Текст книги "Хватай Иловайского!"

Автор книги: Андрей Белянин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Свой резон в этом, пожалуй, был. Мясник-патологоанатом действительно мог да и был обязан по роду своей профессии разбираться в дефектах мяса и знать различные способы избавления своего продукта от пятен, запахов и прочих признаков нетоварного вида. Хотя, как по мне, так они тут в основном «нетоварный вид» и жрут. Трупоеды сплошь, вон моих упырей, Моню и Шлёму, проще три раза расстрелять, чем один раз умыться заставить. А в остальном милейшие ребятки, как помните…

– Сам-то Павлушечка сейчас в городе?

– Нэ знаю, – раздражённо фыркнул отец Григорий. – Разве я сторож брату маему? Да и какой он мине брат, падлец он, таких рэзать надо…

– Не могу не согласиться. – Я взялся за ручку двери и сдвинул засов. – Пойду склоню этого гиппопотамуса к сотрудничеству.

– Кинжал вазьми, да!

– Лучше шашку кавказскую, – после секундного размышления попросил я.

– Будет тебе шашка. – Грузинский батюшка сбегал за алтарь (у него там военный склад) и торжественно вручил мне боевой клинок, утопленный в ножнах.

Я вытаращил глаза. Чёрные ножны, покрытые кожей козла, с обычным железным прибором, удивительно лёгкая шашка, уходящая по рукоять, так что наружу торчала лишь головка из коричневого буйволиного рога. Я вытянул клинок – идеальный отвес, два дола, никаких украшений, гнётся, как лоза, и весом меньше сапога! Отродясь не предполагал, что оружие может быть таким лёгким, острым и певучим. Я взмахнул разок-другой и вдруг понял, что этой шашки отцу Григорию уже не видать как своих ушей! Даже более того, уши он ещё может отрезать и рассмотреть, а такое чудо я ему нипочём назад не верну.

– Черкесская, из дамасской стали, а ковалась у нас, в дагестанских горах, – подталкивая меня в спину, пояснял грузинский батюшка. – Лучшее оружие абрека! В темноте словно кривая палка, да… А как рубит, как рубит! Три галавы подряд снэсёт и не заметит! А ещё ей бритца можно, по дэреву вырезать, капусту рубить и вабще на кухне многое-разное. Но ты иди давай, с Павлушечкой пагавари, всё реши, а потом я тебя сам найду. Ты мне долг чести вэрнёшь, украдёшь девицу Ефросинью, да?!

– Ну, насчёт девицы я бы не загадывал. Судя по возрасту, она уже раз пять как честная вдова и…

– Слушай, по мелочам нэ надо цеплятца, э?!

– Ладно, понял, не буду, сваливаю…

– И нэ вздумай там памереть, пока мне невесту нэ украл. Абижусь! – неслось мне вслед, когда я широким шагом уходил от нечистого храма.

– И в мыслях не было, отец Григорий!

Хотя, конечно, для упёртого самоубийцы Оборотный город – замечательнейшее место, всесторонне отвечающее любым чаяньям расставания с этим бренным миром. Тут же каждый встречный-поперечный так и норовит запустить вам клыки в горло, шило в бок или парализующее заклинание в спину. Мигу не пройдёт – съедят с потрохами и добавки попросят. Вот как сейчас…

Мне не дали спокойно прогуляться и пяти минут, как вслед увязались три быкообразных сельских людоеда с могучими ручищами по локоть в крови и нагловато-бесцеремонными небритыми мордами. Ну, это если смотреть волшебным зрением, а при обычном человеческом взгляде – так просто три ухоженных дородных рыбопромышленника в опрятной одёжке, идущие до дому с Нижегородской ярмарки. Такие бросаются кучей, ломают шею на раз и жрут на том же месте, где словили. Поэтому лучше начать первым.

– А что, братцы, мазохисты есть? – резко оборачиваясь, на всякий случай уточнил я.

– Ну, допустим, – осторожно переглянулись двое из трёх. – Только тебе зачем?

– К Павлушечке в мясную лавку спешу. Тот, кто меня туда на своём горбу быстрее всех дотащит, получит сапогом по ушам, кулаком в лоб и коленом в печень!

– И только-то…

– Могу ещё шашкой плашмя отшлёпать, – весомо добавил я.

– А в чём засада? – подозрительно переглянулись они.

