Текст книги "Атака мертвецов"

Автор книги: Андрей Расторгуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Генерал многозначительно посмотрел на Сергеевского, сидевшего здесь же, в аппаратной. Они всю ночь напролет проработали вдвоем. Уже светало, и Борис тешил себя надеждой отправиться спать. Но, судя по взгляду Бринкена…

– Борис Николаевич, вы знаете местность и бригаду, – не замедлил тот подтвердить его догадку. – Положение корпуса крайне тяжелое. Если 3-я бригада сдаст, то 1-я будет почти отрезана за Распудой. А это приведет к неизбежному прорыву фронта всей 10-й армии. Новых войск в направлении на Августов не будет еще больше двух суток… Прошу вас, не откажите поехать в бригаду на дни этих боев.

Отказать? Да ни за что! Подумаешь, не спал. Ему не впервой…

Через полчаса Сергеевский в сопровождении своего неотлучного драгуна Семенова мчался верхом через хорошо знакомый лес навстречу снова начавшейся канонаде…

3-ю бригаду он действительно знал очень даже неплохо. Теперь знал – после того, как Бринкен в начале октября, когда бригада еще находилась в Августовских лесах, приказал отправиться туда и вступить во временное исполнение должности начальника штаба. После того как пропал полковник Уляновский, а капитана Верховского ранило, там не осталось ни одного генштабиста.

В тот раз Борис тоже отправился верхом вместе с Семеновым и казаком, присланным из штаба бригады. Ехали уже по темноте, все время лесом. Луна, хоть и не особо яркая, давала достаточно света, чтобы разглядеть проселочную дорогу, которая уводила на север, оставляя обрывы с буераками чуть правее. Где-то за ними находилась Гаврихруда, у которой вчера вела бой 4-я стрелковая бригада.

– Иди мы днем, увидели бы кучу мертвяков, – подал голос казак, средних лет бородач с поблескивающей в ухе толстенной серьгой. – Страсть сколь здесь людишек накрошено!..

Лес постепенно становился гуще. Залитый лунным светом, он выглядел таинственно и зловеще. Лошади шли уже не дорогой, а какой-то узкой, пешей тропой, едва различимой под ветвями огромных деревьев, застивших луну. Кое-где между стволами серели трупы. Борису, жизнь которого протекала большей частью в культурных условиях Петербурга, стало не по себе. Он то и дело передергивал плечами, надеясь, что этого никто в полумраке не различит…

Казак привел их к неказистому строению у полотна железной дороги. Оказалось, это будка сторожа, в которой и ночует штаб 3-й бригады.

Все спали мертвым сном. Лишь часовой на входе бодрствовал, да и то, казалось, вот-вот свалится. Оставив лошадей на попечении Семенова, Борис на пару с казаком нашли среди спящих и растолкали капитана Пунагина, строевого адъютанта, который после Верховского исполнял обязанности начальника штаба.

Перед ними предстал крайне утомленный, ничего со сна не соображающий человек с бледным, изможденным лицом. С трудом удалось добиться, чтобы он уяснил, наконец, кто такой капитан Сергеевский и для чего, собственно, сюда прибыл.

– Я привез приказ командира корпуса на завтра, – это заставило Пунагина окончательно проснуться.

Вместе они разбудили генерала Стельницкого. С трудом приподняв голову, старик слабым голосом попросил:

– Уж разберитесь без меня, пожалуй… Сами, все сами… Примите штаб и составьте приказ бригады на завтрашний день.

И уронил голову. Казалось, мгновенно уснул, но вдруг забормотал снова:

– Вы не подумайте… Я очень рад, что вы приехали, но, уж простите, все равно мне сейчас ничего не понять… Делайте, что должно…

Теперь Стельницкий точно спал – засопел размеренно. Да, не зря он выпросил в штабе корпуса генштабиста. Подобно ему спят лишь после множества пережитых кошмаров…

Пунагин подвел Бориса к столу, на котором расчистил угол, поставив туда закопченную керосиновую лампу с наполовину отбитым стеклом.

– Я, с вашего позволения, прилягу, – сказал адъютант, пошатываясь и потирая слипающиеся глаза. – Не могу больше, да и не понимаю в этом ничего. Никогда не занимался ничем таким…

Он удалился, оставив Сергеевского наедине с коптящей лампой.

