолжила Лада, подходя ближе. – Видела, как ты убивал. Как рассчитывал каждый удар, каждое движение. В них не было ничего человеческого. Только холодный расчет и жажда крови.

Она остановилась в паре шагов. Теперь я видел ее лицо отчетливо. Кожа была бледной, почти прозрачной в лунном свете. На шее виднелся тонкий шрам – след от когтей Твари. Губы были плотно сжаты, а подбородок едва заметно дрожал.

– Это руны… – попытался оправдаться я.

– Нет! – она резко оборвала меня. – Не вини руны! Они только усиливают то, что уже есть внутри! Ты сам выбрал этот путь! Сам решил стать чудовищем!

Я молчал. Что я мог сказать? Что убиваю ради благой цели? Что жертвую собой ради мести? Все это были жалкие оправдания. Правда была проще и страшнее – мне нравилось убивать. Нравилось ощущать власть над жизнью и смертью.

Лада подошла еще ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал ее запах – свежий, с легкой горчинкой лесных трав, и голова кружилась сильнее, чем от ран, нанесенных Святом.

Я видел каждую деталь ее лица. Маленькую родинку над левой бровью. Еле заметные веснушки на носу. Серебристые искорки в радужках. Красота, от которой перехватывало дыхание.

– В твоей душе нет места любви! – с горечью сказала она.

Я открыл рот, чтобы ответить. Хотел сказать, что люблю ее. Что думаю о ней каждую минуту. Что готов на все ради нее. Что она – единственный свет в окружающей тьме.

Лада шагнула вперед и зажала мне рот ладонью. Ее прикосновение обожгло, словно раскаленное железо. Ее ладонь была горячей и немного влажной. Она наклонилась к моему уху, и я ощутил тепло ее дыхания.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Лада медленно убрала ладонь и поцеловала меня. Ее губы были мягкими, теплыми и солоноватыми – девчонка плакала. Поцелуй был отчаянным, полным боли и страсти одновременно. Он был прощальным – последний дар перед вечной разлукой.

У меня снесло крышу. Все мысли, сомнения, страхи – все исчезло. Остались только ощущения. Мягкость ее губ. Вкус слез. Тепло тела. Гормоны бурлили в крови, а руны пульсировали в такт сердцебиению.

Я крепко прижал к себе ее тонкий стан, чувствуя каждый изгиб тела сквозь одежду. Ладони сами скользнули по спине, пальцы зарылись в волосы. Я целовал ее с отчаянием утопающего, словно это был последний глоток воздуха в жизни.

Лада тихо застонала, и звук прошел по моим нервам электрическим разрядом. Тело отреагировало мгновенно – кровь прилила к паху, дыхание участилось, а мышцы напряглись. Но стон был не только от страсти – от боли. Я слишком сильно прижимал ее к себе.

Воспоминание о предостережении Гдовского отрезвило словно холодный душ. У меня четыре руны, а у нее одна. В пылу страсти я мог сломать ей ребра, повредить внутренние органы, раздавить как хрупкую птичку. Мысль была настолько ужасной, что я резко ослабил хватку.

Лада отстранилась, тяжело дыша. Ее глаза блестели в темноте – то ли от слез, то ли от возбуждения. Губы покраснели от жаркого поцелуя, а волосы выбились из косы, обрамляя лицо темными прядями. Она была потрясающе сексуальной!

– Я люблю тебя, Олег, – повторила она, и в голосе звучала бесконечная печаль. – Люблю, даже толком не зная. Люблю вопреки разуму, вопреки всему. Но вместе мы не будем никогда…

– Но почему⁈ – вырвалось у меня, и громкий крик разнесся по ночному лесу, вспугнув притихших птиц.

– Ты хладнокровный и расчетливый убийца, – ответила Лада.

Она покачала головой, и в лунном свете на бледных щеках блеснули слезы.

– Однажды… Однажды ты убьешь и меня. Просто потому, что я буду стоять на твоем пути. Или потому, что моя смерть принесет тебе выгоду. Ты даже не задумаешься – просто сделаешь то, что нужно!

