Текст книги "Суворов"

Автор книги: Андрей Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ

«Сам чувствую, что не довольно послужил этому краю».

В то время как героические французы и поляки брали Краков, покровители конфедератов в Вене убеждали русских и прусских представителей, что государственность Речи Посполитой себя изжила. Раз у «патриотов Польши» не стало денег на оплату покровителей, им пришло время рассчитаться землями своей страны. Зимой 1772 г. в Вене была подписана и осенью в Петербурге ратифицирована конвенция о разделе Польши. Львиную долю земель, в том числе Бохну и Величку, присвоила себе Австрия (83 тысячи км², и 2 млн. 600 тысяч человек). Она заняла южную часть Краковского и Сандомирского воеводств (без г. Кракова), часть Вельского воеводства и всю Галицию. Пруссия получила 36 тысяч км² и 580 тысяч жителей в Померании (без Данцинга), Западной и Восточной Пруссии, а также часть Великой Польши.

Россия не участвовала в разделе Польши. Отошедшие к ней земли (92 тысячи км² с населением 1 млн. 300 тысяч человек) никогда не входили в Польшу. Они принадлежали Речи Посполитой лишь по унии Польши с Великим княжеством Литовским. Большая часть русских приобретений находилась в Восточной Белоруссии – исконных землях Древнерусского государства (районы Витебска, Полоцка, Мстиславля и Могилева), населенных православными русскими людьми. Меньшая часть – Ливония и Инфлянты – была освоена прибалтийскими немцами и давно тяготела к Российской империи.

Россия не выступала захватчиком, а Пруссия являлась им лишь частично. Инициатором раздела Польши, получившим от него наибольшие выгоды с максимальным уроном для поляков, была Австрийская империя – союзница барских конфедератов.

Суворов тяжело переживал крушение Польши. В августе, после капитуляции Пулавского, он вынужден был снять посты в Величке и Бохне, отведя войска в Краков. А вскоре отбыл в Литву, в корпус Эльмпта, где провел месяц, пытаясь забыться на званых вечерах и балах в Вильно. Получив в октябре 1772 г. назначение в корпус, выдвигавшийся к границе Швеции, Суворов в письме Бибикову подвел итог своей миссии в Речи Посполитой:

«Выхожу из страны, где желал делать только добро или, по крайней мере, всегда о том старался. Сердце мое не знало в этом колебаний, а должность никогда мне не препятствовала. Поступая как честный человек, остерегался я одного нравственного зла, а телесное само собой исчезало. Безукоризненная моя добродетель услаждается одобрением моего поведения.

Здесь только отчасти известно доброе мое имя, – заключил Суворов, – ибо был я здесь недолго, да и сам чувствую, что не довольно послужил этому краю. Чистосердечная благодарность возрождает во мне любовь к этой области, где мне доброжелательствуют: оставляю ее с сожалением».

Паны уважали героя, панны и паненки ждали от него внимания, к которому привыкли в своей стране. «Не много знавал я женщин, – честно признавался Суворов, – но, забавляясь в обществе их, соблюдал всегда почтение. Мне недоставало времени быть с ними, и я их страшился. Женщины управляют здешнею страною, как и везде; я не чувствовал в себе достаточной твердости защищаться от их прелестей» (П 25).

Итогом не удовлетворившей Суворова войны в Речи Посполитой стало не только формирование его стратегии и тактики, но, что более важно, рождение новой философии войны, основанной на его представляниях о добродетели человека, гражданина и солдата.

«Служа августейшей моей Государыне, – писал он Бибикову 27 ноября, – я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди которого я находился… Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека, но я заключил доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя была суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд» (П 28).

Глава 7.
СТРОГАЯ ВОЙНА

ПОБЕДЫ НАД ТУРКАМИ

«Храброе и мужественное дело».

Екатерина Великая

Осознав на Прусской войне, как следует побеждать, отшлифовав во время мира «одушевленный организм» субъекта победы, сформировав в Польше новую философию войны, Суворов, как полководец и мыслитель, был остро недоволен. Это состояние души четко прослеживается во множестве его письмах и документов начала 1770-х. Недовольство собой и результатами своего труда – обычное состояние творческого человека. Но мозг его всегда находит причины недовольства в реальности. Созданная Суворовым «наука побеждать» уже была универсальной, но, на его взгляд, не полной, а прежде всего не проверенной на «строгой», «настоящей» войне.