«Мое первое самостоятельное и серьезное дело на театре военных действий. Вот ты какое!» – с усмешкой подумал Борис, озираясь по сторонам. Одинокая, темная сторожка. Только стол в круге света. Вокруг храпят совершенно незнакомые люди, даже не подозревающие, что здесь находится офицер Генштаба, который назначен их начальником. А ведь Сергеевский и сам на грани. Прошлую ночь ни минуты не удалось поспать. Перед внутренним взором все время всплывают валяющиеся в лесу мертвые тела, будоража и без того расстроенное сознание. Еще и нелепости службы последнего месяца не на шутку подорвали веру в свои силы и умения. Жалкое, беспомощное чувство…

И все же, хочет он того или нет, может или обессилел, а должен, просто-таки обязан составить приказ бригаде. Приказ на марш целым четырем полкам и артиллерийскому дивизиону, которых до этого знать не знал, а только слышал, что есть такие. Марш лесами, где уже прошли жестокие, кровопролитные бои, унесшие многие жизни, и неизвестно, какие новые напасти еще поджидают.

Борис постарался взять себя в руки, представив, что решает обычную тактическую задачку. Вспоминая учебу в академии, за три с лишним года уже порядком подзабытую, стал по двухверстной карте составлять приказ: «Итак, о противнике ничего не известно. Свои силы и расположение примерно знаю. Требуется осуществить дебуширование из леса и овладение приграничной полосой. Разведки нет, связи с соседями нет. Обстановка совершенно не ясна…»

План марша получился чертовски сложным. Три колонны, общий авангард, боковой авангард. Выравнивание на большом привале. По выходе из лесов поворот почти на девяносто градусов с перестроением из трех колонн в две.

Пока составлял приказ, клевал носом, поминутно засыпая и вздрагивая, как только лоб касался столешницы. Но вот указаны последние пункты, расставлены все точки над «i». Перечитал. Вроде все логично и вполне понятно. Взяв лампу, отправился будить генерала. Тот сел, сгреб поданные листки. На каждом, не глядя, поставил подпись и вновь завалился на боковую. Читать писанину Бориса не стал, сказав лишь:

– Уж увольте. Я целиком и полностью доверяю вашей компетентности…

Теперь к Пунагину. Его пришлось изрядно потрясти, пока не проснулся. Потом долго ему объяснял, подсовывая написанные под копирку экземпляры приказа, что их надо разослать. Понял, наконец. Пошел разыскивать среди спящих каких-то стрелков для связи. Пока он это делал, Сергеевский в изнеможении прилег на узенькую скамейку возле окна и не заметил, как уснул.

Разбудили его, когда уже светало. Сунули в руки кружку с горячим, похожим на чай напитком и кусок наполовину засохшего хлеба. Позаботились, в общем, чтобы с голоду не помер. А уже в шесть утра он трясся в седле под осенним дождем, по раскисшей лесной дороге, в компании генерала Стельницкого, небольшой группы офицеров и взвода казаков. Штабисты выглядели неважно. Измученные, небритые, чумазые. Но все предельно собраны. Серьезные лица. Никто не шутит, не смеется. Видно, что многое пережили. Общаются просто, почти дружески – хоть между собой, хоть с Борисом, хоть с генералом. На дисциплине, однако, это никак не сказывается. Среди этих суровых и одновременно простых людей Сергеевский чувствовал себя вполне свободно. Ему нравилась фронтовая атмосфера, царивший здесь боевой дух и те непередаваемые ощущения чего-то нового, еще непознанного. «Вот оно, серое, будничное настоящее, – думал Борис. – То, что характеризует фронт и отличает его от больших штабов и тыла, опасное дело от воображаемых, будто бы важных, крикливых светских канцелярий».

Противника впереди долго не было, пока ближе к вечеру не подошли к Бакаларжевской переправе на реке Распуды. Авангард сообщил, что вступил в бой у Малиновки. О соседях справа и слева сведения не поступали.