Я хотел возразить, но слова снова застряли в горле, потому что интуиция подсказывала – она права. Если бы пришлось выбирать между Ладой и местью… Я не знал, что бы выбрал. И собственная неуверенность не на шутку испугала меня.

– Я могу измениться… – прошептал я, хотя не верил в эти слова.

– Нет, – Лада покачала головой. – Не можешь. Не захочешь. Руны для тебя важнее всего остального. Важнее собственной души. Важнее меня. Важнее любви.

Она отступила на шаг, и между нами снова возникла пропасть.

– Прощай, Олег, – сказала Лада. – Я буду молиться, чтобы ты нашел другой путь, потому что не могу идти рядом, пока ты идешь выбранной дорогой…

Она развернулась и пошла прочь. Каждый ее шаг отдавался болью в сердце. Фигура в темном плаще удалялась, растворяясь в ночи. Еще мгновение – и она исчезнет навсегда.

Я еще мог догнать ее. Мог удержать силой. С четырьмя рунами это было легко – пара прыжков, захват, и девчонка в моих руках. Мог заставить выслушать, заставить понять, заставить остаться, но я остался стоять. Потому что насилие только подтвердило бы ее слова. Я действительно превращался в чудовище. И неразделенная любовь не могла остановить процесс – наоборот, делала чудовищем еще более агрессивным.

Лада скрылась в темноте, унося с собой последнюю надежду на спасение. Я остался один – с болью, яростью и пустотой в душе.

Я мог бы крикнуть ей вслед, что она тоже убийца, как и все мы. Что ее руки тоже в крови. Что на Играх нет невинных. Но я молчал. Потому что был слишком истощен морально. Весь мой пыл ушел на Свята, на попытку спасти друга. На Ладу сил уже не осталось.

Я опустился на землю и прислонился спиной к поросшему мхом валуну. Холодный камень остужал разгоряченное тело, но не мог остудить бурю в душе. В паху все пылало – поцелуи и объятия Лады разбудил зверя, которого теперь нечем было усмирить.

Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, и в мыслях возник образ Лады – растрепанной, со следами слез на щеках, но все равно прекрасной и сексуальной. Губы еще хранили вкус ее поцелуя, а руки помнили изгибы тела.

Проклятые руны усиливали все ощущения. Возбуждение не спадало, а только росло. Тело требовало разрядки с настойчивостью голодного хищника. Я попытался думать о чем-то другом – о предстоящий схватке на арене, о тактике, о Святе… Бесполезно!

Время тянулось мучительно медленно. Я сидел у ручья, слушая журчание воды и пытаясь привести мысли в порядок, но в голове царил хаос. Любовь, боль, ярость, вожделение – все смешалось в один ядовитый коктейль.

Может, вернуться в лагерь? Залезть в спальник и попытаться заснуть? Нет, сон не придет. Я буду лежать до утра, бесконечно прокручивая в голове эту встречу. Представляя, что мог сказать иначе, что мог сделать по-другому.

Треск сучьев за спиной прервал мои размышления. Инстинкты, отточенные неделями тренировок, сработали мгновенно. Руны вспыхнули, наполняя тело силой, и я вскочил на ноги, разворачиваясь к источнику звука. Рука автоматически легла на рукоять меча. Кто-то приближался, не особо скрываясь. Уверенная поступь, размеренный шаг. Не Тварь – те двигались иначе. Человек.

Я выхватил клинок и активировал Турисаз. Мир смазался – я переместился в пространстве, материализовавшись за спиной неизвестного. Клинок лег на горло, готовый перерезать сонную артерию одним движением.

– Ни с места! – прошипел я.

Глава 19
Основной инстинкт

– Быстрая реакция, – спокойно сказала Вележская. – Но предсказуемая. В следующий раз попробуй атаковать в лицо – эффект неожиданности будет сильнее. Можешь убрать клинок от моего горла – я не собираюсь тебе убивать.

Я спрятал меч в ножны, недоумевая. Что Ирина делала здесь, за пределами лагеря, глубокой ночью?