– Ещё не придумал, – пришлось сознаться мне.

Купцы ещё с полминутки посовещались, кося в мою сторону недобрыми взглядами.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Я знаю, Иловайский энто.

– Чё, сам?

– Нет, блин, ксерокопия!

– Тады хреново…

– А то…

– И чё, может, сами тут его и того?

– Чего того?! Да он самой Хозяйки полюбовник!

– Да ну?!

– Вот те и ну…

– Тады я ещё жить хочу…

– Стопорись, братва, решаем, кто сёдня мазохистит. Может, хоть остальных не тронет?

– Определились уже? А то у меня время. – Я выразительно похлопал по рукояти шашки отца Григория.

Троица мигом выдвинула вперёд самого здорового. Похоже, несмотря на внешнюю уверенность и понт, парни на самом деле не очень-то представляли себе, что такое «мазохизм». А я знал, мне Катенька рассказывала…

– Так нам, стало быть, меж собой подраться?

– Не обязательно.

– Дык традиция же? Говорят, от дурного сглазу помогает.

– Ну, если только сами настаиваете, – великодушно разрешил я, влезая на плечи рослого людоеда. Вот вроде и не радость на вонючей да немытой шее ездить, а всё-таки быстрее и безопасней. С последним, впрочем, всё оказалось не так просто. Ибо нет мерила хмелю человеческому, а уж нечеловеческому…

Ей-богу, я и проехать-то успел не больше квартала, как из-за угла высыпала тёплая компания пьяных студентов. И не какая-нибудь вшивая интеллигенция в очочках с гуманитарного факультету, дудки мне! Улицу перекрыли примерно двадцать бесов военного училища! Будущие охранники арок, с молоком педагогов и наставников впитавшие незабвенный девиз «гаси Иловайского!». Мало того что это у них практически утренняя молитва, так они до кучи были ещё и нетрезвые…

– Гля, унтера, это что за гангрена в лампасах по нашей улице на честном купечестве разъезжает?

Вопрос был настолько риторический, что с правильным ответом не ошибся никто:

– Иловай-ски-ий!!!

Если бы здесь водились голуби, то они бы вспорхнули с крыш. А так только черепица кое-где посыпалась от дружного вопля души. Я, не раздумывая, дал шпоры вурдалаку под бока. Здоровяк аж всхлипнул от наслаждения и грудью рванул вперёд. Похоже, этот всё-таки знает, что такое мазохизм…

– Уря-а-а! – Разношёрстная волна ярких морских, пехотных, кавалерийских и артиллерийских мундирчиков кинулась на нас в единодушном порыве.

Рубить я никого не хотел, они ж безоружные, да и дурные, жалко… Так, дал на скаку по мордам двум-трём самым активным, а потом они завалили моего потного «скакуна». Мелкие, шустрые, храбрые до дури – чего им терять, верно? Я-то ещё вовремя спрыгнул с шеи рыбопромышленника и под шумок двинул себе за угол, пока выпускники строевых училищ старательно выбивали пыль из вурдалака. Причём он тоже спуску не давал, а от боли так просто млел. Короче, наслаждались все, я, как понимаете, был просто лишним. Поэтому до мясной лавки главного людоеда-патологоанатома добрался размеренным шагом, не срываясь на бег, а так, с расстановочкой, чтоб никого не провоцировать на погоню.

– Павлушечка? – Я осторожно толкнул дверь мясной лавки и прижал её ближайшим булыжником – иначе там, внутри, не продохнуть.

– Чего надо, человече? – Над прилавком нависла потная туша лысого, голого интеллигента весом в пятнадцать пудов. Маленькие глазки цепко ощупали мою новую шашку. Значит, сразу не бросится, забоится…

– Дело есть, – без обиняков начал я. – Хочу знать, как у живых людей жёлтые пятна на руках появляются.

– Мементо мори, – буркнул он, повернувшись ко мне спиной.

– Это понятно. Казак и без того никогда о смерти не забывает, она у нас с рождения за плечами стоит. А всё-таки пятна-то отчего?

– Такие? – Вместо ответа он кинул через прилавок отрубленную кисть человеческой руки.

– Нет, – мужественно преодолев тошноту, пригляделся я. – У этой пятна какие-то зеленоватые, а мне насчёт жёлтых консультация нужна…

– Консультация, говоришь? Сиречь по-простому в совете да поучении нуждаешься. А чем платить будешь, казаче?