Штаб заночевал в ближайшей деревне, а утром вспыхнули бои по всему фронту 2-го Кавказского и 22-го корпусов. В полосе действия 3-й бригады немцы обороняли Малиновку, а за рекою, около Мазуры, находились их тяжелые батареи, которые фланговым огнем парализовали русское наступление.

Бой шел без явного успеха. 9-й полк развернулся впереди Рабалина, 10-й занял деревню Зайончково, а 11-й двигался между ними.

Около полудня стали подходить подкрепления. Прибыл 22-й мортирный артдивизион. Желательно было выдвинуть его к Рабалину. Не теряя времени на поиск укрытых подступов, Борис взялся провести дивизион открыто, через пологий хребет. Перевалили его галопом, на всем скаку, предварительно развернув во фронт, и тут же, в глубокой лощине за хребтом, снялись с передков. Немцы заметить не успели. А когда началась артиллерийская стрельба…

Мортиры с той и с этой стороны завязали дуэль. Германцы, пытаясь накрыть русские орудия, стали забрасывать их позицию «чемоданами». Били очередями. Снаряды летели со страшным воем, вколачиваясь в дрожащую, словно в предсмертных конвульсиях, землю. Рвались в неимоверном грохоте, черных столбах дыма и вырванного грунта, подлетающих, казалось, к самому небу. Зрелище не для слабонервных. На психику давит будь здоров, хлеще свиста пуль или хлопков шрапнелей. Борис, впервые попавший под обстрел «чемоданов», испытал первобытный, нечеловеческий ужас. Безотчетная паника, страх – не перед смертью даже, а перед полным уничтожением – погнали прочь от нарастающего воя. Потеряв самообладание и последние капли здравого рассудка, он, подхваченный животным страхом, бежал сломя голову. Куда – и сам не знает. Слышал только этот приближающийся рев, который владел всем его естеством. Лишь когда впереди грохнуло и выросли огромные кусты разрывов, понял, что бежит именно в ту сторону, куда упали снаряды…

К вечеру стали подходить части 2-й бригады. А с утра финляндцы всем фронтом пошли в решительное наступление. Потери от артиллерийского огня были большими, но стрелки взяли хороший темп и энергично продвигались к Малиновке. На холм перед ней вдруг открыто выехали четыре германских орудия. Это заметил капитан Колонтаевский, только что со своей батареей переменивший позицию. Он как раз вскарабкался на дерево, которое облюбовал под наблюдательный пункт. Освободив одну руку, поднял бинокль. Увидел, что немцы уже развернулись, и быстро скомандовал:

– Шестьдесят! Трубка шестьдесят! Батарею… Правое!..

Батарея только-только закончила построение параллельного веера. Солдаты суетились у орудий, спеша выполнить команды. А капитан поторапливал:

– Пять патронов, беглый… огонь!

Первый же залп точно накрыл немцев. Нулевая вилка[67]67
  Нулевая вилка – при одной и той же установке прицела разрывы перед и за целью, т. е. точный прицел.


[Закрыть] – завидная удача для артиллериста. Вражеская батарея погибла, не успев ни разу выстрелить. К вечеру через нее прошли стрелковые цепи, захватив окраину Малиновки. После боя Сергеевскому довелось побывать на уничтоженной батарее. На пути к ней повсюду лежали трупы стрелков, целые и разорванные попаданиями «чемоданов». Немецкие орудия стояли заряженными, хотя затворы на двух из них были еще открыты. Вся положенная прислуга, по пять человек на орудие, лежала мертвая на лафетах или рядом, на земле. Сзади, в тридцати шагах, валялись убитые лошади в шестерочных упряжках и ездовые. Лишь одна раненая лошадь уныло стояла среди своих погибших собратьев, как единственный признак жизни на умершей батарее. Все деревянные части орудий были буквально изрешечены шрапнелью. В спицах колес Борис насчитал по тридцать-сорок пробоин. Было понятно, что батарея умерла практически мгновенно. Немудрено, коль скоро на нее за считаные секунды обрушился целый ливень из десятка тысяч пуль[68]68
  40 шрапнелей по 250 пуль каждая.


[Закрыть]!