Она повернулась ко мне. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из мрамора – идеальные черты, высокие скулы, чувственные губы. Красивое и холодное, как у статуи. Живыми были только глаза, в них плясали темные огоньки – не то страсти, не то безумия.

Длинные густые волосы были распущены и струились по плечам шелковистым водопадом. Она была в стандартной кадетской форме, но даже эта невзрачная одежда не могла скрыть ее идеальную фигуру.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, стараясь не пялиться на грудь.

– То же, что и ты – ищу утешения…

Ее взгляд скользнул ниже и остановился на моем все еще вздыбленном паху. На губах Ирины появилась ироничная улыбка – не насмешливая, скорее понимающая.

– Вижу, твоя пассия не оценила юношеский пыл. Как жестоко с ее стороны – оставить парня в таком состоянии!

– Ирина…

– Тише, – она приложила палец к моим губам.

Прикосновение было легким, но от него по телу прошла волна жара.

– Не надо слов – мы оба знаем, зачем я здесь…

Она прильнула ко мне, и я почувствовал жар девичьего тела. От нее пахло чем-то диким и пряным, возбуждающим и дурманящим разум. Вележская была красива – иной красотой, нежели Лада. Если та была нежной утренней розой, то Ирина – хищной ночной орхидеей. Манящей, но опасной и ядовитой.

– Нет, – неуверенно пробормотал я, отступая на шаг. – Свят…

– Свят больше не хочет меня, – в голосе девушки прозвучала горечь. – После того, что я сделала с Анной… Он смотрит на меня как на чудовище. Как на убийцу…

– Он просто потрясен, дай ему время…

– Не оправдывай друга, я знаю правду, – Ирина покачала головой. – Он никогда не простит. Я вижу это в его зеленых глазах – отвращение, страх и презрение. Для него я теперь недостойная любви, оскверненная. Такая же, как ты.

Она улыбнулась, но в глазах веселья не было.

– И знаешь что? Мне все равно. Я устала притворяться хорошей девочкой. Устала соответствовать его идеалам. Может, я и правда чудовище – ну и что? По крайней мере, чудовища выживают!

Она сделала шаг навстречу, сокращая расстояние между нами. Теперь я чувствовал ее дыхание на своей щеке.

– Мы оба не доживем до конца Игр, – прошептала она. – Слишком много врагов и слишком мало рун на запястьях. Так почему бы не урвать немного счастья, пока оно доступно?

– Ирина, нет…

Она ничего не ответила. Ее тонкая рука скользнула вниз по моей груди и оказалась в штанах. Прикосновение было неожиданным, холодные пальцы обхватили возбужденную плоть, и я инстинктивно подался вперед.

– Твое тело честнее тебя, – прошептала она, лаская меня с удивительным мастерством. – Оно знает, чего хочет, лучше, чем ты…

– Ирина, прекрати… – прошептал я, но голос предательски дрогнул.

Вележская заткнула мне рот поцелуем. Не нежным, как у Лады, а требовательным, голодным и отчаянным. Она целовала меня жадно и безрассудно, словно это был последний поцелуй в жизни. И может, так оно и было. На Играх каждый поцелуй мог стать последним.

Умом я понимал, что совершаю ошибку. Что предаю и Свята, и Ладу, и самого себя. Но плоть не подчинялась разуму. Разгоряченное тело требовало разрядки, а Ирина предлагала ему необходимое.

Я закрыл глаза и ответил на поцелуй, представляя, что со мной Лада. Что это ее руки ласкают меня, ее губы требуют ответа, ее тело с силой прижимается к моему.

Но самообман длился недолго. Ирина целовалась иначе – более умело, агрессивно и требовательно. Ее прикосновения были уверенными и точными, доводящими до исступления. Она хорошо знала, что делает, знала, как довести мужчину до безумия. Ее рука продолжала ласкать, поглаживая, сжимая и ослабляя хватку. Другая рука скользнула под рубаху и крепко сжала мои ягодицы.

До пика возбуждения мы дошли одновременно. Страсть захлестнула с головой, смывая остатки самоконтроля. Больше не было мыслей о правильном и неправильном, о предательстве и чести. Осталась только потребность – древняя, животная и неодолимая.