Польская кампания не была в его глазах «настоящей» войной. Повстанцы не были в его глазах подлинными противниками. Эти «партизаны» не создавали, с его точки зрения, реальной опасности для русских войск, да и воспринимать польских шляхтичей как врагов Суворов отказывался. Война «построже», с настоящей вражеской армией – вот что ему требовалось для проверки и усовершенствования военной системы. Таким врагом была Османская империя, армии которой уже третий век оставались серьезным противником для вооруженный сил Священной Римской империи германской нации (Австрийской империи) и России.

Западные и русские историки, пренебрежительно отзывавшиеся о «дикой и азиатской» организации, «отсталой» тактике и вооружении османских войск, грозных якобы лишь из-за их численности, сильно преувеличивали и саму численность, и «безумную отвагу» якобы фанатичных турок. Ошибку эту нам легко понять, осознав, что точно так же на Западе воспринимали русских воинов, от конных дружинников Александра Невского, на деле превосходивших крестоносных рыцарей вооружением и тактикой, до «большевицких орд», с точки зрения Запада, задавивших всю подчиненную Гитлеру Европу исключительно своим числом и «презрением к смерти». То, что военная промышленность СССР превзошла – в жесточайших условиях эвакуации – весь военный потенциал Западной и Центральной Европы, а советское командование оказалось на голову выше немецкого, Запад признать не в силах. Буквально ту же картину, но с присоединением к точке зрения Запада русской историографии, мы видим в отношении к военному потенциалу турок. В XVI и XVII вв. они на равных сражались, а чаще превосходили австрийские, итальянские, польские и русские войска. Они наступали, расширяли территорию Османской империи в Европе и несколько раз чуть не взяли Вену. Их боевые корабли и артиллерия, ручное огнестрельное и холодное оружие по качеству превосходили произведенное в России и на западе Европы, даже служили образцом. Экономика Османской империи превосходила совместный потенциал России и Запада. Идя в развитии армии своими путями, турки в XVIII–XIX вв. эффективно использовали достижения соседей. Их армия в 1770-х гг., когда экономически Турция уже стала отставать, оставалась конкурентоспособной настолько; что полководцы двух империй, Австрийской и Российской, считали труднейшей задачей и величайшей честью разбить турецких полководцев на частных, с точки зрения турок, театрах военных действий. Более того, Румянцев-Задунайский, сумев, с немалыми потерями, одолеть турок на далекой окраине их империи, был признан всей Европой – и Фридрихом Великим – как военный гений. Для Суворова именно войны с турками стали решающим испытанием и полигоном для развития его военной системы. Война с турками 1768–1774 гг. была уже шестой для России. В конце XVI в. русские полки, совместно с донскими казаками, отразили нашествие турок на Дон и Волгу буквально чудом, благодаря выдающемуся уму и отваге отдельных героев^{28}. В ходе войны 1673–1681 гг. русская армия была на три четверти численности преобразована в регулярную. Она выстояла в жесточайших боях на Правобережной Украине и берегах Азовского моря, в которое – еще до Петра I, вышел построенный на Воронежских верфях новый русский флот. Война с экономически превосходящим противником России была сведена вничью, Правобережье Днепра стало нейтральной территорией. Линии русских полевых укреплений, защищавших мирное население от набегов крымского хана, сдвинулись на юг и протянулись от Днепра до Пензы на Волге^{29}. Дикое поле – полоса степей от Молдавии до современного Краснодарского края – принадлежало вассалу Османской империи, Крымскому ханству. Преодолеть его ни одна европейская армия XVII в. не могла. Вооружение, тактика и логистика Европы, в сочетании, не позволяли успешно наступать в Диком поле против татарской конницы. Ситуацию переломил канцлер и первый русский генералиссимус Василий Васильевич Голицын в новой войне против Османской империи (1681–1700), в которую Россия вступила в союзе со Священной Римской империей, Речью Посполитой (объединение Польши и великого княжества Литовского) и Венецианской республикой. После ряда неудач регулярная русская армия, вооруженная Голицыным новой полевой артиллерией в боевых порядках полков, гранатометами и даже «винтовками» (название подлинное), успешно дошла до Крыма^{30}. Свержение канцлера в 1689 г. помешало сокрушить Крым и завоевать все Дикое поле. При Петре I русские войска пошли в обход Крыма: под командованием Б.П. Шереметева и А.С. Шеина они освободили от турок устья Днепра и Дона; в Азовское море вышел вновь созданный русский флот. Но базой действительно сильного флота, как в Москве понимали уже в 1680-х, мог быть только Крым. Любые попытки России атаковать владения Турции в Европе без поддержки Черноморского флота и завоевания господства на Черном море были обречены. Это хорошо понял Петр I, когда ему пришлось капитулировать перед турецкой армией в Прутском походе и сдать завоевания третьей Русско-турецкой войны (1686–1700) в результате четвертой (1711–1712). В пятой 1735–1737 гг. Россия в союзе с Австрией с трудом свели войну против Турции вничью. Русские армии под командой Миниха и Ласси вошли в Крым и Молдавию, взяли Азов. Но Россия не смогла удержать эти завоевания, а Черное море осталось закрытым для ее кораблей и торговых судов. Шестая война, ознаменованная крупными победами Румянцева, представлялась русским генералам – и Александру Васильевичу в их числе – решающей. Просьбы Суворова о переводе в Главную армию, пока она гремела славой побед, неукоснительно отвергались. Но победы, достигнутые благодаря военным реформам Румянцева, оказались половинчатыми. Армия научилась побеждать, но еще не умела хранить саму себя. Теряя немного солдат в битвах, Румянцев нес страшные потери на маршах и в лагерях от плохого питания и болезней. В 1771 г. русские нанесли туркам сильные удары и вошли в Крым, однако сил для наступления за Дунай им уже не хватало. В 1772 г. положение обескровленных противников, как и в предшествующих войнах, стало патовым. На фронте наступило затишье. Правительство требовало наступления. Румянцев, несмотря на постоянно прибывающие пополнения, терял так много солдат, что сохранял силы только для обороны. Стремление придворных на юг за наградами резко поубавилось.