Вскоре из штаба армии прибыл капитан Колесников, назначенный временным начальником штаба бригады. Функции Бориса на этом были исчерпаны, и он отправился обратно в штаб корпуса. Генерала Стельницкого перевели на пост начальника 58-й пехотной дивизии. Вместо него бригаду возглавил генерал Волкобой, с которым теперь и предстояло работать Сергеевскому.

Штаб 3-й бригады размещался в покосившейся, невзрачной лачуге, стоявшей на отшибе, у южной околицы какой-то небольшой деревушки. Сергеевский и Семенов насилу ее нашли. Кого ни спросят, все отвечают по-разному. То на один дом укажут, то на другой. Но везде их встречало пустое пепелище. В итоге выяснили, что лишь накануне, днем, штабу пришлось дважды переезжать с места на место, поскольку деревянные халупы, которые он занимал, загорались от упавших поблизости снарядов.

Зайдя в дом, Сергеевский огляделся. Тесная комната. Небольшой грязный стол под окном, рядом две грубо сколоченные табуретки. В углу, возле нетопленой печки, ютится крестьянская кровать, на которой лежит генерал. Офицеры штаба удобно разместились на ворохе прелой, дурно пахнущей соломы, брошенной прямо на земляной пол. Все знакомые лица, кроме недавно назначенного генерала.

Волкобой выглядел плохо. Страшно худой, с почерневшим лицом, он медленно поднялся с кровати. Согнулся, словно не мог выпрямить спину, да так и выслушивал рапорт Сергеевского, тяжело дыша и болезненно покашливая. Позже Борису сказали, что генерал страдает астмой. Особого радушия командир бригады не проявил, отделавшись дежурной фразой: «Добро пожаловать», – и снова завалился на кровать.

Зато все остальные офицеры кинулись обнимать Бориса, выказывая трогательную сердечность.

– Наконец-то мне есть кому сдать штаб, – радостно провозгласил Колесников, когда буря жарких приветствий слегка улеглась.

– Нет уж, Григорий Георгиевич, – весело, в тон ему ответил Борис. – Я хоть и старше вас по статусу, однако же вы когда-то приняли у меня этот штаб, вот и тяните дальше свою лямку.

Это ни в коем разе не означало, что капитан Колесников пытается переложить столь тяжкий труд на чужие плечи. Боже упаси! Он храбр и честен, как никто другой. И уже в достаточной мере показал себя инициативным, волевым и непоколебимо стойким человеком. Григорий был одним из достойнейших офицеров Генерального штаба и занимал место, ему вполне подобающее. А предложение принять его полномочия – простая субординация, не более того.

– И кем же вы у нас будете? – спросил Пунагин, любитель точных определений и верный слуга ее величества Канцелярской Аккуратности.

– А будем считать господина Генерального штаба капитана Сергеевского состоящим в распоряжении начальника бригады, – влез бойкий на слово штабс-капитан Захаров, ответственный за связь.

– Вот и сговорились! – Колесников дружески похлопал однокашника по плечу. – Лучше скажите, Борис Николаевич, какие новости в корпусе? Что говорят о подкреплении?

– Утешить мне вас нечем, господа. Еще два дня придется рассчитывать только на свои силы…

С этих пор Сергеевский числился «в распоряжении…», но фактически выполнял работу начальника штаба, чередуясь через день с Колесниковым. Между ними, двумя офицерами одного выпуска академии Генштаба, сложилось полное взаимопонимание.

Первый день Борис недоумевал, зачем Волкобой просил усилить свой штаб? Никаким «переутомлением чинов» здесь и не пахло. Управлять-то, в сущности, нечем. В резерве никого, поскольку 11-й полк всем составом давно введен в боевую линию. Телефонные провода, тянущиеся к полкам, все перебиты до единого. Передвигаться днем на открытом пространстве между Распудой и лесом совершенно невозможно, так что связь восстанавливалась лишь с наступлением темноты. Почему? Да очень просто.

Далеко впереди, у Бакаларжева, высоко в воздухе висит немецкий привязной аэростат. С него русский тыл очень хорошо просматривается. Наблюдатель корректирует огонь многочисленной артиллерии противника. Немудрено, что германцы с такой легкостью и точностью громят занимаемые бригадой окопы, подступы к ним и тыловые команды вплоть до самого шоссе Сувалки-Рачки. Особенно достается деревням и высотам, где стоят русские батареи.