Наши руки яростно расстегивали застежки, срывая одежду друг с друга. Пальцы путались в завязках и в нетерпении рвали ткань. Нам было не до нежности и прелюдий – нами правило неукротимое желание слиться воедино.

Мы упали на траву, влажную от росы. Холод земли контрастировал с жаром тел, даря острые и необычные ощущения. Под моей спиной хрустели сухие листья, в кожу впивались иголки и мелкие камешки, но это только добавляло пикантности.

Ирина оказалась сверху, и ее волосы занавесили наши лица темным пологом. В этом интимном пространстве было только ее лицо – искаженное страстью, прекрасное в своей откровенности.

– Последний шанс отказаться, – прошептала она, но в ее голосе не было сомнений.

Вместо ответа я взял ее за шею и притянул ее для поцелуя, отрезая себе и ей путь назад.

Проникновение было резким, почти болезненным для нас обоих. Ирина опустилась на меня с уверенностью опытной любовницы, и я ответил тем же – руки сами легли на ее бедра. Она вскрикнула, впившись ногтями в мои плечи, и я зашипел от неожиданности, направляя ее ритмичные, уверенные движения.

– Не думал… – начал я, но она прижала палец к моим губам.

– Не останавливайся, – сладострастно прошептала она. – Мне нужно это! Нужно почувствовать себя живой! Нужно забыть обо всем хотя бы на час…

И я не останавливался. Мы двигались в унисон, два опытных партнера, знающих, чего хотят. Не было неловкости первого раза, зато было отчаяние двух людей, ищущих забвения. Ирина умело управляла процессом соития, но и я не был пассивным участником. Мои руки исследовали ее тело, находя чувствительные точки. Губы ласкали шею, плечи и грудь.

Руны обостряли и усиливали ощущения. Не было любви и нежности тоже не было – нас подчинила страсть, помноженная на отчаяние. Мы были похожи на двух приговоренных к казни, крадущих последние мгновения наслаждения у смерти.

Ирина двигалась яростно, почти агрессивно. Она не занималась любовью – она уверенно брала то, что хотела, то, что ей было нужно. Ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине, зуа бы впивались в плечи. Это была не близость, а битва. Сражение со смертью, страхом и одиночеством.

Я отвечал той же монетой. Руны давали силу и выносливость, дарили возможности, недоступные безруням. Мы потеряли счет времени, меняяя позиции и исследуя границы удовольствия и боли, а каждый жадный стон и приглушенный вскрик лишь подстегивали желание.

В какой-то момент я оказался сверху. Ирина обвила меня ногами, притягивая сильнее. Ее глаза были полуприкрыты, губы сомкнуты, а по лицу струился пот. В этот момент она была прекрасна первозданной, дикой красотой.

– Сильнее! – потребовала она. – Не жалей меня – я не фарфоровая кукла!

И я не жалел. Мои толчки стали резче, глубже и яростнее. Ирина отвечала мне тем же. Она двигалась все быстрее и быстрее, а затем резко остановилась и выгнулась дугой, запрокинув голову. Ее рот открылся в беззвучном крике, тело сотрясала крупная дрожь, а внутренние мышцы сжались, пульсируя в быстром ритме, но мы не остановились. Страсть требовала полного опустошения, полной отдачи.

Едва отдышавшись, Ирина перевернула меня на спину и вновь оседлала. Теперь она задавала другой ритм – медленный, мучительно сладкий и чарующий. Она двигалась как профессиональная танцовщица – плавно и грациозно, откинувшись назад и демонстрируя точеные формы. Ее волосы струились по плечам и спине темным водопадом, а груди покачивались в такт ритмичным движениям.

Я смотрел на нее снизу вверх и не мог отвести взгляд. В лунном свете ее кожа казалась серебристой, покрытой светящимися бисеринками пота. Она была богиней – прекрасной, непостижимой и безжалостной. Мои руки скользили по упругому телу, исследуя каждый изгиб. Бедра, талия, груди – все было совершенным. Время потеряло значение. Существовали только наши тела, сплетенные в древнем танце. Только стоны, вздохи и страстный шепот. Только нарастающее напряжение, грозящее разорвать на части.

