Текст книги "Докладывать мне лично! Тревожные весна и лето 1993 года"
Автор книги: Андрей Орлов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
19 марта 1993 года, пятница, утро
Москва. Старая площадь. Администрация Президента.
6-й подъезд, седьмой этаж, кабинет 705
– Андрей Нетрович, что ж ты ничего пе расскажешь? Вчера тебя почему-то не было. Дим Димыч спрашивал… А я не знаю, где ты… Сегодня тоже… Что, у Филатова был?
Петр Васильевич обиженно посмотрел на своего подчиненного. По его укоризненному взгляду можно было прочесть: «Все-таки я – начальник отдела, а ты – мой заместитель. Ну да, первый заместитель. Но это не важно. Целыми днями ты ходишь где-то! Не докладываешь ничего. Так не годится!»
Орлов, не ожидавший услышать упреки со стороны своего нового начальника сразу, как только вошел в кабинет, даже немного растерялся. Безусловно, он понимал, что Романенко должен быть в курсе любого вопроса. Но особенность положения Орлова в администрации заключалась в том, что, кроме официальной работы, к которой он, впрочем, практически еще не приступил, ему, как сотруднику службы безопасности, надлежало решать массу специальных вопросов, рассказывав о сути которых он не имел нрава. Более того, весь смысл его нахождения здесь состоял как раз в том, чтобы он, пользуясь своим официальным статусом, мог решать чисто оперативные вопросы. Докладывать о них Нетру Васильевичу, до недавних пор полковнику КГБ, но все-таки бывшему сотруднику, уволенному со службы на пенсию, он тоже не имел права.
ВОСПОМИНАНИЯ: «Приход Орлова в администрацию был не только для меня, но и для начальника Управления кадров неожиданным. Вначале, естественно, была определенная настороженность. Но длилась она недолго. Через некоторое время я понял, что Андрей – человек неординарный, и его, скорее всего, ждет хорошая перспектива. Но я долго не мог понять, почему мне постоянно говорят: „Будь поосторожнее с ним!“ Мол, он все время „вертелся“ в высших сферах, да и этот неожиданный переход в администрацию… Через некоторое время моя настороженность рассеялась. С его приходом работать мне стало легче…» (Из воспоминаний П.В. Романенко, в 1992–1994 годах – начальника отдела Управления кадров Администрации Президента).
Разумеется, Нетр Васильевич понимал деликатность положения Орлова, который не хотел обидеть своего начальника и одновременно должен был скрывать от него некоторые аспекты своей деятельности. Но Андрей не учел того, что начальник отдела некогда был сослуживцем первого заместителя министра безопасности и мог от него узнать некоторые служебные моменты. Да и с сотрудниками ряда управлений министерства у него уже сложились неплохие отношения. Тем более что до прихода Андрея в администрацию Нетр Васильевич был здесь практически единственным сотрудником госбезопасности, хотя и ушедшим со службы. Ведь в начале девяностых, когда тень ГКЧП еще висела над Министерством безопасности и его сотрудников считали чуть ли не главными «врагами демократии», принимать на работу чекиста в высшие органы государственной власти было дурным тоном. «Стукачи нам не нужны!» – таков был один из главных лозунгов кадровой политики тех лет.
– Петр Васильевич, я не успел как следует приступить к работе, а у меня уже начались сумасшедшие дни! Вот курсирую все время между Старой площадью, Лубянкой и Кремлем. То одно, то другое. А сегодня утром был у Филатова…
– Это по поводу удостоверений? – проявил свою осведомленность Нетр Васильевич. – Что сказал Филатов?
– А вы знаете об этом?
– Да, мне сказали, – как-то неопределенно проговорил начальник отдела. – Мог бы и мне сказать! Мы же с тобой теперь вместе!
В тоне Нетра Васильевича снова зазвучали обиженные нотки.
– Да что рассказывать. Изготовили липовые удостоверения и, если бы не узнали наши… то… В общем, плохо было бы дело.
– Вот видишь, Андрей Нетрович, только пришел, а уже смог себя проявить! Молодец! Филатов заметит…
– Да ну! – Андрей махнул рукой, как бы отгоняя какую-то несущественную мысль. – Знаете, Нетр Васильевич, лучше пусть будет, как сказал поэт: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь!»
– О-о! – Нетр Васильевич с каким-то особым воодушевлением посмотрел на Орлова. – Любишь стихи? – И, не дождавшись ответа, продекламировал:
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне На тихую, бесшумную погоду…
– Нравится? Ты знаешь, кто это? Чьи стихи?