Каждый день сплошной гул канонады, нарушаемый только более резким, бьющим по нервам свистом летящего, казалось бы, прямо в тебя снаряда и грохотом близких разрывов. Можно представить, что творится в полках. Просто-таки ад кромешный. Там почти весь офицерский состав полег. На пополнение, правда, кое-кого присылали, но что это были за кадры! Прапорщики запаса старых сроков службы. Впрочем, прибыл с ними один штаб-офицер, подполковник Казимирский, служивший последнее время воспитателем кадетского корпуса. Не человек, а старая развалина. Грузный, совсем уже не молодой. В придачу ко всему еще и страдающий ревматизмом ног.

– Я, господа, прибыл на фронт исключительно по доброй воле, – заявил он в штабе. – Считаю невозможным сидеть в тылу во время такой войны…

Немного помявшись, подполковник добавил:

– Прошу, однако, назначить меня младшим офицером, так как ни ротой, ни тем более баталионом командовать я не смогу. Много уж годков минуло, как из строя ушел. Посему не имею ни малейшего представления ни о нынешних уставах, ни о службе.

– Понимаю, понимаю, – натужно дыша, просипел Волкобой. – Но просьбу вашу исполнить не имею права. Хоть младших офицеров и не хватает преизрядно, да только и старшие нужны ничуть не меньше. Видите ли, там, в лесу, все очень скверно, – генерал неопределенно махнул рукой за окно, где гремела канонада. – Части полка разбросаны по опушке, связь между ними затруднена. О некоторых ротах и вовсе ничего не известно. Никакой уверенности, что противник не захватил уже некоторые лесные выступы. Командир полка, полковник Меллер, контужен, и хоть остался в строю, но, в сущности, управлять полком не может. Между тем, если неприятель овладеет опушкой, то положение бригады окажется крайне тяжелым, если не сказать катастрофическим. Оборона внутри леса слабыми разрозненными частями невозможна, и немцам не составит особого труда обойти нас по лесу и прижать к Распуде. Поэтому не обессудьте, но вас я попрошу сменить полковника Меллера на его посту…

Ночью Казимирского переправили в 12-й полк. А с утра снова начался бешеный артобстрел, заставивший весь штаб томиться в отвратительном безделье. Ежеминутно слышалось приближение тяжелого снаряда. Все настораживались. Куда упадет? Не в нас ли? Разрыв! Близко, но мимо, слава Господу!.. Кто-то вышел посмотреть. В соседнем дворе занялся пламенем хлев. Через минуту следующий снаряд…

Чтобы скоротать время и отвлечься от гаданий «попадет – не попадет», решили сыграть в «Винт»[69]69
  Винт – карточная игра из разряда коммерческих игр, появившаяся в России в 1870-е гг. Представляет собой сочетание виста и преферанса, первоначально назывался Сибирский вист. От преферанса заимствовал переговоры (торг), предшествующие назначению игры, а от виста – количество карт (52), правила розыгрыша и некоторые термины.


[Закрыть]. Карты нашлись у Пунагина. Легли на солому головами друг к другу и проиграли почти до полудня.

«Игра в карты со смертью», как потом назвал ее Волкобой, прервалась появлением полковника Меллера. Того вел под руку солдат.

Встав посреди комнаты, Меллер заговорил, обращаясь почему-то к печке:

– Ваше превосходительство! Простите, я не вижу, где вы…

– Я перед вами, Константин Александрович. – Генерал подошел и взял его за плечи.

Меллер продолжил усталым, надтреснутым голосом:

– Я не в силах больше командовать. Ничего не вижу. Не могу читать и писать, голова и руки трясутся… Сдал полк Казимирскому… Все равно я лишь обуза для адъютанта.

Он заплакал. Офицеры, а с ними и генерал, подхватили полковника под руки, подвели к столу и усадили на табурет. Подав чашку чая, принялись успокаивать. А тот, не слушая, твердил свое:

– Я не трус, я честный офицер! Но адъютант говорит, что только мешаю. Казимирский все же штаб-офицер. Он видит и слышит. А я… я… я…

Его рука дрожала, не в силах удержать чашку. По воспаленному, красному лицу безудержно бежали слезы.