И вожделенный для нашего героя миг настал. Зимой 1772/73 г. Суворов прибыл в Петербург, благополучно избежал военного суда за нарушение приказа Веймарна не покидать Польшу и самоуправную победу в Литве, секретно осмотрел шведскую границу и установил, что опасности войны не севере нет (Д I.2. С. 41). Он был даже рад, что числился при Санкт-Петербургской дивизии A.M. Голицына без должности. 4 апреля 1773 г. на имя командира дивизии поступил приказ Военной коллегии: «Генерал-майор и кавалер Суворов определен по желанию его в Первую армию» (Д I.475). Александр Васильевич без промедления выехал в столицу Молдавского княжества городишко Яссы и в начале мая попал наконец-то на «настоящую войну». Угодив при этом на самый незначительный участок, с малым отрядом и задачей отвлечь турок от действий главных сил Румянцева под крепостью Силистрией.

В ставке Румянцева Александр Васильевич ознакомился с состоянием Первой армии, намного более печальном, чем виделось из Петербурга. После громких побед 1769–1771 г. войска год простояли без дела. С турками было заключено перемирие, шли бесплодные переговоры. Целый год османская армия наращивала силы к западу от Дуная, а русская армия на восточном берегу, получая подкрепления, таяла с гораздо большей интенсивностью, чем Суворов допускал в самых жестоких боях. Александр Васильевич и ранее заботился о здоровье солдат. Но после страшной картины «мирных» потерь, казавшихся русскому командованию того времени неизбежными и допустимыми, полагал вопросы качественного продовольствия, санитарии и военной медицины фундаментальными для его военной стратегии^{31}.

Организация стратегической обороны, которой занимался в Молдавии П.А. Румянцев, с точки зрения военной мысли Суворова, была давно прошедшим днем. Главное, что для наступления за Дунай на решающем направлении: болгарский город Шумла, затем крепость Силистрия, вокруг которой группировались основные силы неприятеля, – Румянцев имел всего 15 тысяч солдат. Наступать планировалось из оборонительных порядков, без сосредоточения сил, т.е. демонстративно, а не результативно. Демонстрацию на левом фланге, ниже по течению Дуная, у Измаила, осуществлял 4-тысячный отряд генерал-майора О.А. Вейсмана. На правом фланге – 4-тысячный отряд генерал-поручика П.А. Потемкина, будущего фаворита императрицы Екатерины II. Еще правее, выше по течению Дуная располагалась 12-тысячная дивизия генерал-поручика И.П. Салтыкова. К этому слабому сыну великого отца, победителя Фридриха Великого, фельдмаршала П.С. Салтыкова, и попал генерал-майор Суворов. Все отряды получили приказ Румянцева атаковать, отвлекая турок от направления главного удара армии.