– Не получу ответа – зарублю!

– Иловайский, – укоризненно погрозил мне сосискообразным пальцем голый мясник, – таковой противозаконный поступок более приличествовал бы вашему дяде, Василь Дмитревич крут на расправу и дважды вопросов не задаёт, но вы, молодой человек, дитя иной эпохи и иных формаций! Вам сие должно быть стыдно…

– Ах так… – Я в один миг выхватил взвизгнувший клинок, приложив острие шашки к средней из трёх жировых складок его горла.

Павлушечка даже не моргнул, лишь по-детски удивлённо вскинул белёсые брови.

– И что же дальше, казаче? Убьёшь меня и уйдёшь, не получив ответа?

– Жить захочешь – ответишь!

– O tempora! O mores! – печально вздохнул людоед и, уставившись на меня, просто стал ждать. Да-да, ничего не делая, даже не потянувшись к торчащему за поясом мясницкому ножу или лежащему на плахе топору. Он чуть прикрыл глаза, сложил грязные руки на груди и лишь, может, самую чуточку отодвинул кадык от моей шашки. Не более.

– Ёшкин дрын тебе в материнскую плату! – с чувством выругался я, бросая клинок обратно в ножны. – Ладно, твоя взяла. Чего хочешь?

– Любви, сочувствия, понимания…

– Что?!! – Я вновь схватился за рукоять, и на этот раз у Павлушечки сдали нервы.

– Да на! Бей! Убивай, руби, режь меня, аки Навуходоносор детей фараоновых! А только сердцу не прикажешь…

– Какому сердцу? Окстись, дядя!

– Моему сердцу! Или ты, казаче, думаешь, раз я мясом людским промышляю, так у меня и сердца нет?! – продолжал орать этот голый боров, пытаясь перелезть через прилавок.

О, лучше б он его просто обошёл, потому как замызганный кожаный передник от поднятия могучего бедра бесстыже задрался, демонстрируя…

– Ты куда уставился, Иловайский?

– Забыл, как это называется по-латыни, а без латыни пальцем тыкать неудобно, – отступая, признал я, и Павлушечка покраснел так густо, что это было видно даже сквозь толстый слой грязи и жира на его, с позволения сказать, лице.

Он натужно убрал ногу, смущённо оправил передник и, откашлявшись в кулак, поманил меня пальцем. Я осторожно подошёл.

– Дверь прикрой.

– Ни за что.

– Разговор есть, прикрой, человече.

В голосе мясника-патологоанатома засквозили неведомые доселе просительные нотки. Отказать в повторной просьбе я уже не смог.

– Садись. – Он кивком головы указал мне на плаху.

– Стоя информация лучше усваивается, – твёрдо отказался я. – Поэтому и приказы зачитываются перед строем, а не перед казаками на завалинках…

– Логика имеет место быть, – грызя ноготь на мизинце, согласился мой собеседник. – Однако же у меня на миг создалось стойкое впечатление, что мы не поняли друг друга.

– Возможно.

– Тебе тоже показалось, что наш диалог лишён изящной конструктивности с лёгким налётом декаданса, присущего высокообразованным людям?

– В определённой мере.

Павлушечка смахнул слезу умиления. Во всём Оборотном городе он не находил никого для поддержания скромной интеллектуальной беседы в английском стиле. Не хватало разве что цейлонского чая в тонких чашечках, свежих сливок, крекеров и тостов с огурцом. По крайней мере, этим кормили в Лондоне нашего атамана Платова, и он завещал, чтобы впредь донцы подобную хрень в рот не брали…

– Тогда позволю себе вернуться к сути. У меня действительно имеет место быть некое любовное томление, но…

– Полагаю, не ко мне? – уже разок обжегшись на молоке, уточнил я.

– Нет, казаче, – потупил взор слонообразный работник ножа и топора. – Сердце моё бьётся в ритме латинской страсти лишь при виде одной знаменательной особы…

– Катеньки?!