Орлов смущенно молчал. Стихов он не знал, да и, признаться сказать, не любил. Это было, конечно, очень странным, потому что он был по своему складу, можно сказать, художественной натурой – когда-то окончил музыкальную школу и играл на скрипке и фортепиано, недурно рисовал, пробовал писать маленькие рассказы и путевые заметки, с удовольствием занимался оформлением интерьера квартиры, например мог придумать какую-нибудь композицию. Но вот стихи почему-то не любил. Ну не ложились они ему на душу! От этого Андрей даже испытывал некий комплекс неполноценности, как будто с рождения был обделен величайшей способностью – понимать поэзию.
Конечно, ему попадались, особенно в юности, стихи, которые волновали, нравились – Ахматова, Маяковский, Симонов. Но он никогда не пытался запомнить их, за исключением школьных лет, не перечитывал, не искал в библиотеках и на книжных развалах. Поэтому, когда Нетр Васильевич с чувством продекламировал ему четверостишие про Джима, он сразу не смог сообразить, кто их автор, хотя раньше, разумеется, не раз слышал эти стихи.
Петр Васильевич, видя смущение Андрея, немного удивился, а затем с некоторым пафосом произнес:
– Это же Сергей Есенин. Знаешь Есенина?
– Знаю, конечно, – сконфуженно ответил Орлов.
– Ты что, Андрей Нетрович, не любишь стихи?
– Ну, как сказать? – Орлов явно испытывал неловкость от того, что в глазах Нетра Васильевича выглядел малокультурным человеком. – В общем, я – не поклонник поэзии.
– Да ты что? Как это можно? Ты только послушай:
Шагаю ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле
Про волнистую рожь при лупе.
Шаганэ ты моя, Шаганэ…
Он декламировал стихи проникновенно, стараясь передать то возвышенное настроение, которое должно, вероятно, подниматься в душе любого, кто слушает произведения Есенина. Правда, Нетр Васильевич не обладал голосом чтеца – время от времени он заикался, пугал слова, поправлялся, припоминая то или иное слово. Но делал он это с таким видом, будто выступал перед аудиторией, восторженно внимающей ему и готовой с вниманием слушать его монологи.
«Не вовремя! – пронеслось в голове Орлова. – Сейчас как раз надо поторопиться с изъятием удостоверений из типографии. С минуту на минуту должны прийти ребята из УБТ, а тут… конца и края не видно!».
Он с тоской посмотрел на Нетра Васильевича. Но тот, казалось, уже стал подходить к состоянию, когда чтец абсолютно уверен в готовности всех вокруг внимать ему, не отвлекаясь ни на что другое, поскольку все, кроме стихов, является уже несущественным.
… Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи —
Я нисколько не чувствую боли…
«А что, если начальник главка вместо того, чтобы немедленно назначить служебное расследование, возьмет да и пустит все на самотек. На него это вполне похоже. Да и сор из избы не захочет выносить!» – рассуждал Орлов, слушай откуда-то издалека доносившиеся есенинские строки.
… Я готов рассказать тебе поле.
Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шутя, улыбайся…
«Нет, побоится! Он же знает, что Филатов в курсе. Значит, допускает, что тот может доложить Президенту. А какое решение примет Борис Николаевич одному Богу известно! Но что уж точно, так это то, что он не пощадит по головке того, кто так сильно его подставил!»
… Шагапэ ты моя, Шаганэ!
Там на севере девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне…
«А вдруг эти ребята опередят нас! Вот возьмут и придут сегодня на склад и получат изготовленные удостоверения и спецталоны! Кто им помешает? Наши ввязываться не будут – слишком опасно без санкции! Главное управление охраны занимается совсем другими делами и практически не в курсе. Ну, помогли нам немного, а дальше– это не их дело. Эмвэдэшникам ход туда закрыт. Да, проблемка!»
Петр Васильевич тем временем, кажется, впал в состояние поэтического транса, читая одно стихотворение за другим, иногда сбиваясь и проглатывая слова, но упорно не замечая, что Андрей постоянно поглядывает на часы. То ли сказывались последние месяцы вялотекущей работы, то ли у его начальника возникло особое поэтическое вдохновение, Орлов не знал. Но бесконечная декламация стихов в то время, когда на карту было поставлено первое серьезное дело, которое выполнял Андрей в администрации, начинала его раздражать. Тем не менее он нашел в себе силы сделать серьезное лицо и даже выдавить из себя что-то вроде восхищения:
– Петр Васильевич, поразительно! Как вы все это помните! Я не представляю…
Тот, польщенный похвалой, перебил Орлова:
– А вот послушай еще!