ТУРТУКАЙ

«Ночное поражение противников доказывает искусство вождя пользоваться победою не для блистания, но постоянства».

Суворов, вопреки легенде об атаке на Туртукай без приказа, действовал по распоряжению Салтыкова, в рамках общей диспозиции Румянцева и во взаимодействии с Потемкиным^{32}. Собственно, он и был послан в местечко Негоешти, чтобы повести свой отряд в «поведенную экспедицию» (Д I.476), о подготовке которой регулярно докладывал Салтыкову.

Негоештский отряд Суворова состоял из Астраханского пехотного полка, донского казачьего полка и трех эскадронов Астраханского карабинерского полка. На бумаге – серьезная сила. Но в Молдавии, в результате потерь от болезней, Астраханский пехотный полк имел в строю едва половинный состав – 500 человек; с конницей у Суворова было чуть более тысячи воинов. Малочисленность ударных сил десанта он хотел компенсировать внезапностью атаки. Для этого скрытно собранные в тылу лодки перебрасывались к Дунаю по суше, на волах.

За Дунаем, напротив его отряда, 4 тысячи турок основательно укрепились вокруг городка Туртукай. Крутые берега реки, высоты, глубокие овраги, вражеские батареи были тщательно разведаны.

«У них в Туртукае рытвины, дома, пушечки», – написал Суворов. А у него было 500 русских солдат! Турки еще не знали Александра Васильевича. В ночь на 9 мая они переправились через Дунай и попробовали напасть первыми, внезапно для себя встретив гораздо ближе, чем предполагали. Генерал сам участвовал в сумбурном, но победоносном бою, проведенном силами конницы. Некоторые турки спаслись, но командный состав попал в плен (Д I, 484). Суворов уточнил силы турок, но и его намерения были раскрыты.

В диспозиции к атаке на Туртукай, намеченной на следующую ночь (Д I.487), Александр Васильевич отказался от идеи внезапности, положившись на концентрированный удар всех сил против трех отдельных лагерей противника. Сильно изрезанная оврагами местность, на первый взгляд удобная для обороны, мешала туркам развернуться в единый боевой порядок. Их силы располагались в трех лагерях: слабейший, но прикрытый батареей на крутой высоте, был ближе к Дунаю, за ним – центральный, опирающийся на каменные укрепления города, далее, на более ровной местности – самый большой, дальше от Дуная и в трех километрах западнее.

Система управления войсками, при которой каждый командир ждал приказа «сверху», от находившегося в центральном лагере генерала (паши), при скорости русской атаки и инициативе командиров, обязанных мгновенно поддерживать друг друга, обеспечивала туркам поражение. Дополнительно Суворов дезориентировал турецкого пашу беглым артиллерийским огнем с восточного берега Дуная (4 русских пушки должны были изображать собой множество батарей) и высадкой казаков на остров посреди реки. Паша не должен был понять направление атаки и перебросить войска на острие русского удара.

Дополнительное недоумение паши мог вызвать метод форсирования реки: по диагонали, на линии огня турецких пушек, с выходом на берег под главной турецкой батареей. Суворов выбрал его, приняв во внимание скорость течения Дуная: его лодки отчаливали выше по течению реки, проходили мимо главных турецких позиций и причаливали к противоположному берегу ниже. Он понимал неэффективность пушечной стрельбы ночью, когда лодки быстро (используя течение) идут по диагонали, а паша – нет. Турки при начале сражения должны были ожидать главного удара в лоб или на их левый лагерь, стоявший дальше от реки и не мешавший переправе. Суворов, не утрудив своих солдат греблей, атаковал турок в правый фланг.

Паша прекрасно знал, что русские, компенсируя малочисленность солдат их хорошей выучкой, будут сражаться, построившись в батальонные каре: квадрат, каждая сторона которого состояла из двух шеренг стрелков. Строй батальонных и полковых каре был настолько принят у Первой армии, что сам Суворов называл три своих атакующих отряда «каре» Астраханского пехотного полка. Первое вел командир полка полковник Петр Бутурлин, второе – раненный в предыдущем бою, но не покинувший строй подполковник того же полка Козьма Мауринов, третье, резервное, премьер-майор Борис Ребок. Полковник Астраханского карабинерного полка князь Мещерский руководил всей конницей и артиллерией, оставленной на восточном берегу Дуная, и по возможности должен был вторым эшелоном перебросить на помощь сколько сможет казаков и карабинер.