– Оставь уже в покое свою ненаглядную чародейницу Медею, – впервые раздражённо поморщился мясник. – Вот уж воистину свет клином не сошёлся на восхваляемой тобой Немезиде! Это тебе данная Минерва благоволит, а меня пару раз так огнём облагодетельствовала, что едва яичницу не поджарила! А народец у нас сам знаешь какой… Им, пиплосам доверчивым, только дай жареное мясо почуять, вмиг сбегутся на запашок! Да и, по совести, какая им разница, кого жрать – товар из мясной лавки или самого продавца, ежели он самой Хозяйкою вкусно приготовлен…

– Тогда кто же та неприступная барышня, нанёсшая вам столь глубокую душевную рану?

– Кто же, как не красавица и шалунья Ефросинья-а-а…

– Кто?!! – обомлел я, поочерёдно прочищая указательным пальцем оба уха. – Это которая бабка Фрося, что ли?

– Кому бабка, а кому и… потенциальная невеста, соучредитель будущего семейного бизнеса, – обиженно надул пухлые губки голый людоед.

Я почувствовал, что теряю нить разговора в связи с его полной бесперспективностью. Чего с меня попросят за совет относительно жёлтых пятен, было уже понятно без разжёвывания. Но как я ему помогу, если уже обещался украсть вышеозначенную горбатую кровососку для пылкого грузина отца Григория? Он же мне нипочём не простит, если я сторону Павлушечки приму, да и слово казачье дадено. Может, его перед нечистью беззаконной держать и не столь обязательно, однако перед совестью своей же как оправдаешься?

Мне пришлось серьёзно помотать головой, вытрясая из неё все глупые мысли, вспоминая, зачем я здесь вообще и ради чего меня наш полковой лекарь отправил в Оборотный город. Здоровье наших казаков – первее всего! Поэтому… можно ведь и не врать, можно просто недоговаривать и не лезть со своей правдой-маткой куда не просят.

– Так что вы от меня хотите?

– Соучастия.

– Конкретнее, – осторожно уточнил я, не желая вовсе быть связанным и вторым словом.

– Казаче, – серьёзно повёл речь мясник-патологоанатом, – тебе нужен совет, а мне устройство личной жизни. Я ведь от тебя не ногу твою в сапоге на бульонный набор требую, согласись?

– Ещё конкретнее.

– Поговори с ней обо мне, уточни с присущей тебе деликатностью – как я ей? Не противен ли? Нравлюсь ли хоть на йоту? Готова ли связать со мной жизнь, делить взлёты и поражения, постель и стол, работу и удовольствия?

– Да, у вашей братии постель и стол вполне совместимы, – морща лоб, задумался я. – А не схарчите друг друга?

– Обижаешь, человече… Ну даже если схарчим, так полюбовно же!

И ведь с этим тоже не поспоришь. Вопроса выбора передо мной уже не стояло: преодолев естественную брезгливость, я пожал его протянутую ладонь. Руку потом пришлось оттирать о шаровары, а их сегодня же вечером в стирку!

Удовлетворённый людоед мигом панибратски наклонился ко мне и быстро зашептал:

– Пятна жёлтые, кои трое суток не болят и не чешутся, возникают на коже человеческой, ежели оную чумчара лизнул! Нежно и с расстановкою…

Я хмуро кивнул: пока всё совпадало со словами того же отца Григория. Им же никому с первого раза верить нельзя, всегда перепроверяй, иначе долго не проживёшь.

– Как излечить?

– Как обычно, берёшь руку или ногу, рубишь порционно, а потом в марганцево-калиевом растворе день подержи, да ещё ночь в отваре коры дубовой. Наутро торгуй смело, никто ничего не почует…

– Ах ты, морда вредительская, – вспыхнул я, хватая его за ухо.

– Общество охраны прав потребителей? Прости, человече, не знал, больше не буду-у…

– Какие потребители?! Ты чего мне тут заливаешь о том, как с мяса пятна убрать, мне живых хлопцев от этой заразы избавить надо!

– Живых? – не поверил он. – А про живых я и не в курсе, соответствующего образования не имею. Да и aquila non captat muscas. [1]1
  орел не ловит мух (лат.).


[Закрыть]Всё равно они через три дня в чумчар перекинутся…

– Убью.

– За что?

– Просто так. Хоть нервы успокою.

Павлушечка умный, он отвечать не стал. Послушно склонил голову на прилавок и зажмурился в ожидании неминуемой смерти. Естественно, после этого убить его я уже не мог…

– Чёрт с тобой, живи. Что делать посоветуешь, к кому обратиться?