И он начал декламировать стихи с еще большим воодушевлением, чем прежде. Про «край, задумчивый и нежный» и «колокольчик среброзвонный», про «крыльцо под красным вязом» и тальянку, которая «сыпет звонко и смело», про «свет шафранный» и «цветочные чащи».
Если до этого Орлов еще вполуха слушал, что декламировал Нетр Васильевич, то теперь он полностью отключался и воспринимал его голос, как нечто доносящееся из потустороннего мира. Мысли Андрея были далеки от поэзии. Для него сейчас было исключительно важно, как пройдет вся «операция» – удастся ли ребятам с Лубянки изъять из типографии тираж таящих в себе скрытую опасность документов или Рыбин опередит их, решится ли Филатов переговорить с Президентом по этому поводу или предпочтет не ввязываться в небезопасное для него предприятие, проведет ли начальник главка служебное расследование или сделает все для того, чтобы скандал не всплыл наружу.
Орлов не без оснований считал, что от того, удастся ли пресечь аферу с документами, во многом будет зависеть его дальнейшая судьба в Администрации Президента. Ведь это было, но сути, его первое дело на Старой площади. И если оно окончится неудачей, винить следовало прежде всего самого себя – за то, что не сумел кого-то в чем-то убедить; зато, что не предусмотрел нежелательного развития событий; за то, что оказался неспособным противостоять осуществлению дерзкого плана. На свою беду в те мартовские дни 1993 года он был еще полон уверенности в том, что люди, с которыми его свела судьба на верхних этажах властного Олимпа, искренне думают о благе своей страны, интересах государства и будущем России. Но в жизни все оказалось намного сложнее, многомернее, сплетено в клубок личных интересов отдельных групп влияния. Знание этого пришло к Андрею много позже, но то первое дело, в котором ему довелось участвовать, осталось в памяти на всю жизнь.
Петр Васильевич вес читал и читал Есенина, совершенно не замечая состояния Орлова. Возможно, в тот момент «чтецу» и не требовался внимательный слушатель. Скорее всего, он декламировал стихи для себя самого, упиваясь нежными рифмами великого поэта и получая от этого несказанное наслаждение. То, что Орлов почти не слушал его, но искусно демонстрировал внимание, Истру Васильевичу было неудивительно. Он уже привык, что многие люди, безразлично относящиеся к поэзии, тем не менее, из вежливости или уважения к нему самому, а может, к его должности, или даже к самим великим поэтам, с восхищением внимали его декламаторскому искусству, оставаясь совершенно безразличными к самой поэтической мелодии.
ВОСПОМИНАНИЯ: «Мой отец великолепно играл на баяне и многих других инструментах. Я с детства впитал любовь к музыке, песне, стихам… Я трал на балалайке, мандолине, гитаре, гармошке, баяне, в десятом классе – на трубе и баритоне, ходил в драмкружок… Однажды учительница дала мне томик стихов Анухтина. Я его прочитал за одну ночь. Потом был Есенин, Бальмонт… Я выучил наизусть всего „Евгения Онегина“… Потом, уже на службе, я много работал с творческой интеллигенцией. Начальник отдела как-то в моей аттестации даже написал: „Любит музыку и поэзию“. Не понимаю, как можно не любить стихи!» (Из воспоминаний П.В. Романенко, в 1992–1994 годах – начальника отдела Управления кадров Администрации Президента).
– Петр Васильевич, вы извините… – решился все-таки прервать начальника Орлов, – я должен еще кос с кем встретиться. Если не возражаете, мы завтра…
– Хорошо, Андрей Нетрович! Я вижу – ты спешишь… Не нравится Есенин?
– Нет, нет, очень нравится, и я просто удивляюсь вашему… умению, я бы сказал, даже таланту…
Орлов произнес это и с неловкостью почувствовал фальшь, с которой прозвучали его слова. Он не любил врать и притворяться, но делать это ему, как, собственного говоря, и веем вокруг, приходилось довольно часто. Иногда для того, чтобы не обидеть собеседника или не разочаровать симпатичного ему человека, чтобы не выглядеть тупым в тазах других людей, а зачастую просто так, но привычке. Орлов знал, что это очень плохо, но, так же как и все, не мог ничего поделать с собой. Нетра Васильевича ему тоже не хотелось обидеть, и он уже около часа вынужденно слушал его декламацию, хотя для этого у Андрея не было ни времени, ни желания.