На сильно пересеченной местности, ночью, развертывание и поддержание строя каре означало большую плавность атаки, давало туркам время для принятия решений и максимального использования их прекрасного огнестрельного оружия. Но Суворов, говоря о каре, в действительности имел в виду атаку походными колоннами, которые могут быть развернуты в каре по команде, при необходимости отражать атаки кавалерии огнем. В этом мы убедимся, рассмотрев документы второй атаки на Туртукай. Возможно, и даже весьма вероятно, что, планируя операцию 9 мая 1773 г., Суворов имел в виду развертывание походных колонн в каре. Но реальные условия боя этого не потребовали, побудив полководца сказать новое слово в военном искусстве. Осмысленная практика снова победила устав. Эта победа, впрочем, была уже заложена в диспозиции. Главным в атаке отрядов, еще названных «каре», была скорость атаки и удар штыком, а не свойственная строю каре пальба. Стрелять могли только выдвинутые вперед на флангах отряды по 30 стрелков, передвигавшихся рассыпным строем бегом. Русские должны были атаковать врага быстрее мысли турецкого паши.

«Атака будет ночью, – приказал Суворов своему отряду, – с храбростью и фурией (яростью) российских солдат!» Замысел был прост. Две ударных отряда пехоты с россыпью стрелков и резерв форсируют реку под огнем, перелетают горы и овраги, «срывают» вражеские батареи и уничтожают турецкие лагеря один за другим, по частям. «Резерв без нужды не подкрепляет, а действует сам собой… Турецкие обыкновенные набеги отбивать по обыкновенному наступательно!» А подробности зависят от «обстоятельств, разума и искусства, храбрости и твердости господ командующих». «Возвращение по эту сторону (Дуная) быть надлежит по окончании действия и разбития турок во всех местах».

Ставка на инициативу офицеров была бы понятной, если бы Суворов знал их очень хорошо и сам учил войска. Но он прибыл к своему отряду 6 мая, за 4 дня до атаки! И развернул такую кипучую деятельность, что не только успел тщательно разведать противника, но и убедился в надежности русских офицеров. Вместе с тем он оказал им огромное доверие. Если бы они, как было принято, ждали в суматохе ночного боя приказов, не атаковали «с фурией» и не приходили немедленно на помощь друг другу, полководческая карьера Александра Васильевича могла оборваться в самом начале…

Приказывая атаковать с яростью, Суворов призвал «весьма щадить жен, детей и обывателей, хотя бы то турки были, но не вооруженные». Повелевая в Туртукае все «сжечь и разрушить палаты так, чтобы более тут неприятелю пристанища не было», генерал велел не трогать «мечети и духовной их чин для взаимного пощажения наших святых храмов». Такое человечное отношение к иноземцам и иноверцам с трудом утвердилось в европейских армиях к концу XX в., и то часто на словах. Суворов насаждал его железной рукой. Нравственное превосходство было в его глазах залогом победы. Особенно при крайнем неравенстве сил, которое беспокоило даже его.

Турецких солдат было по восемь на одного суворовского. Согласно легенде, утром командующий Первой армией П.А. Румянцев получил донесение: «Слава Богу, слава Вам; Туртукай взят, Суворов там». Такого документа не найдено. Вместо него мы имеем рапорт Суворова его командиру И.П. Салтыкову: «Ваше сиятельство! Мы победили. Слава Богу, слава вам» (Д I.488; П 31). Над горами и оврагами, разбитыми турецкими батареями и лагерями стоял еще чад догорающих строений и взорванных складов. Турецкой рати более не существовало.

Русские отдали воинские почести 26 своим «чудо-богатырям», принявшим смерть «с неустрашимым духом». Отвага их, сказал Суворов, «крайне страшна была неприятелю», который «пришел в отчаяние и страх, бежал, куда только глаза путь давали». Умело отрезываемые, турки находили везде погибель. «Похвально было видеть, что ни один солдат в сражении до вещей неприятельских не касался, а стремились только поражать неприятеля».