– Ты бы, казаче, к Вдовцу заглянуть попробовал. Всё ж таки он у нас по ядам главный специалист, а чумчарская слюна яд и есть.

– Разумный вариант, – вынужденно признал я.

Вынужденно, это потому что общая концепция правильная: кто, кроме профессионального отравителя, так хорошо разбирается во всех видах отравляющих веществ? А уж кабатчик Вдовец на этом деле собаку съел! И не одну… Напрягало другое. Тот немаловажный факт, что от мясной лавки до кабака путь неблизкий, а желающие нетерпеливо толкутся за дверями, прекрасно понимая, что рано или поздно, а вылезти мне придётся.

– Запасной выход есть?

– Только через коптильню.

– Это как?

Павлушечка кивком предложил мне пройти за прилавок, в смежную комнату. Коптильня представляла собой небольшое кирпичное помещение с тремя рядами металлических цепей, на которых связками готовился «товар». Благо на данный момент она пустовала, но въевшийся в стены запах горелых опилок и бьющая в нос горечь человеческой плоти сводили с ума. Пристрелить бы гада, да ведь другой гад ту же лавочку откроет – зло на Руси одним махом не искореняется. Хотя если по чуть-чуть и начать прямо сегодня…

– Казаче, путь наверх через трубу, – моментально понял мои мысли Павлушечка и, захлопнув железную дверь с той стороны, прижал её всей тушей. Тоже жить хочет…

Я постарался дышать через раз, чтобы не хлопнуться в обморок от запахов, и, разглядев в углу небольшую ржавую лестницу, быстро полез наверх. Через минуту уже был на чердаке, а оттуда легко выбрался на крышу. Карабкался осторожно: во-первых, черепица худо держится, во-вторых, внизу меня действительно ждали. Традиционную драку народ провёл со всяческим старанием, грех жаловаться, но все, кто ещё мог худо-бедно-кособоко стоять на ногах, мстительно ждали явления моей светлости. Ну их, перетопчутся, мы в обход, крышами пойдём…

– Надо бы с самого начала Катеньке весточку дать, – бормотал я, осторожно прыгая с одного карниза на другой. – Без Хозяйкиного разрешения кто тут на меня зубом цыкнуть посмеет? А уж разлюбезная моя ласточка в обиду не даст, она бы одним тоном приказным того же отца Григория, да Павлушечку, да Вдовца перед воротами поставила и ответа потребовала. Но мы же казаки, мы лёгких путей не ищем, нам бы хоть и голову свернуть, зато сами! Без спросу! Мы ж страсть какие самостоятельные! Вот я, например…

Чего там «например», мне в порыве самобичевания додумать не удалось. Элегантно, как лесной олень, перепрыгнув пятую или шестую крышу, я вдруг неожиданно понял, что кушать надо меньше, потому что тяжёлый… и, проломив кровлю, рухнул вниз всем весом, падая во что-то белое, пенное, с кучей брызг и мата. Но что страшнее всего, так это…

– Иловайский? – вытаращилась на меня обиженная красотка с круглыми глазами, сидящая в противоположном конце ванны…

– Да, – не стал отнекиваться я, старательно отводя взгляд от её блестящих прелестей. – Простите, что вот так, запросто, без приглашения. А с кем имею честь?

– Ещё не имеете…

– Я не в этом смысле, сударыня!

– Но я не против. – Прелестница чарующе улыбнулась мне и встала во весь рост.

Ох ты ж, небеса в алмазах, водка в хрусталях! Я чуть было не выпрыгнул из ванны, да поскользнулся…

– Неужели не нравлюсь? – надула губки стройная девица с великолепной грудью, чудной талией и… полной козлоногостью от пояса до копыт. Сатиресса греческая! (Вот почему я её волшебным зрением не разглядел.) Получеловек-полукоза, чудо языческой природы и античного литературного вымысла. Хотя какой уж тут, к лешему, вымысел, раз она передо мной стоит и даже ладошками не прикрывается…

– Прохор, – тихо взвыл я, вспомнив, чем славились сатиры, – забери меня отсюда, пожалуйста-а…

– Хочу! – твёрдо решила рогатая красавица и с горловым мемеканьем кинулась на меня, распахивая сладострастные объятия.

Я вовремя успел поджать ноги и сдвоенным ударом в живот отправить похотливую самку козла в стену. Увы, её это только раззадорило…

– М-ме-э, мо-ой! Хочу! Хвала Афродите!