– Извините, я должен идти, – твердо сказал Орлов и протянул руку Нетру Васильевичу для рукопожатия. После этого он вышел из кабинета начальника отдела и направился к себе.
19 марта 1993 года, пятница, утро
Москва. Старая площадь. Администрация Президента.
6-й подъезд, седьмой этаж, кабинет 763
Зайдя в свой кабинет, Андрей тут же набрал номер Вахромцева по телефону оперативной связи. Тот снял трубку сразу, как будто только и ждал, как позвонит Орлов.
– Вахромцев.
– Александр Васильевич, здравствуйте. Это – Орлов.
– Привет тебе. Ну что? Говорил?
– Да, и с тем и с другим.
– С другим – это с кем?
– С начальником шавка.
– А это зачем?
– Так решил Филатов. Сказал, что нельзя все это делать «за спиной уважаемого человека» и «проявлять к нему недоверие».
– Вот как! А ты ему сказал, что заказ на изготовление санкционирован самим?
– Да. Но Сергей Александрович не посчитал это существенным.
– Он так и сказал?
– Нет, это говорю я.
– Попятно. Ну и что же теперь?
– Александр Васильевич, если сегодня же пе изымем все, я думаю, мы опоздаем. Может быть, уже опоздали.
– Я погашаю это. Но как без санкции? Ты же знаешь… – Да.
Они помолчали немного, оба раздумывая о том, как стоило бы поступить. Возникла, но сути дела, парадоксальная ситуация: группа авантюристов, если не сказать больше, затеяла крупную аферу под крышей государственного учреждения, а противодействующая ей структура безопасности не могла ничего предпринять. потому что не было высочайшего соизволения на этот счет. Такая фантасмагория могла возникнуть только в ходе всеобщего развала и катастрофической потери управляемости всей системы власти. Впрочем, и в советские времена вышестоящие инстанции нередко выступали в качестве непреодолимого препятствия на пути правосудия, и лишь немногим удавалось разорвать порочный круг взаимозависимости всех элементов государственного механизма. Беда в том, что перестроечные и следующие за ними годы не только не изменили такого положения дел, но и усугубили недееспособность многих государственных органов, которые должны стоять на страже закона, доведя до абсурда понятие демократии и свободы личности.
– Ладно, Андрей Нетрович, что-нибудь придумаем. Придется брать ответственность на себя.
– Согласен, – тихо проговорил Орлов, сознавая, что никто у него этого согласия не спрашивает. Более того, Вахромцев, решив, видимо, действовать самостоятельно, подвергал себя несоизмеримо большему риску, чем Андрей. Несанкционированное высоким начальством вторжение в «коридоры власти», пусть даже в таком ничтожно малом варианте, чревато было по меньшей мере серьезным взысканием, а то и потерей должности. Тем более, что обо всех этих обстоятельствах министр безопасности, один из самых близких к Ельцину человек, знал лишь в самых общих чертах – ровно столько, сколько доложил ему в коротком докладе начальник управления.
После телефонного разговора с Вахромцевым Орлов долго молча сидел за столом, раздумывая о том, есть ли все-таки какой-нибудь мало-мальски разумный выход из создавшегося положения. Он машинально водил шариковой ручкой по листку бумаги, разрисовывая его замысловатыми узорами, страшными рожами, диковинными цветами. Еще со школьных времен у него вошло в привычку использовать любую свободную минуту для того, чтобы что-то «намалевать» на бумаге, будь то вырванный из тетрадки лист, промокашка, последние странички записной книжки или даже учебник. Его творческим упражнениям в области рисования способствовали комсомольские, а затем партийные собрания, вечерние лекции в университетских аудиториях и на курсах КГБ, многочасовые заседания комитетов комсомола и партбюро, нудные совещания пропагандистов и политинформаторов. Со временем постоянно изображать что-то на всем, что попадется под руку, стало привычкой. Рисуя, он даже не замечал этого, подчас удивляясь, откуда у пего появился тот или иной рисунок.
Вот и сейчас, взглянув на лист бумаги перед собой, Орлов с удивлением увидел среди витиеватых узоров странные изображения людей и животных. Какой-то субъект в темных очках и натянутой на глаза шляпе тянул волосатую руку в приоткрытую дверцу сейфа, из замочной скважины которой торчала связка ключей.