Александр Васильевич был контужен, атакуя батарею на «превеликой крутизне», но до конца командовал сражением. Он был в восторге от победы в первой, на его взгляд, «настоящей войне», радостно цитировал Г.Ю. Цезаря и надеялся получить орден Св. Георгия II класса. «Подлинно мы были вчера veni, vedi, vince, – писал он Салтыкову, – а мне так первоучинка» (Д I.489; П 32). В боях против пруссаков Суворову приходилось командовать и большими силами, с не меньшим успехом, но тогда его боевая система только формировалась. Первым уроком ее применения против реального врага, а не просто «партизан», стал Туртукай.

Шесть знамен, двенадцать пушек, десятки речных судов взяли победители. Туртукай был «выжжен, обращен в пепел и вконец разорен». Его население Суворов переправил на безопасный русский берег и ходатайствовал о «протекции Ее Императорского Величества» к этим невинным жертвам войны (Д I.490–495).

Победитель тщетно ждал на западном берегу ответного удара врага: «Неприятель не только мне не делает набегов, но ниже малейшего покушения открыть не отваживается, будучи приведен в несказанную робость удачливым нашим под Туртукаем поиском». Так и не дождавшись противника, Суворов отвел отряд за Дунай (Д I.496). Успешные рейды за Дунай Вейсмана, Потемкина и Суворова оказались тщетными: главные силы в наступление не пошли. Пытаясь хоть как-то усилить свои войска подкреплениями, Румянцев перенес форсирование Дуная на месяц. В начале июня Вейсман и Потемкин снова повели войска за Дунай, за ними планировалось наступление Румянцева. Суворов, который все время вел тщательную разведку и боролся с разведкой противника^{33} позже других, но все же получил приказ наступать.

Бурной ночью 17 июня 1773 г., болея тяжелейшей лихорадкой, от которой едва не умер^{34},[44]44
  При этом генерал не допускал обычных в армии массовых заболеваний солдат. При подозрении, что двое солдат заболели чумой, он установил карантин и не дал болезни распространиться (Д I.557).


[Закрыть] он нанес еще более мощный удар по обновленной и усиленной Туртукайской рати. 2,5 тысячи русских солдат наступали проверенным в прошлом бою новым строем: походными колоннами, имея приказ «идти на прорыв, выигрывая… хребет горы, нимало не останавливаясь, голова хвоста не ожидает!». По опыту первого поиска на Туртукай войска шли стандартными во время выдвижения войск 6-рядными колоннами, повзводно, с минимальным расстоянием между взводами и интервалом в 50 шагов между батальонами. Этот «пунктир» оказался удобен для сохранения строя при погрузке на суда, высадке, движения по берегу и в атаке.

Гениальное осмысление нового боевого строя, колонны, изобретение которого припишут впоследствии генералам революционной Франции, уже в диспозиции к атаке на Туртукай 17 июня превзошло все то, что изобрели французы. «Колонна будет одна», – указал Суворов, но этот единый строй был четко структурирован. Вся пехота была разделена на взводы в 6 рядов, которые «так переправляются на судах и пойдут быстро и мужественно на атаку взводной колонной», причем каждый взвод подкрепляет впереди идущий. Образовавшаяся единая колонна взводов состоит из 5 частей, побатальонно, со своими командирами, причем первый батальон, с гренадерами для штыковой атаки впереди, имеет перед собой россыпь егерей, а за последним, арьергардным, у которого также рота гренадер «в хвосте», россыпью действуют иррегулярные стрелки-арнауты.

Батальоны Астраханского, Копорского и Апшеронского пехотных полков подкреплялись сзади колонной кавалерии Ингерманландского карабинерного и двух казачьих полков, составивших 6-ю часть колонны и наступающих также с интервалом в 50 шагов. Спешенная конница должна была «действовать сама собой», не оглядываясь на пехоту, завершенность колонны которой Суворов специально (по его словам) обозначил «гренадерской ротой в хвосте». Но колонну спешенной, вооруженной мушкетами со штыками кавалерии также поддерживали огнем стрелки в рассыпном строю. Этих стрелков выделял батальон Фишера, отдельно оставленный «в арьергарде и резерве» наступающих частей.