Второй раз меня спасло то, что, обегая ванну, дева зацепилась копытом за мою кабардинскую шашку. С одной стороны, удачно, потому как стукнулась затылком о табуретку и уронила себе на голову греческую амфору. С другой – очень неудачно, так как в ярости она та-а-ак врезала копытом по ванне, что несчастная посудина выпрыгнула в окно! Разумеется, я её, ванну, покинуть не успел…

Потом мы грохнулись на булыжники, и эта кастрюля эмалированная мягко заскользила по мыльной воде вниз по улице, боевым фрегатом резво набирая скорость! Ошарашенная нечисть только и успевала увёртываться с нашей трассы…

– Кто в психушке банный день объявил? У вас больной смылся-а!

– Эй, казачок, казачок! Ты мылом не поделишься? А то верёвку для мужа я давно припасла…

– Иловайский, погодь! Я тоже за ванной сбегаю, наперегонки махнём! Ежели чё, дак я и в тазу могу, есть у меня один, для бритья, антикварная вещь, из испанского дурдома…

Троих нерасторопных чертей я сбил к их же бабушкам. Одного мелкого бесёнка выловил из своей же ванны на повороте – мерзавец решил искупаться и покататься за один раз, типа халява. Ещё одна старая калоша с кривым носом цвета болгарского перца зацепила меня за борт клюкой и, счастливо визжа, пересчитала задницей все булыжники на два квартала.

Каким чудом меня вынесло на улицу к питейному заведению Вдовца – ума не приложу. Исключительно по воле Божьей, заступничеству Николая-угодника и непоследовательному казачьему счастью! Из-за угла левого здания, на перекрёстке, вышел пошатывающийся пьяный ёж размером с крупного медведя, на нём я и затормозил. То есть врезался ему в бочину так, что меня выбросило носом вперёд к ступеням полуподвального кабака, а его, ежа в смысле, накрыло ванной! Ну что ж, ничего так проехался, с ветерком и приключениями…

– Здорово дневали, хозяева! – громко поприветствовал я честную публику, обтекая струйками на пороге.

Неторопливый Вдовец едва заметно кивнул в знак приветствия, а четверо клиентов мигом взялись за ножи и оскалили зубы.

– Водки! – бесстрашно произнёс я заветную фразу.

Глаза сразу потухли, злобный рык угас в глотках, скрюченные пальцы разжались, а засапожная сталь вновь укрылась под голенищем: всё, раз заказал выпивку, то уже не жертва, а клиент. Обидеть клиента Вдовец не позволит никому, а желающих с ним поспорить обычно хоронят здесь же, в подвале, под дубовой барной стойкой.

– Добро пожаловать-с! Давненько не были в наших краях, хорунжий.

– Благодарствую. – Я двумя пальцами приподнял стопку водки с медного подноса. – Всё как-то не с руки, дела, заботы, служба… Ваше здоровье!

– Чем закусывать будете-с?

– Рукавчиком занюхаю, – прокашлялся я, пряча выступившие слёзы, водка у Вдовца была царская! – А ведь я к вам по делу. Не откажите советом помочь…

Кабатчик, многозначительно покосившись на других пьянчуг, налил мне вторую стопку, придвинул и вопросительно кивнул.

– Тут такая тема, мне нужна профессиональная консультация по ядам. Или, что вернее, по противоядиям. Не далее как сегодня утром у нас наверху, в полку, стали твориться странные вещи…

Вдовец смахнул полотенцем пыль со стойки, перекинул его через локоть и внимательно слушал. Я начал с начала: с визита нашего лекаря Фёдора Наумовича, моего посещения отца Георгия, последующего похода в мясную лавку к Павлушечке – и плавно вывел причину, по которой без помощи хозяина кабака мне уже никак не обойтись. Меня никто не перебивал, даже завсегдатаи с сочувствием прислушивались к рассказу. Видимо, опасная перспектива преображения донских станичников в беззаконных чумчар даже здесь никого не радовала. Когда я закончил, Вдовец демонстративно выплеснул содержимое моей рюмки на пол и выставил мне новую. Третья, нечётная, можно пить, не отравит. Пью.