Пришлось поить с рук, точно ребенка. Еле успокоили.

– Сведи-ка его, братец, в хозяйственную часть, – сказал Волкобой стрелку, который сопровождал Меллера.

Когда того увели, канонада в стороне 12-го полка заметно усилилась. Судя по доносившимся звукам, германцы вели по лесной опушке шквальный огонь. Да что же там происходит?!

Все вышли из дома и с горькой безнадегой смотрели на далекую полосу леса, черневшую примерно в одной версте отсюда. Что-либо разглядеть было невозможно – слишком далеко. Но громкое эхо отчетливо доносило звуки частых разрывов. Нет, в таком огне выжить невозможно…

В другие стороны – на север, к Рабалину, и на запад, к Распуде, – на открытой, всхолмленной местности осеннего, буро-грязного цвета хорошо видны взлетающие к небу столбы черного дыма от разрывающихся снарядов и белые дымные облака шрапнелей. Кое-где по лощинам и за домами спрятаны лошади, среди которых то и дело снуют люди. Это артиллеристы. Их позиции время от времени озаряют редкие вспышки выстрелов. Совсем не тот огонь, что у немцев, но все же…

В штабе офицеры снова собрались на соломе за картами, каждую минуту ожидая, что их может накрыть точным выстрелом. На этот раз играли, пока не начало смеркаться. Тогда и канонада смолкла…

Давным-давно безнадежно мертвое поле, пропаханное вдоль и поперек снарядами, стало понемногу оживать. С передовой линии потянулись раненые. Из тыловых деревень выезжали походные кухни, торопясь под покровом темноты доставить горячую пищу в окопы. Пошли вперед обозы, патронные ящики…

Ближе к ночи подморозило, затянув лужи первым тонким ледком. Но большая лужа, широко разлившаяся перед входом в штабную хибару, застывать не успевала. Посыльные то и дело месили ее сапогами, кроша хрупкий лед. Чертыхались, заходя на порог и обстукивая подошвы на деревянном крыльце. Доклады не радовали. Слишком большие потери. Боевая линия бригады неумолимо тает день ото дня. В полках совсем не осталось резервов. Солдат все меньше, офицеров почти нет. Не только поредевшие роты сводятся, но уже и батальоны. Точно подсчитать уцелевших практически невозможно.

Долго не было никаких известий от 12-го полка. В штабе все беспокоились. Неужели там никто не выжил? Немудрено после такой-то беспощадной бомбардировки.

Но вот из темноты выныривает группа солдат. Впереди два стрелка ведут подполковника Казимирского, еле передвигающего ноги. Полушубок на нем как-то странно задрался и топорщится в разные стороны, словно захотел вдруг стать балетной пачкой, но немного не дотянул, застряв на полпути. В иной ситуации это выглядело бы забавно…

За подполковником шел усталый адъютант. Осунувшееся лицо, перепачканная шинель, заляпанные грязью сапоги.

– Ваше превосходительство, – доложил он генералу, – 12-й Финляндский стрелковый полк в числе двух офицеров и двенадцати нижних чинов прибыл в расположение штаба бригады. Остальные погибли… Лес нами оставлен…

Это весь полк?!

На Сергеевского накатило предчувствие приближающейся катастрофы: «Не удержали лес. Теперь жди оттуда германцев. Еще бы день-два… Погонят они нас. Ох, погонят…»

Казимирскому помогли войти в дом и снять полушубок. Усадили к жарко натопленной на ночь печке.

– В темноте, когда лесом шли, он в яму с водой провалился по пояс, – пояснил адъютант.

Понятно, что мокрый полушубок на морозе тут же заледенел, и ревматизм напомнил о себе нестерпимой болью в ногах.