Открыв новый боевой строй 9 мая 1773 г., Суворов перед атакой 17 июня четко сформулировал способ его боевого применения, при форсировании Дуная под прикрытием береговых батарей в три рейса, с пехотой впереди и кавалерией в конце. «Идти на прорыв, выигрывая прежний хребет горы, нимало не останавливаясь, голова хвоста не ожидает, он всегда в свое время поспеет, как прежний благополучный опыт доказал. Командиры частей колонны или разделений ни о чем не докладывают, но действуют сами собой с поспешностью и благоразумием». В случае сильных фланговых атак противника или удержания ими крепких укреплений командиры батальонов могли бросить на них одну или две роты, в крайнем случае – повести на них весь отряд. Но лучше отражать нападения огнем с крыльев колонны. Практически невозможно, писал Суворов, чтобы противник вклинился в «интервал марширующей колонны», да это было бы и бесполезно: «следующее отделение их тотчас выжмет». В заключение полководец нашел место в колонне для пушек. Две пушки без зарядных ящиков должны были переправляться в конце, с кавалерией, но, имея лошадей и двойное число артиллеристов, догнать колонну пехоты и стать во второй от головы отряд. Взяв хребет горы, для атаки на последний турецкий лагерь Суворов предусматривал возможность, сохраняя интервалы, развернуть колонну фронтом к Дунаю, построив в каре «с крыльев по одной только роте, но сильной». В этой атаке тяжелая кавалерия при поддержке казаков и авангард пехоты образует первую линию, два полка пехоты и кавалерией – вторую. Противника следует смести «к переправе на наш берег» и уничтожить, «если где кучка турок будет просить их аман (пощаду), то давать», убежавших недалеко преследовать кавалерией, а пехоте вновь построить колонну на хребте горы. Неприятельские суда и «артиллерию турецкую весьма всю в целости забрать с лафетами» (Д I.545).

Суворов прекрасно понимал революционность своего открытия. Сообщая И.П. Салтыкову о победе, он старался поменьше упоминать о неуставной колонне, описывая построения отрядов как каре. Колонны он, согласно уставу, описывал как походное построение, разворачиваемое для боя в каре. Колонну, которой майор Ребок атаковал турецкий лагерь, тот «своей командой построил». Суворов, всегда избегавший лжи, вовсе не кривил душой. Ведь в реляции Салтыкову он упомянул об удачной атаке в колонне, а в ходе боя действительно использовался и строй каре. Просто информировать начальство о ставке, которую он в диспозиции, данной командирам отрядов, сделал на новый строй, было не обязательно (Д I.550).

Итак, выдвигающиеся войска Суворов описал начальству как каре. Войско, по его словам, включало авангард (2 роты гренадер стрелки), «каре из четырех мушкетерских рот при господине полковнике Батурине», «второй каре из четырех же Астраханского пехотного полку рот и двухсот нынешних рекрут Копорского пехотного полка при господине секунд-майоре графе Мелине», «третий каре Астраханского карабинерного полку спешенных триста двадцать карабинер с пехотными ружьями со штыками при… полковнике князе Мещерском», наконец, фланговый отряд казаков и арнаутов и небольшой резерв. Суворов уточняет, что «выйдя на вражеский берег, сделал колонны в шесть рядов». Войска на вражескую стрельбу «отвечали храброй молчаливостью и, тотчас пристав к берегу и построясь в колонны, вступили в поход и шли до самой крутизны горы».

Как всегда, позиции и силы врага были заранее тщательно разведаны. Авангард майора Ребока в колонне, с россыпью егерей, сбил врага с горы, но оба «каре» подошли и… построились на хребте в каре. Ребок с двумя гренадерскими, тремя мушкетерскими ротами и 49-ю стрелками в жесточайшем бою взял турецкий лагерь атакой в штыки, не названным строем. Вероятно, он действовал в колонне. Суворов пишет, что, когда лагерь был занят основными силами, «майор Ребок своей командой построил колонну в шесть рядов» и двинулся дальше. Пехотные части образовали один каре с резервом в середине, а спешенная кавалерия – второй каре.

Суворов был с этими построившимися в каре войсками, вероятно, он сам, по обстановке, дал привычную команду строиться в каре, когда единая колонна не сработала и войска завязли в противнике.

В последующих документах его понимание высоких боевых свойств колонны будет связано с необходимостью использовать сочетание всех эффективных видов построения: колонны, каре и линии, – в зависимости от ситуации (местности, характера и активности противника и т.п.). Превосходство суворовской концепции над французской системой, сделавшей колонну главной ударной силой вследствие плохой обученности революционных войск, вытекало из того факта, что его солдаты «в тонкость» понимали все боевые построения и могли по знакомым командам мгновенно менять строй на более полезный здесь и сейчас.