– Дело серьёзное-с. Нам и тут от чумчарских набегов покою нет. А ежели у вас там весь полк казачий чумчарами обернётся, так они всю волость выгрызут-с, а мы с голоду по миру пойдём-с…

Пьяницы сурово покивали носами в тарелки с чем-то рискованно пахнущим и углубились в тихий спор относительно расчёта чётного или нечётного количества рюмок у них на столиках. Результат не сходился, а это ощутимо накаляло обстановку…

– Так как?

– Водка бесплатно, за счёт-с заведения.

– А совет?

Кабатчик задумался, мечтательно обводя взглядом помещение. Я терпеливо ждал. Вдовец вперился в потолок и заговорил, словно бы меня и не было рядом…

– Уж сколько лет один-с да один-с. А предприятие, оно не только вложений требует, ему и креатив-с требуется, и новшества разные, и чистота с уютом. Женской руки не хватает-с.

– И? – с ужасом ожидая неминуемого, выдохнул я.

– Есть тут одна-с. Фросей зовут. Женщина зрелая, не взбалмошная, детство в одном месте не играет-с. С ней и ищу серьёзности отношений.

Всё. Мне оставалось лишь мысленно посыпать голову пеплом, попросить прощения у отца Григория и Павлушечки, а потом бесстыднейшим образом улыбнуться Вдовцу, первым предлагая свои услуги.

– Ну, вообще-то мы с бабк… с девиц… с госпожой Фросей довольно близко знакомы. Можно сказать, друзья. Так что если позволите откомандироваться с разведкой боем и выяснением ваших перспектив в этом щекотливом деле, то, быть может…

– Согласен-с! – Кабатчик жёстко пожал мою руку. В его глазах мелькнула тихая слеза…

– Так какое противоядие от слюны чумчары? – Я потрепал его за рукав.

– Кровь.

– Какая кровь?

– Чумчарская.

– Ясно. – Я принялся пересчитывать по пальцам порядок действий. – Найти чумчару, поймать, убить, выкачать кровь и…

– По одному глотку три раза в день-с, – поддакнул кабатчик. – Можно водкой запивать, можно разводить в чае, всё одно – сработает-с.

– Хлопцы вряд ли согласятся…

– Увы, у них выбор невелик-с. – Хозяин заведения вновь было взялся за бутылку, но я накрыл стопку ладонью.

– Благодарствуем, но мне на сегодня довольно. Спешу.

– Уверен, хорунжий?

– Да. За совет спасибо огромное. Слово сдержу. Чумчар в наших краях порою как грязи под ногтями. Если на живца брать, то, думаю, с дюжину всем полком как-нибудь отловим.

– Речь не об этом-с. – Вдовец кинул выразительный взгляд на дверь. – Куда ж ты отсюда пойдёшь, если тебя там столько народу дожидается-с?

Я оттопырил левое ухо. Да, судя по шуму, отдельным выкрикам и топоту ног, моего светлого явления дожидалась добрая треть горожан. Добрая – это в смысле массовости, в Оборотном все недобрые – это первое правило поведения и существования. Вон вроде те же Моня и Шлёма мне давным-давно как друзья закадычные, а всё равно на шею мою тайком облизываются…

– С шашкой-то пробьюсь, прорублюсь легче лёгкого! – наигранно воскликнул я, подбадривая больше самого себя, ибо Вдовца хрен обманешь. Кабатчики, они в человеческой психологии лучше врачей разбираются, им даже больше верить стоит…

– Погоди, – остановил он меня и сам взялся за дверную ручку. – Что-то стихло всё, не к добру-с…

Но прежде чем он распахнул дверь, снаружи ударил ураганный ветер с такой силой, что нехилого кабатчика просто отбросило за барную стойку. Посыпались бутылки, раздался хруст ломаемой мебели, пьяницы кинулись прятаться под стол, а над городом забушевал стотысячно усиленный динамиками рёв разгневанной Хозяйки:

– И-ло-вай-ски-и-ий!!!

Я молча перекрестился, потому как в голосе Катеньки звучали отнюдь не самые приветственные нотки. Скорее она хотела меня видеть, чтобы убить собственноручно… Да за что ж? Что я такого сделал-то, господи…

– И-ло-вай-ски-и-ий! Выходи, хуже буде-э-эт!

Куда уж хуже, каменное здание стало скрипеть и пошатываться. С потолка посыпалась извёстка, пол в подвале ходил ходуном, а перепуганные завсегдатаи, хватая катающиеся по половицам бутылки, быстро пили из горла, уже не деля на чётные и нечётные – всё одно помирать…

– И-ло-вай-ски-и-ий!!!