За чаем, в скорбной тишине, под негромкое потрескивание горящих поленьев слушали все грустную, наполненную трагизмом исповедь адъютанта:

– …Западный выступ леса мы оставили еще четыре дня назад. Там 10-й полк отошел от Зайончкова. Стык с ним стал проходить по каким-то лесным полянам… Ну, по крайней мере, мы так думали. Восточнее, вы помните, большой участок пашни глубоко вдается в лес. Его мы охватывали с трех сторон. Правофланговые роты держали восточный выступ. На нем, в глубине, на опушке рядом с пашней, располагался наш полковой штаб. Немцы бомбили постоянно, с утра до позднего вечера. Сегодня, около полудня, огонь стал особенно сильным. «Чемоданы» всю опушку изрыли, особенно в глубине уступа, на юге. Я думал, там уже и в живых-то никого нет. Но увидел вдруг, бежит кто-то из наших в сторону германцев. Издали не разобрать, но кажется, что подпрапорщик. Бежит, значит, и шашкой машет с повязанным на ней белым платком. За ним из леса целая группа солдат выскочила. И тоже белые платки на штыках подняли. Ну, думаю, последние, кто жив остался, в плен подались. Не выдержали, побежали, гады… Артиллерия у германцев сразу заглохла. Такая тишина вдруг настала. Прямо звон в ушах. И вдруг в тишине этой слышу отчетливо: «Рота! Пли!» И залпы нескольких ружей захлопали. Стреляли с поляны, что у противоположного выступа. А те, кто к немцам подался, бежали по совершенно голому, открытому полю. Никуда не спрятаться… Несколько залпов, и нет их. Полегли все. И снова тишина. Ненадолго. Потом опять загрохотало. Господин подполковник послал одного из наших стрелков кругом леса, узнать, какая рота стреляла и кто из офицеров командовал. Стрелок вернулся и доложил, что там не рота, а люди из разных рот. Офицеров у них нет, а залпами командовал ефрейтор. Германцы били все сильнее. Точно в яблочко попадали, сволочи. Все аэростат их проклятый!.. У нас на позициях ни намека на хоть какие-то признаки жизни… Ну а в сумерки, когда огонь прекратился, мы с господином подполковником весь ближайший участок опушки облазили. Никого, кроме массы убитых, там не нашли. Тогда решили с четырьмя солдатами, что при нас находились, идти сюда, в бригаду. По дороге собрали в лесу еще восьмерых. Они отходили с разных участков. Говорят, что там, откуда идут, живых больше нет. А офицеров уже с утра ни одного не было.

Рассказ адъютанта потрясал. Четырнадцать человек! Все, что осталось от целого полка, не считая еще одного взвода. Но тот находился в тылу, при обозе, и в обороне леса участия не принимал. Ошеломленный Борис, не находя слов утешения, неуверенно проговорил:

– Возможно, разрозненные группы… некоторые стрелки еще бродят по лесу?

Но адъютант уныло замотал головой:

– Нет, господин капитан. С полной ответственностью могу заявить, что значительного ухода людей в тыл не было. 12-й Финляндский полк перестал существовать…

Ночь прошла относительно спокойно, хоть и выдалась бессонной. Вторая подряд.

Ближе к утру Сергеевский, устав бороться со сном, с наслаждением растянулся на соломе, не обращая внимания на ее гнилостный запах, закрыл давно слипающиеся глаза и провалился в небытие…

Разбудил его чей-то спор. Прислушался. Узнал голос капитана Колесникова, который негромко доказывал что-то – похоже, Волкобою, коль скоро тот кричал с раздражением:

– …Полная чушь… Глупость… Это вздор… А я вам говорю, что я не согласен… И чему вас только в академии учили?..

Спор, скорее всего, начался давно, раз Колесников не выдержал и тоже повысил голос:

– Тогда я иду на телефон и докладываю начальнику штаба корпуса, что вы мешаете мне осуществлять распоряжения командира корпуса.

Послышались шаги. Действительно к телефону, за перегородку.

– Да погодите вы! – Волкобой поспешил вернуть капитана, примирительно просипев: – И чего так кипятиться? Ладно, ладно, я согласен. Делайте, как считаете нужным.

К подобным перебранкам Колесникова с генералом, поначалу немало удивившим Бориса, офицеры штаба давно привыкли. Волкобой постоянно спорил, не соглашаясь ни с чем, что предлагал капитан. Колесников убеждал, настаивал. Постепенно и тот и другой переходили на крик. Но в итоге Волкобой позволял Колесникову действовать на свое усмотрение и мгновенно успокаивался. Судя по всему, он таким образом проверял уверенность начальника штаба в своем решении, да и себя в том убеждал.