«Это, наверное, Рыбин», – подумал Орлов и усмехнулся, настолько комичной и одновременно отталкивающе противной выглядела рожа злоумышленника.
Справа от «субъекта» была нарисована собака с высунутым языком, держащая на весу свою мохнатую лапу, а рядом с ней темноволосая женщина с раскосыми глазами, в платке и длинном платье.
«А это к чему? – удивился Орлов. – Вот уж точно, никаких собак, а уж тем более восточных женщин встречать за последние дни не приходилось. Может быть, я по телевизору видел что-то такое, пока вчера ужинал на кухне? Или… Секретарша? Нет, не похожа! А эта дрессированная собака? Нет, нигде я не мог видеть такое! Вот уж точно – в таких случаях говорят: крыша поехала. Мерещится неведомо что! Уж слишком я впечатлительный!»
Он оторвал взгляд от рисунка, набрал номер домашнего телефона. Через мгновение на том конце провода откликнулся тихий Олин голос:
– Андрюша, ты?
– Я, – ответил он и тотчас понял, кто изображен на рисунке. Прозрение пришло к нему настолько неожиданно, что он, нисколько не заботясь о том, как это воспримет жена, прокричал в трубку: – И еще Шаганэ и Джим!
– Что-о? – удивленным голосом переспросила Оля.
– Шаганэ, ты моя, Шаганэ! И Джим, который веем подаст лапу!
Оля молчала в ответ, видно, совершенно не понимая, о чем это вдруг так странно заговорил сс муж. Наконец робко спросила:
– Андрюша, ты чего? Заработался?
– Да нет, Оль! Просто я вспомнил Есенина.
– У тебя так много времени, что ты читаешь стихи! Раньше в Комитете на это времени у тебя не было!
– Да, тут обстановка располагает, знаешь как!
– Вот здорово! Шутишь, да?
– А как ты думаешь?
– Я думаю, шутишь.
20 марта 1993 года, суббота, день
Москва. Щелковское шоссе.
Телефонная будка около входа на автовокзал
Молодой человек, нервно крутя увитый металлической проволокой телефонный провод, взволнованно кричал в трубку:
– Гриш, ты представляешь, он позвонил и говорит, что через час придут эти… Ты понимаешь, шеф? Придут и вес изымут. Что-то там не сработало!.. Да я что?.. Ну не ори так! Что я могу сделать?…Подожди! Ну, послушай, Гриш!..Эти суки как-то прознали!.. А он-то чего! Ему сказали… Да не ори ты!.. Я и сам понимаю!.. Держи карман шире!.. Вернет! Чего он тебе вернет?…Да, ни хрена! Считай, пропали бабки!.. Да знаю я, знаю, что не в этом дело!
Он умолк, видно, не находя, что возразить разгневанному голосу на том конце провода. Лицо парня выглядело злым и бледным. По его облику было понятно, что он не на шутку встревожен, а необходимость выслушивать вес то, что говорил ему «шеф», приводила его в едва скрываемое бешенство. В раздражении он так теребил провод телефона-автомата, что, казалось, напрочь оторвет его.
Он еще некоторое время слушал тирады «шефа», затем зло выругался и прокричал в трубку:
– Ладно, хорош! Все! Сейчас же свяжусь с ним. Пусть вытаскивает все или возвращает бабки! А если заартачится – припугну гада!..Что?…Почему не нужны?…Ну хоть что-то! Да, не боись! Он, знаешь, у меня где? – Парень сжал руку в кулак, демонстрируя перед невидимым собеседником имеющиеся у него возможности повлиять на своего сообщника, которого он только что назвал «гадом».
Мимо проехал «Икарус», обдавая всех, кто находился на тротуаре, едким выхлопным газом. Парень резко прикрыл дверцу телефонной будки и стал придерживать се рукой. Теперь уже нельзя было разобрать ни слова его разговора с «шефом». Было видно только, как он продолжал что-то говорить, резко жестикулируя свободной рукой. Потом с остервенением бросил трубку на рычаг и сильно толкнул дверь, которая, распахнувшись, с грохотом ударилась о соседнюю будку.
Проходившая мимо полная женщина с тяжелой сумкой вздрогнула от неожиданности и, недовольно посмотрев на удаляющуюся фигуру парня, в сердцах сказала:
– Вот чумной-то! Вообще оборзели!