– Да иду я, иду! Чего сразу в крик-то? – буркнул я себе под нос, и буря прекратилась в тот же миг, словно по волшебству. Тишина повисла, как в церкви – мягкая, душевная, благостная…

– Шёл бы ты отсюда, хорунжий-с, – вежливо попросили меня из-за барной стойки.

Я понимающе кивнул, не обиделся, осторожно положил у порога две копейки медью как чаевые и на цыпочках покинул разгромленное здание.

Картина, явившаяся моему взору на улице, была не менее величественна: поваленные фонарные столбы, покосившиеся балконы, лежащая пластами и боящаяся поднять голову нечисть, бормочущая сквозь зубы то ли хвалу милостивой матушке Хозяйке, то ли проклятия её полюбовнику в лампасах. Ибо как же тихо да ладно они все тут жили, пока его (меня то есть) нелёгкая на горбу не доставила…

– Ну что могу сказать, граждане, – лавируя между рядами чертей, бесов, упырей, колдунов, оборотней и ведьм, объяснялся я. – Будет время, извинюсь. А сейчас не могу, не серчайте, сама Хозяйка меня на правёж требует! Или мне ещё тут чуток с вами поболтать, а она подождёт, да?

Если кто и хотел за всё со мной посчитаться, то разумно перевёл планы мести на следующий месяц. Вот так-то лучше… Я горделиво шёл по свежепотрёпанному городу, и – вы не поверите! – ко мне в первый раз никто не пытался пристать. Не то чтобы там напасть, а вообще хотя бы поздороваться или улыбнуться издалека, помахивая ручкой. Нет, все куда-то попрятались, прижупились, втиснулись во все щели и даже косить в мою сторону не пытались. Ажно неудобно даже…

Не забыть бы спросить у красы ненаглядной: каким чудом техники она такие торнадо в городе устраивает? Полезнейшая вещь, если вдуматься. Да умей мы такое, будущую польскую кампанию можно было бы и не начинать: пустил один ураган на Варшаву, другой на Краков – и пошла высокомерная шляхта сдаваться стройными полками…

 
Полно вам, снежочки, на сырой земле лежать.
Полно вам, казаченьки, горе горевать, —
 

безмятежно напевал я, идя через широкую площадь к железным воротам двухэтажного дворца правительницы Оборотного города. Или, как здесь принято по-простому, без чинов, к самой Хозяйке! Первое, что бросилось в глаза, так это коленопреклонённая фигура бабки Фроси под бдительным прицелом медных львиных голов. Как они могут плевать направленной струёй огня на сто шагов вперёд – на своей шкуре лучше не испытывать…

– Стоямба, Илюха! – довольно жёстко остановил меня Катенькин рык. – Судить тебя, кобеля, буду по всей суровости военного времени. То есть моего сегодняшнего настроения!

Хм… это ещё что за чудеса ревности? Отродясь я кобелём не был. Ну, отметился на сеновалах по молодости лет, так не на каждой же юбке. Если уж кого и звать консультантом по деликатным вопросам, так это дядюшку моего, Василия Дмитриевича. Он и в седых годах любовные стишки пишет, перед губернаторской дочкой усы крутит, кобелируя напропалую… А я-то при чём?

– Молчишь, развратник?! Не хочешь говорить без адвоката? И правильно. Вот только пасть раскрой, и всё! Одно слово в своё оправдание, и нет тебе прощения, понял? Кивни.

Я пожал плечами. Медные львы недовольно рыкнули в мою сторону. Пришлось кивнуть.

– А теперь слушай сюда, – грозно продолжала неутомимая Катенька самым прокурорским тоном. – Итак, прямо сейчас невинная дева Ефросинья, именуемая в дальнейшем как бабка Фрося, утверждает, что не далее как сегодняшним утром ты встретил её у одинокой берёзы, где и склонил уговорами к безудержному сексу. Было такое? Было, говорю?! В глаза смотреть! Тьфу, львам в морды! Говори, было?!

Я медленно обернулся к замершей столбом пожилой людоедке, покачал головой, потом повернулся к медным львам и демонстративно покрутил пальцем у виска. Большего бреда мне до сих пор слышать не доводилось…