Чувствуя потребность выйти во двор, Сергеевский с неохотой покинул натопленную комнату. На улице сразу взбодрился, пока шагал по утренней прохладе, похрустывая мерзлой землей и выдыхая пар.

На востоке набирал силу рассвет. Уже виден оставленный сегодня лес, запруженный мертвецами и, вероятнее всего, немецкой пехотой. Перед тем как совсем стемнело, артиллеристы с одного наблюдательного пункта успели заметить большую колонну германцев, которая тянулась от Бакаларжева к лесу. Вот пройдут его насквозь и ударят во фланг и тыл бригады, а то и прямиком по штабу корпуса. Прорвут фронт, как пить дать…

Утро началось привычно, с канонады. Немцы из леса не появлялись. Но в штабе все были уверены, что такой момент обязательно скоро настанет. И ждали его с решительной обреченностью, держа наготове оружие.

Вдруг начали поступать сведения о том, что в ближайшее время подойдут подкрепления. Командир корпуса принял какие-то экстренные меры к их скорейшему прибытию. И, о счастье, они действительно начали прибывать! Первым, еще до полудня, появился батальон одного из полков 2-й Финляндской стрелковой бригады. Его тут же направили в лес на выяснение, не занят ли он противником. Чуть позже со стороны Сувалок подошли два батальона из полков 5-й бригады. Их тоже двинули следом за второй, чтобы занять старые позиции на опушке.

Штаб во главе с Волкобоем смог, наконец, вздохнуть с облегчением. Брешь в обороне закрыта!

На другой день снова приятный сюрприз. Увеличилось число батарей. Пришли и встали на позиции артиллерийские дивизионы 5-й и 2-й бригад. Русские орудия начали чаще огрызаться, что не могло не радовать.

Вечером в разговоре с Колесниковым и генералом, сидя за чаем, Сергеевский недоумевал:

– Никак не возьму в толк, почему немцы упустили такую возможность занять лес?

– Просто прошляпили, – предположил начальник штаба.

– Нет, нет, нет, Григорий Георгиевич, не скажите, – привычно стал возражать Волкобой. – Не таков германец, чтобы тактические преимущества не использовать. Ведь истребил, ирод проклятый, весь наш 12-й полк! Лес пустой. Бери, владей. Атакуй во фланг, заходи в тыл. Но не стал ведь. Помешало что-то, как видно.

– Хм, знать бы еще что…

Так и не разгадав эту страшную тайну, легли спать. Снова здравствуй, вонючая солома и мороз от двери. Даже задремать не успели, когда в дом ввалился какой-то стрелок, зычным голосом гаркнув:

– Начальник бригады здеся?

– Я начальник бригады. – Волкобой приподнялся на кровати.

– Да как же енто возможно, ваше превосходительство! Пошто пять ден не даете пышчи? Да разве ж есть возможность так терпеть? – грубо, безо всякого намека на субординацию проворчал вошедший.

– Ты кто таков? – Генерал в недоумении сел.

– Так што стрелок шестой роты.

– Какого полка?

– Двенадцатого Финляндского. Ротный сказывает, што больше ен позицию держать не станет, ежели вы жрать не дадите!

– Какой ротный?

– Да наш, шестой роты, штабс-капитан Иванов.

Кто был в штабе, все поднялись. По спине Бориса пробежал холодок. Свят, свят, свят! Неужто мертвецы начинают являться?

– Да где же твоя рота? – продолжал допытываться Волкобой.

– А где ж ей быть, как не на позиции? Тама, на краю леса. Уж восемь ден лежим!..

Подумать только! Еще шесть дней назад, когда вся бригада отошла от Зайончково, эта рота приказа отступать не получила. До сих пор каким-то чудом она обороняет свой участок на самом переднем выступе леса. Стрелок рассказал, что убиты все младшие офицеры. В роте осталось двадцать семь человек. Ротный командир, штабс-капитан Иванов, получил тяжелую контузию. Ему в живот ударило днищем разорвавшегося снаряда. Патроны кончаются. Боеприпасы не подвозят, еду тоже. Люди абсолютно ничего не ели пять дней…