Мы продолжали, пока тела не взмокли от пота, пока дыхание не стало прерывистым, пока силы окончательно не иссякли. Но даже тогда остановиться не смогли – слишком сильна была потребность дойти до конца, до полного опустошения. И мы дошли до него одновременно.

Мир взорвался ослепительной вспышкой, и мое тело сотрясли спазмы наслаждения. Я вцепился в бедра Ирины и притянул ее к себе, погружаясь глубже, а она вскрикнула, обмякла и упала мне на грудь. Ее ело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было рваным, а сердце колотилось как бешеное. Я нежно обнял девчонку и прижал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается ее пульс.

Мы лежали на траве, не отпуская друг друга из крепких объятий, и медленно приходили в себя. Постепенно холод ночи остудил разгоряченную кожу, вернув способность мыслить, и страсть отступила, оставив только усталость и странную пустоту в душе.

Ожидаемого восторга и чувства полета не возникло – меня начало терзать ощущение совершенной ошибки. Образ Лады встал перед глазами, и стыд обжег похлеще раскаленного железа.

Судя по всему, Ирину одолевали похожие мысли. Она торопливо поднялась на ноги, и начала одеваться, избегая моего взгляда. Ее движения были резкими, почти злыми. Я с трудом отвел взгляд от ее соблазнительного тела.

– Ирина… – промямлил я, не зная, что сказать.

– Не надо, – оборвала меня она, натягивая рубаху. – Мы оба получили то, что хотели. Точка!

Ирина застегнула последнюю пряжку и повернулась ко мне. В лунном свете я увидел ее лицо – жесткое и злое, снова напоминающее маску.

– Все, что было на Играх, остается на Играх, – сказала она твердо. – Мы просто удовлетворили физическую потребность…

Это была ложь, но ложь милосердная. Она попыталась забыться, и испытать чувство победы надо мной, а я предал все, во что верил. Но нам обоим проще было притвориться, что это просто секс и ничего больше.

Ирина наклонилась и поцеловала меня, подарив короткий, почти целомудренный поцелуй, и я ощутил оглушительный контраст с недавней страстью. На языке остался привкус крови – в пылу страсти я прикусил ее губы.

– Возвращайся первым, – сказала она. – Я приду позже, другим путем. Спасибо, Олег! Любовника лучше тебя у меня еще не было…

– Ирина⁈

– Все, что было на Играх, остается на Играх! – повторила она, подняла меч и задумчиво посмотрела сначала на меня, а затем на вспыхнувшее золотом лезвие. – Прощай, Олег!

Она ушла, не оглядываясь, а я остался лежать на траве, глядя в темное небо. Звезды мерцали холодным светом, безразличные к человеческим страстям и страданиям. Тело было удовлетворено, каждая мышца ныла от сладкой истомы, но душа…

Душа корчилась от стыда и отвращения к себе. Я предал всех. Свята – переспав с девушкой, которую он любил, даже отвергнув. Ладу – найдя ей доступную замену так быстро. Ирину – воспользовавшись ее уязвимостью вместо того, чтобы поддержать. И себя – окончательно переступив черту, которая отделяет порядочного человека от непорядочного.

Я поднялся с земли и медленно оделся. Одежда была влажной от росы и пота и неприятно липла к телу. На шее и плечах саднили следы ногтей и зубов Вележской, которые придется выдавать за повреждения, нанесенные очередной Тварью.

Я подошел к ручью и умылся ледяной водой. Она обожгла холодом, но помогла окончательно прийти в себя. Я смыл кровь с царапин и пот с лица, но не мог смыть память о случившемся. В отражении я увидел чужое лицо. Жесткое, с тяжелым взглядом, с четко выделяющейся складкой между бровей. Когда я успел так измениться? Когда из юноши, мечтавшего о справедливости, превратился в циничного убийцу? Превратился в предателя?

Обратный путь к Крепости показался бесконечным. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустоте души. Я думал, что после ухода Лады хуже быть не может, но ошибался. Можно потерять любовь и сохранить честь. А можно потерять и то, и другое.